Сенька

❗️Эта часть является прямым продолжением предыдущей главы со сценой в театре, не заменяет её❗️ ***       Блаженное видение развеялось также, как пришло. Почему Воланд? Почему именно эта роль? Почему разум упрямо дорисовывает образ, будто раскраску, наполняя его яркими цветами, вылезая кистью за края? Возможно, в голове Антона Сенька оставался именно таким – тихим, робким снаружи, но с огнём внутри, способным выжечь душу дотла, не оставив даже пепла. Он умел не просто перевоплощаться в кого угодно, доставая скрытые до решающего момента силы из своей души – он чувствовал так глубоко, что пробирался под кожу вымышленного персонажа, вживался в каждую клеточку, в каждую эмоцию. Просто потому что не умел по–другому.       Антона качнуло, трамвай остановился, двери открылись с лёгким скрипом. Он вышел у Чернореченского моста. Антон бы почувствовал себя некомфортно, как человек, привыкший к жизни в центре города, если бы вообще способен был что–то чувствовать в последние две недели. Ира, видя его состояние, уехала на время к родителям вместе с Алёшей. Оставшись один в пустой квартире Антон пил, не просыхая.       “Номер 237” – крутилось в голове беспрерывно. Он стал видеть это чёртово число везде: в номерах машин, домов, телефонов, в отчётах, на витринах.       “Номер 237…” – думал Антон и невольно усмехался каждый раз, – “Тебе бы не понравилось. Потому что тебя зовут Арсений”.       Антон шёл по просёлочной дороге, город остался позади. Мартовское солнце жгло макушку и щёки, пальто давило на плечи. Он снял его, нёс в руках вместе с портфелем, внутри которого лежало несколько скреплённых бумаг с синей печатью и с номером 237.       Две долгие недели прошли в попытках понять, в какой момент всё свернуло не туда. Ответ не то, чтобы не находился, его просто не могло быть. Но память упрямо пережёвывала одни и те же фрагменты: вот он с Алёшей приходит в театр Ленсовета на очередную репетицию Сеньки; вот величественный Воланд в пиджаке с чужого плеча пронзает пустой зал своим дьявольским взглядом; вот Алёша просится быть тем самым “добровольцем”, кому Воланд якобы перережет горло; вот Сенька хватает его, поднимает над головой, намеренно утрируя зловещий смех, чтобы не пугать ребёнка, который, правда, вовсе не пугается, а глядит восхищённо и трепетно на нового кумира… Вот Антон вытаскивает сына из сугроба, куда тот забрался по самую шею, пока ждали Сеньку, а последний уже стоит и смотрит на них со ступеней театра.       Что произошло в эти несколько минут, когда они шагнули навстречу друг другу, сплетаясь взглядами более откровенными и глубокими, чем самые страстные поцелуи? Когда Антон ловил кончиком носа тёмную прядь волос над его ухом и шептал, почти касаясь губами нежной кожи: “Я приду завтра”. И до мгновения, как Сенька ответил ему с улыбкой: “Я завтра не смогу, уеду на несколько дней. Дела. Как вернусь – позвоню, ладно?”       Несколько дней.       Несколько дней, и вот он уже “номер 237”.       Всё потому, что никаких опознавательных знаков не оказалось на утопленнике, выловленном из Ладоги близ Кобоны. Всё, кроме одежды и обуви, осталось в квартирке с незаконченным ремонтом. Всё – даже ключи и деньги.       Когда впереди потянулись вереницы мемориальных досок Серафимовского кладбища, Антон на мгновение отвернулся, схватился за деревянный столб возле дороги. Ни души. Ни звука. Только шорох ветра в желтоватой траве и весенний щебет синицы где–то в колючих голых кустах шиповника.       Антон медленно выдохнул, двинулся вдоль рядов с могилами. Он уже знал, куда идти. Туда, где нет никаких мемориальных досок, а лишь торчат палки с маленькой табличкой, вмещающей только номер.       Для кого–то кладбище – жуткое место, где обитает смерть. Но Антон внезапно почувствовал, что от тысяч маленьких холмиков веет покоем. Смерть уже сделала своё дело, теперь уже живые люди – родные, близкие – передали в объятия земли своих любимых, чтобы те спокойно завершили круговорот жизни. Все, кроме обезличенных и одиноких, у кого в изголовьях стояли палки с табличками.       232, 233, 234. 235, 236…       Антон остановился. Смотрел долго на бугорок сухой земли длиной с человеческий рост, на огрызок свежей доски – ещё светлой – с тремя цифрами на ней. Сел на землю осторожно, будто надеялся, что всё вокруг – ненастоящее. Но увы, колени упёрлись в жёсткую почву с мелкими камешками в ней, ощутили холод.       Слишком тихо. Антон понял – если не начнёт говорить – внутренний голос оглушит его.       - Ты вернулся на Ладогу… Глупый… – горло тут же сдавило, – Зачем? Я не понимаю… Не понимаю! Я же… Я же нашёл тебя… Сенька…       Антон коснулся пальцами земли у своих колен, словно тормошил спящего.       - У тебя тут… Тут одна грязь, Сенька… А я… А я даже не знаю, какие ты любишь цветы…       Дыханье перехватило окончательно, он просто наклонился, уткнулся лбом в эту самую грязь и закричал. Так, как кричал в подушку последние две недели.       Недошпаклёванные стены, закрытая полиэтиленом мебель – вся, кроме дивана, рукопись, оставленная на подоконнике, текст пьесы с пометками на полях… Одно слово не дописано, брошено прямо на середине… Тогда Антону хотелось перевернуть все шкафы, книги, содрать со стен шпаклёвку, сделать хоть что–нибудь. И сейчас хотелось взрыть эту могилу, появившуюся здесь по ошибке, раздробить деревянную крышку, если та вообще имелась, и вытащить оттуда Сеньку, встряхнуть, дать подзатыльник, как давал Макар, когда хотел выбить дурь из его упрямой головы… Заставить открыть глаза…       Прошло десять минут, может, пятнадцать. Антон охрип от крика, сел, провёл ладонью по влажной земле. Потом снова и снова, разгладил крупные комья, поправил палку.       - Я скоро уберу её, не переживай, – сказал он.       Голос в звенящей тишине кладбища казался чем–то инородным, но Антон боялся, что если замолчит – его схоронят рядом на следующие же сутки. Как бы заманчиво не звучала сия мысль, он вынужден держаться.       Антон просидел над могилой до самых сумерек, крошил каждый комочек земли, разглаживая, чтобы слой был ровным – его уже схватывало инеем. Руки дрожали от холода, пальцы облепила грязь. Очнулся лишь, когда перестал различать номер на табличке. Антон выпрямился, застыл на мгновение. Потом взял своё пальто и накрыл им невысокий узкий холмик. Только после этого смог подняться на ноги.       - Я принесу все цветы, которые только найду, – сказал Антон, голос уже звучал ровнее, – С какими–нибудь да угадаю. И напишу твоё имя.       Он шагнул на тропинку, но напоследок обернулся, вспомнил важное:       - Только будешь Сенькой, ладно?