Сенька

      «Колючий снег хлестал по плечам, пока мы возились с мешками. Спина болела нещадно, я давно уже не чувствовал свои плечи, а уж красные пальцы и вовсе цеплялись за грубую мешковину как-то автоматически.       Ноябрь выдался лютым, а мои ботинки оказались не приспособленными ко льду - я отбил себе все локти и колени, наворачиваясь на каждом углу. Ноги мерзли страшно. Однажды я даже добрался до толкучки на Сенном, пытался обменять бабушкины золотые серёжки на валенки, но кому сейчас нужны украшения…       - Антох, хорош, на сегодня всё! – крикнул Макар со стены и в два прыжка оказался рядом, - Успел сегодня поесть?       - Какой там…       Макар – дурак, как я мог успеть поесть, если работаю у этого театра почти с обеда? Тем более, что мы с ним буквально вчера стояли в очереди с утра и до самого вечера. Ничего, к голоду мы оба привыкли, зато завтра поедим за два дня.       - Как-то уж больно много народу… - проворчал он.       Действительно, вереница еле бредущих людей, с такими же, как у меня или Макара серыми лицами, тянулась к театру Музкомедии и исчезала в широких дверях.       - Да чёрт знает, видимо спектакль.       Я никогда не понимал театр. Два года назад, в седьмом классе, мне пришлось играть солдата. Нужно было естественно изобразить смерть от выстрела. Справиться-то я справился, но вот от сотрясения мозга отходил неделю. Нет уж, увольте. Мне хватало приключений на задницу, зачем изображать что-то ненастоящее?       - Зайдём, погреемся? – предложил Макар, - Может, там ещё и чай наливают?       Он был огромным, пусть и сильно похудел. Пухлые щёки опали, зато на них стала расти борода. Ну как борода – так, рыжие клочки. Я ему до жути завидовал. Мне – шестнадцать, ему – семнадцать. Не такая уж разница, но моя рожа остаётся гладкой, как у девчонки.       Мы зашли в театр. Половина зала пустовала, все сиденья разобрали на растопку. Даже остальную половину работникам приходилось отбивать. Хоть я и не понимал этого, упорство артистов вызывало… уважение, что ли. В нетопленых гримерках, забитых окнах, под слоем пыли от обваленной штукатурки они репетируют, тащатся сюда каждый день, но продолжают играть. Они держатся за свои стихи, поэмы, пьесы, музыку… Наверно, кого-то вся эта дребедень успокаивает, сближает. Я бы лучше поработал ещё часа два, авось, увеличили бы паёк.       Только вчера мы с Макаром тащили двух мёртвых женщин на фанере к санчасти мимо театра, а сейчас пьём горький бескарточный чай и ждём представления. Какая-то глупость. - Начинается! – пискнула девочка лет пяти позади нас в большой мужской шапке из лисьего меха.       Её держал на руках старик с лицом… Даже не лицом, а черепом, обтянутым сухой морщинистой кожей. Но чёрные слезящиеся глаза светились из-под красноватых век.       Тёмно-синий занавес медленно раздвинулся, спектакль начался. Уж и не вспомню названия пьесы, как обычно что-то про войну, героизм, молодых солдатиков, рвущихся на фронт. Такие истории трогали людей. Да что там, они трогали и меня, а Макара и подавно – он засматривался на мужчин в форме, завидовал, мечтал пойти на фронт.       Когда на сцену вышел главный артист… Не знаю, как ещё описать - появилось странное чувство, будто в животе что-то оборвалось.       - О, гляди! – хохотнул Макар, — Это же Сенька-буржуй!       - Ага…       Я тоже улыбнулся для виду. Два года назад мне, тупому второгоднику, было весело отвешивать щелбаны и измазывать мелом тихого одноклассника с безупречным поведением и оценками.       Родители Сеньки-буржуя словно нарочно делали всё, чтобы его дразнили в школе. Взять хотя бы белый бант поверх рубашки, красивый кожаный портфель, новые учебники – не из библиотеки, как у всех. Ну и цаца!       Однажды мы с мальчишками загнали Сеньку в угол и допытывались, правда ли, что его отец – «капиталистическая крыса». Я понятия не имел, откуда это выражение, до сих пор в толк не возьму, что оно значит. Просто повторял за остальными.       Он был похож на нахохлившегося воробья или на злобного котёнка – злился, но ничего не мог поделать. Макар тогда хохотал громче всех, потом схватил его портфель, вытряхнул оттуда ручки, тетрадки, книжки - и порезал своим перочинным ножом чересчур качественную кожу.       Я помню, как сильно испугался Сенька, а потом своим маленьким кулаком заехал мне прямо в глаз. Он целился в Макара, а попал в меня. Мы запинали его в том же углу. На следующий день он не пришёл в школу.       - Глянь как вымахал! - болтал друг, - Хотя всё такой же буржуй, это не выбьешь.       Сенька действительно стал высоким – всего сантиметров на десять ниже меня, а ведь я – та ещё шпала. Но всё равно оставался каким-то хрупким, нежным. И впрямь, буржуй. Ничего его не брало - ни голодуха, ни холода.       Я не знаю, как это произошло, но меня затянул спектакль. Сюжет простой – отец и сын оказываются в оккупированной деревне, им нужно выбраться, а заодно вытащить как можно больше людей.       Происходящее на сцене вдруг стало реальным. Когда гремел гром – я вздрагивал, когда персонаж Сеньки – Володя – смеялся, я смеялся тоже, а когда он в ужасе прятался за поваленным деревом – я вместе с ним оглядывался по сторонам, проверял, нет ли поблизости немцев.       Макар изображал скуку на лице, но меня не проведёшь, я-то видел, как он дёргает ногой и нелепо усмехается, к месту и не к месту – врёт. Особенно чётко мне запомнился конец первого акта.       Сцены почти нет: на потемневших досках лежит винтовка, стоит грубый ящик и декорация залатанной палатки. Тусклые лампы пробираются сквозь тьму, а сквозняк из-за кулис шевелит серую марлю «окна», из-за чего мороз и вправду расползается по залу.       Да, я буду описывать это как могу поэтично, потому что про Сеньку иначе нельзя. А про Сеньку на сцене – тем более.       Выходят двое. Командир в шинели быстро ссыпает сухари в вещмешок и стягивает его бечёвкой. Позади вытягивается Сенька, то есть – Володя, глаза-льдинки отражают блики рампы. В зале – тишина, только какая-то бабуля клацает (есть такое слово?) спицами.       — Командир уйдёт — ты за старшего, — бросает отец. — Патроны считай, воду — по кружке.       Доски противно скрипят под сапогами. Мальчик кивает резко, боится, что отец сочтёт его трусом.       Но тот снимает варежку, кладёт тёплую ладонь на плечо сына (я почти уверен, что она была тёплая):       — Ты у меня настоящий герой.       Пауза тянется. И вот, мальчик шепчет:       — Ты ведь… вернёшься?       Что-то ёкнуло у меня внутри, стало больно. Ясно же, что не вернётся.       Ответа не случается, только тяжёлый шаг отца к кулисам и шорох брезента. Я действительно верил, что за палаткой война.       Луч света смещается, вырывает мальчика из тьмы. Он садится на ящик, снимает шапку. Тишину «слышно», хотя прожекторы тихо гудят, а бабуля продолжает звенеть спицами.       «Только не плачь!» - так и хотелось мне закричать, но первая слеза срывается на рукав Володи, вторая - падает на ремень винтовки. Да, я как-то видел это со своего шестого ряда, слишком уж крупными были капли.       Слёзы текут бесшумно, плечи вздрагивают, дрожащие белые пальцы крепко сжимают металлический ствол. Затем раздаётся лёгкий стук каблука — он вскакивает.       — Я… настоящий герой, — шепчет сын полка, глядит в сторону брезента, то есть – кулис, куда ушёл отец.       Сенька, нет - Володя поднимает винтовку, вскидывает к плечу. Лицо каменеет, свет высекает строгий профиль. Щелчок прожектора — и видно, как с выдохом сжимается тонкое горло. Ещё секунда — свет гаснет, во тьме остаётся тонкий силуэт с оружием на плече.       Остывающие лампы потрескивают, зал вспоминает, как дышать. Они видят перед собой не артиста, а всеобщий подвиг, возложенный на детские плечи.       Занавес сходится с резким шелестом, разрывая тишину.       Мы с Макаром отвернулись друг от друга, обтёрли носы о мокрые от растаявшего снега воротники пальто. Оба разозлились - сидим в театре, как дураки, и распускаем сопли. Но спектакль всё же досмотрели.       - Я, это… - буркнул Макар уже на улице, - Завтра зайду за тобой, пойдём на станки.       - Давай.       Разговаривать не хотелось. Макар исчез в сумерках, а я всё стоял у театра, ждал, когда слабый свет в окнах погаснет. Время поджимало, как-то мне уже довелось провести ночь в казарме. Но мои ноги приросли к обледенелой брусчатке, не двигались.       Он вышел последним, утопая в сером пальто – видимо, отцовское - руками прижимал к груди какие-то книжки. Прям как в пятом классе. Тёмные волосы трепал ветер.       - Малой, передай маме, чтоб зашла завтра за ватником! – крикнул мужчина из окна театра, Сенька кивнул.       «Эй, буржуй! А тебе шнурочки, поди, горничная завязывает? Ещё и в ножки графские кланяется?»       «Да, только тебе сопли подотрёт утром и сразу к нам на работу».       В тот день он запачкался своей же кровью из носа и слёзно умолял Марью Фёдоровну отпустить его домой переодеться, мол, не гоже грязным сидеть.       Я подождал минутку и пошёл за ним. Не знаю, зачем.       Мы шли узкими переулками. Мороз крепчал, вдалеке у линии гремело, людей почти не было - расходились к комендантскому часу, да и те, что были, обходили нас стороной, боясь столкнуться и упасть. Видимо, придётся шмыгнуть в ближайший подъезд, проситься переночевать.       Он заметил меня и ускорился, как мог. Я тоже прибавил шагу. Потом понял, что пугаю его и крикнул:       - Сенька!       Тот притормозил было, но потом снова рванул вперёд, даже не оглянулся. Его пальто раздувалось, как паруса, Сенька плотнее кутался в него, пытался не улететь. У него не получилось уследить за всем сразу - и убежать, и удержать свою макулатуру. Он поскользнулся и со всего размаху шлёпнулся на лёд.       - Вот растяпа! Ну чего ж так, это же я – Антон!       Я подобрал книжки и посмотрел на него. Голубые глаза будто поглотили собой сумерки. Невозможно не засмотреться. До сих пор мне кажется, что там на мостовой был не Сенька, а призрак или дух, про которых пишут в детских сказках. Дух грубо спросил:       - Что тебе нужно?       - Ты меня не помнишь?       - Прекрасно помню! Отдай книги.       Почему-то в мою глупую голову не пришло мысли, что Сенька может быть мне не рад. Меня тоже порой поколачивали в школе. Да и кого не поколачивали?       - Если ты помнишь, почему не отзываешься?       - Потому что меня зовут Арсений!       Он выдернул свои несчастные книжки у меня из рук, завернулся в пальто, кое-как встал и двинулся дальше по дороге.       Внутри неприятно кольнуло. Совсем не обязательно грубить, тем более после того, как тебе помогли.       «Буржуйчик, ну дай списать! Чего тебе стоит, ну? А если за сигарету?»       «Меня зовут Арсений!»       «Ух! Ладно, за две сигареты!»       «От курения гниют мозги. Тебе ли не знать».       Мне вдруг стало смешно - Сенька совсем не поменялся. «Меня зовут Арсений»… Надо же, какой деловой! Нарядился в отцовское и строит из себя важную птицу. А ведь голос высокий, как у девчонки - ещё не поломался.       Стало совсем темно, и я перепугался. До дома не меньше тридцати минут, а уже без пятнадцати восемь. Гремело сильно, не дай бог – тревога, так и пристрелить могут.              Оставался один вариант – бежать в подъезды и стучаться в квартиры. С другой стороны… Почему бы не забежать в конкретный подъезд?       Я нагнал Сеньку уже на ступеньках.       - Слушай. Я не успеваю домой. Может быть, впустишь на ночь? Я и в коридоре завалюсь, не проблема.       Он долго смотрел на меня своими голубыми океанами – и как можно было родиться с такими красивущими глазами? Потом кивнул.       - Спасибо!       Я поднялся за ним на третий этаж. Руки у него дрожали от холода, он никак не мог попасть ключом в замочную скважину.       Когда мы, наконец, вошли внутрь, Сенька зажёг керосиновую лампу. Та светила слабо, но мне хватило, чтобы понять – слухи не врали.       Все в школе знали, что Поповы – семья зажиточная, а стало быть - буржуи. Даже их малолетний сынок, который денег-то никогда в руках не держал. Дети такие – подхватят за кем-то из взрослых и уже не выбьешь.       Высокие потолки, несколько комнат… Правда, от былой роскоши остались только следы. Светлые квадраты на обоях – там, где раньше висели картины; торчащие провода на потолке – там, где когда-то горели люстры. Наверняка - хрустальные.       Я споткнулся обо что-то мягкое, поглядел вниз и обомлел – об меня тёрлась белая облезлая кошка со впалыми боками. Глаза отказывались верить - пожалуй, это была последняя кошка во всём Ленинграде.       - А почему так холодно?       Вопрос глупый, у всех сейчас холодно. Но воздух в квартире был сырым и промозглым, как на улице. Спать в таком месте нельзя, не успеешь закрыть глаза – уже труп.       Сенька не ответил на вопрос, не снял пальто – оно и понятно - просто стоял в прихожей, прислонившись к стене и прижимал к груди книги.       - Эй, ты чего?       Театральная пыль рассеялась, теперь он казался потерянным и беззащитным. Я даже замешкался, не знал, как себя вести.       - Где твои родители?       Лампа так странно освещало его лицо, делала кожу ещё бледнее, хотя свет был оранжевым и тёплым. Покрасневшие пальцы теребили корешки книг, глаза бегали туда-сюда, как будто вопрос казался ему слишком сложным.       - Папа… Папа на фронте. А мама… Мама - там.       Я посмотрел на закрытую дверь спальни. Сенька говорил так тихо, что приходилось прислушиваться.       - Она спит? Не погонит?       Он не ответил, так молча и провёл меня в гостиную. Сам лёг на один из диванов, закрыл глаза. Кошка тут же устроилась у него под боком.       Я огляделся: пол грязный - давно никто не разувался, по стенам шкафы с книгами и антиквариатом, на окнах тяжёлые зелёные шторы. Но главное – буржуйка, а рядом кучка поломанных ножек из-под стульев. Благодаря лаку они хорошо возьмутся. Даже буржуйка у буржуев была хорошая и грела отлично. Правда, сквозняк с прихожей быстро выдувал всё тепло.       - Сенька? – я потряс его за плечо, - Где-то открыто окно? Можно я схожу посмотрю?       Кивок. Странно, он так дерзко говорил со мной на улице, а теперь потух, как свеча. Если её задуть, а не потушить слюнявыми пальцами, остаётся тонкий дымок – ещё горячий, но, по сути своей - бесполезный.       Я вышел в прихожую, заглянул на кухню, потом в первую спальню, видимо, самого Сеньки – по стенам развешаны грамоты за учёбу и участие в постановках, на кровати лежит белая игрушка собаки.       Забавно. У меня тоже была похожая, только ещё в четырнадцать пришлось убрать её в угол за шкафом, когда Коля Зябликов – авторитет из старшего класса не запозорил перед товарищами. Сеньку позорить было некому.       Окна оказались закрыты наглухо, щели в рамах заклеены. Осталась только родительская спальня. В животе неприятно ёкнуло. «А мама… Мама там». Я всё понял.       Стоять столбом на одном месте было глупо, это всего лишь комната. Почему меня вообще торкнуло? Я уже приноровился таскать трупы с Макаром, привык к их холодным лодыжкам в своих пальцах, серым опухшим лицам.       Наверно, всё дело в нём – в Сеньке.       Ручка двери щёлкнула, тело обдало холодным ветром. Через огромную дыру в стене светила луна – ночь выдалась неожиданно ясной. Простыню на двух гвоздях болтало из стороны в сторону, да и толку от этой тонкой тряпочки.       Кожа женщины на кровати казалась серебристой, руки были аккуратно сложены на груди. Эта аккуратность и выдавала в ней покойницу. Часть лица и головы прикрывал широкий кружевной платок, его не сдувало, он прилип к глубоким кровавым ранам. Уцелевшую сторону лица явно вымыли – возле кровати стоял тазик с подмерзшей водой и тряпками.       Видимо, это случилось вчера во время утреннего налёта.       Я решил, что погрущу потом и занялся делом. Притащил к дыре два больших кресла, поставил друг на друга. В отверстия между ними напихал подушек, к счастью – их ещё не пустили на растопку.       Потом собрал одеяла с обеих спален – вообще, смешно, конечно. У себя в коммуналке я спал на полу под тонким байковым покрывалом и ватниками остальных жильцов. Их сваливали на меня, вместо вешалки. Тут же, погляди - одеяла, подушки…       Я оставил себе одно, а двумя другими укрыл трясущегося Сеньку. Он смотрел на меня с недоумением и как будто не верил до конца, что я настоящий.       Мне вдруг стало страшно, в груди заболело. Из головы не лез конец первого акта сегодняшнего спектакля. «Ты ведь… вернёшься?». А потом - слёзы, льющиеся из глаз на ремень винтовки и весёлый смех в последнем акте, где Володя находит отца. Господи, он мастерски делал своё дело, пока его мать лежала в спальне мёртвая без половины черепа…       А я ещё удивлялся днём, почему люди ходят в театр.       - Завтра я помогу тебе отнести её. И начну заделывать дыру. Хорошо?       - Там на кухне… В тарелке у плиты лежит хлеб. Это мамин. Съешь, - сказал Сенька и закутался в одеяла, - Её карточку на завтра тоже возьми»