Сенька

      Он не вышел — появился. Словно из трещины в воздухе, из провала между шуткой и кощунством. Воланд стоял в центре сцены, как человек, который всё уже знает. И про долги солидного дельца, сидящего рядом с женой в дорогущей шубе, купленной не им, и про веснушчатого мальчишку, что сегодня обманул кондуктора. И даже про мысль о большом кухонном ноже, которую молодая девушка с тонким обручальным кольцом на пальце и плохо замазанном синяком на лице пыталась заглушить аплодисментами.       Актёр был красив той магнетической красотой, что охватывает не только внешность, но пропитывает всю его сущность, раскрывается бесконечно, как множество Мандельброта. Глаза светлые, почти стальные не бегали по залу, а всматривались в лица точечно, вынуждая «избранных» краснеть. Голос низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой, говорил неспешно, но каждое слово звучало, будто вымеренное циркулем – чётко, остро.       — Что ж, начнём, — проговорил он, чуть откинув голову назад, тёмные локоны подпрыгнули и послушными волнами легли обратно, — Раз уж вы пришли… значит, готовы.       Он не шёл — скользил. Плащ чёрным водопадом струился с широких плеч, растекался по полу. Он приближался к самому краю сцены и неторопливо оглядывал зал.       Все понимали – это просто инсценированный фрагмент из общеизвестного произведения, более того, сильно переиначенный автором, и всё же, каждый, включая немногих присутствующих детей замолчал и с замиранием сердца смотрел на высокую фигуру.       — Признаться, я немного устал от вечных разговоров о морали. Вот вы, например, — он указал на первого попавшегося мужчину в зале, — Вы разве никогда не крали чужую жизнь во сне? Ни разу не хотели чужую женщину, чужую свободу?       Раздалось неуверенное покашливание, артист театрально ахнул, прикрывая рот рукой.       - Моя оплошность, прошу простить. Вы - женщина, а стало быть, к вам это не относится. Или...?       По части зала пронёсся приглушённый гул, другая часть упорно молчала – понимать такое опасно.       Он выдержал паузу. А потом улыбнулся. Это была улыбка судьи, что уже знает о признании вины, но ждёт, пока подсудимый сам вынесет себе приговор. Или налоговика, что выдаёт штраф плательщику, просвечивая взглядом его пустой дырявый кошелёк.       В зале стало тихо.       — Люди… — Воланд прикрыл глаза, — Вы всё время говорите, что хотите правды. Но едва она выходит на сцену, — он медленно обвёл свою фигуру многозначительным жестом, по залу прокатилась волна смеха, — Вы хватаете её за подол, как нищие, а потом жалуетесь, что вас обсчитали. Не понимаете, о чём я, да? – снова смех, - Вот этот юноша точно не понимает, - он кивнул парню на первом ряду и элегантно взмахнул плащом, - Ты ждёшь Бегемота? Нет его тут! Смотри лучше сюда!       Воланд взмахнул рукой, что-то на потолке хлопнуло, и на зрителей посыпались бумажные рубли.       Никто не ожидал подобного. А те, кто всё же надеялся на воссоздание сцены точь-в-точь, рассчитывал максимум на бутафорию. Однако, с потолка прямо в руки поражённых зрителей сыпались настоящие рублёвые купюры. Разумеется, их было не так много, около трёх тысяч, но более чем достаточно для того, чтобы начался хаос.       Пока деньги медленно кружились в воздухе, артист не опускал руку, смотрел прямо в центр зала огненным взглядом и широко улыбался. Афиша спектакля предупреждала, что на премьере будет перформанс. Не понятно только, осознавал ли режиссёр, что перформансом станут вовсе не деньги?       Воланд смеялся беззвучно, с лёгким дрожанием плеч. Смех был не заразительным, а пугающим, зловещим и, одновременно, завораживающим. Как у дьявола, который в курсе, чем закончится исповедь.       Оркестр сопровождал действие таким странным скрипичным фоном, что казалось, так звучит не музыка, а сама тишина.       Но Воланд не боялся тишины. Он ею пользовался как светом, музыкой или пламенем. Он продолжал играться с залом, настоящим – перед сценой, и инсценированным – на сцене позади себя. Мог замереть в тени кулисы, потом резко шагнуть в свет и выстрелить сумбурной фразой, как из пушки:       — Театр — зеркало. Мы просто забыли, куда его повернули.       Когда люди смеялись – актёры на сцене в их роли замирали с каменными лицами. Когда же зал затихал – массовка заходилась хохотом. Этот контраст вызывал противоречивые ощущения, зритель чувствовал себя уличённым во лжи, хотя сам не понимал – в какой. И было в этом нечто не театральное, а обнажающее, как будто каждому отдельному человеку давали не роль, а зеркало и спрашивали: «Узнаёшь?».       Порой артист вызывал кого-нибудь на сцену. В момент кульминации, Воланд взял молодого паренька из зала, поставил перед собой, бережно собрал в кулак его волосы левой рукой и отвёл назад голову. Тем временем в правой руке сверкнул кинжал и через секунду холодное лезвие скользнуло по тонкой шее, заливая кровью музыкантов в оркестровой яме.       Казалось бы, зрители должны видеть грань между реальностью и сценой, однако, актёр эту грань стирал напрочь. Ему помогали качественно поставленные эффекты, музыка, однако, он уверенно тянул внимание людей на себя, и те не успевали сообразить, что деньги летели из специального приспособления над их головами, а не от взмаха его руки. А наблюдая за диким, нечеловеческим взглядом не сомневались, что этот человек действительно перерезал бедолаге горло. Какой-то женщине в первых рядах даже стало плохо, ей передали воды.       Оркестр ворвался в густую тревожную тишину бурным танцевальным ритмом, массовка позади плясала, как сумасшедшая. Сохранялась иллюзия, что это – отражение зала в зеркале - те же бархатные кресла, похожая одежда, лица. Замершие в реальности - безумствующие в отражении.       Воланд стоял спокойно. Наблюдал. И только в самом конце, когда один из персонажей сорвался с места и закричал: «Мошенничество!», актёр резко развернулся, поднял трость вверх и сказал:             — Нет, господа. Это – жизнь! Просто честнее, чем вы привыкли.       Свет погас. Воланд исчез. А в зале ещё несколько секунд никто не дышал.       Актёр первой категории Арсений Сергеевич Попов появился в буфете в сценическом плаще, чем развеселил людей, на что, видимо, и рассчитывал. Игрался, в своей манере, совершенно не думая о делегации из государственных ведомств, попивающих горячий чай неподалёку.       Зрители приветствовали актёров, Арсений принимал цветы, хотя уже унёс со сцены целую охапку, улыбался женщинам. Когда режиссёр знакомил его с представителем министерства культуры, было слышно, как тот вынес ему предупреждение за показное расточительство, а подопечному – за пикантную шутку. Арсений обворожительно улыбнулся, приложил руку к груди и медленно кивнул в знак извинения. Мужчина в пиджаке радушно протянул ему ладонь для рукопожатия.       Тогда на сцене, сейчас в толпе – Арсений сиял. Такой уверенный, вальяжный, притягательный – он всё же бросал смущённые, робкие взгляды в угол буфета на человека, для которого сиял в первую очередь. И встречая молчаливое восхищение в родных зелёных глазах – расцветал ещё сильнее.       Они обнимутся, обменяются искренними, но общими фразами, Арсений будет краснеть под гримом и опускать глаза, ведь никто из зрителей не смотрит на него с таким обожанием и нежностью.       Он попрощается с ним, сдержано кивнёт его жене, обнимет сына и улыбнётся дочке.       Потом будет пить с коллегами по сцене, сотрудниками госбезопасности, инструкторами по идеологии и культуре, перевоплощаться в разные образы для всеобщего веселья. Сыграет с кем-то из партийных в покер, выиграет и с невинным видом рассыпет карты из-под рукава, якобы случайно.       «Нет мне пощады, рвите на части, господа!».       Получит своё: «Каков прохвост!» и откланяется.       Из театра бегом помчится в маленькую квартирку в доме, где за три года так и не починили свет. Арсений не боится этой темноты, он жаждет поскорее оказаться в ней. В темноте, где его поймают сильные руки, придавят к двери. Где он - самый главный зритель, поцелует его так глубоко, чтоб аж дыханье спёрло.       Они войдут в квартиру… как войдут – ввалятся, путаясь в ногах, смеясь и прижимаясь друг к другу. Свет включать не будут, не успеют. Упадут на диван, а если не доберутся - то прямо на пол, громко хохоча и пихаясь.       Он будет целовать своего артиста, впитывать бешеную энергию его тела, разума, сердца, слушать его шёпот, ловить дыхание, смотреть в глаза, полные не просто восхищения - преклонения.       Он - тот единственный, кто заберётся под кожу, растворится в крови, кто вместо цветов бросит к его ногам своё сердце. Единственный, кто возьмёт на себя его боль. Единственный, кто сможет назвать его Сенькой.