Сенька

      Неожиданное в середине января солнце светило так ярко, что на снег невозможно было смотреть. Лазурное небо обнимало тощие деревья, скованные тонкой корочкой льда. По этому случаю в парк высыпали люди – кто-то сбежал пораньше со школы, кто-то отпросился с работы, а кто-то просто нашёл, наконец, в себе силы выбраться из дома.       Воздух наполняли детские визги, смех, а от каждой лавочки тянулись столбики пара – неподалёку стоял ларёк с горячим чаем и какао.       Снег хрустел под ногами, пока они шли в сторону пруда, утопая в сизом зимнем воздухе. Дети катались с горки, пожилые женщины кормили голубей, кто-то толкал санки с грудничками, плотно укутанными в ватные одеяла.       Сенька задирал голову к поредевшим дубовым кронам, щурился от света.       — Всё не понимал, чего мне тут не хватает, — пробормотал он, — А потом как понял: запаха. Зимой ведь всё без запаха, пусто.       Глаза его были синими-синими, словно впитывали в себя небо. Шею и плечи укутывал вязанный шарф Антона – он не выпустил его из подъезда с открытым горлом. Хронический бронхит зачастую напоминал о себе, со слов Сеньки – душил и схватывал лёгкие, поэтому шарфов он не носил. Но с Антоном спорить не стал. Даже не возражал против выбитого для него выходного.       «Возвращайся в театр» - билось в сознании, но Антон всячески заглушал навязчивый голос. Не сейчас.       - Скажи ведь, ничем не пахнет? – продолжал Сенька с лёгкой улыбкой.       От мороза на бледных щеках выступил румянец, на тёмные волнистые волосы медленно опускались крошечные снежинки. Казалось, что за прошедшие два дня он выкарабкался из тяжёлой болезни.       - А?       Сенька засмеялся и аккуратно, почти неощутимо, ткнул Антона кулаком в плечо. Проверял границы. Тот обхватил его за шею одной рукой, а второй взлохматил волосы. Прямо как мальчишки. Плевать, что тридцатилетние.       «Возвращайся в театр!». Нет, рано.       - Не знаю, ну не пахнет и не пахнет, тоже мне дилемма.       Сенька не успел возмутиться — на дорожку прямо им под ноги выкатился мяч, изношенный, с торчащими нитками. За ним, запыхавшись, бежал мальчишка в расстёгнутой шубейке.       — Ой, извините, — пролепетал он, — Можно?       Сенька, не дожидаясь, пнул мяч носком ботинка, забрасывая сразу на площадку, откуда донёсся рев восторга.       — Эй, дяденьки! Играете с нами? — крикнул кто-то из детей.       — Не, мы... — начал Антон, переживая, что Сенька не захочет бегать, но тот уже свернул с дорожки.       — Ну давай!       Они вошли в игру без лишних слов. Сначала осторожно - боялись испортить мальчишкам веселье своей неуклюжестью. Но через пару минут Антон уже летел по площадке, распарывая хрусткий наст, выкрикивал: «Пасуй!» и смеялся, как не смеялся с юности.       Сенька оказался чересчур азартным — поскальзывался, падал, ругался весело и грязно, но всё равно поднимался первым.       — Ты чего такой злой-то? — окликнул Антон, едва уворачиваясь от его ноги.       — Я не злой! Я просто хороший игрок, — фыркнул он и тут же промахнулся мимо пустых «ворот», сварганенных из круглых снежков с воткнутыми в них палками.       - Да уж, вот это мастерство!       Антон погнал мяч в сторону чужой команды, но Сенька сбил его с ног, обхватив поперёк туловища. Оба грохнулись на землю, больно ударились. Синее небо загородили синие глаза и весёлая улыбка, победная, потому что Антон, распластавшись во всю свою двухметровую длину, никак не мог справиться с неожиданно крепкой хваткой.       - Так же нечестно, да?! – кричал он, но мальчишки помладше закидали его снегом.       Старшие же ребята подначивали, дразнились, кричали, что «дядьки тормозят игру», но было видно — рады. Им самим хотелось, чтобы эти двое остались подольше.       Под конец Сенька поймал мяч, зажал его подмышкой и, тяжело дыша, сказал:       — Перерыв. У стариков сердце.       Антон стоял рядом, утирал лоб перчаткой. Щёки горели румянцем, и что-то в груди отзывалось приятным томлением и щемящей тоской одновременно.       — Пошли чаю купим? — предложил он.       — Я хочу какао, — ответил Сенька и бросил мяч обратно детям, — Мы ещё вернёмся! Только дайте отдышаться.       - Какао так какао. Хоть целое ведро.       Смущённая улыбка, опущенные пушистые ресницы... А ведь только что вдавливал его в снег, запястья до сих пор побаливали. Готов был «убить» за пропущенный мяч.       «Возвращайся в театр!!!»       Молча пошли к ларьку, уставшие, но счастливые. Ещё немножко безмятежного счастья. Ещё чуть-чуть.       Но счастье оборвал знакомый голос, окликнувший Антона по имени. Язык, а затем и горло ошпарило кипятком, гранёный стакан едва не выскользнул из замёрзших пальцев – перчатки теперь тоже были на Сеньке. Ира подошла к ним, на изумлённом лице сияла улыбка.       - Вот уж не ожидала… - она поцеловала его, - Что ты здесь делаешь?       На ней было клетчатое пальто и простой чёрный берет. Непослушные русые волосы перехватывала белая лента. Антон не понимал, почему так перепугался, и поймал себя на том, что машинально отгораживает Сеньку от любопытных глаз жены.       - Да вот, решил прогуляться, один выезд отменился. А ты?       - Я же тебе говорила, меня Тамара Ивановна попросила помочь ей со пятиклашками, они едут на экскурсию в музей. Собираемся тут, - Ира кивнула на площадку, - Они вон уже с ума сходят. Так это вы там носились с ними?       Она стряхнула снег с полы пальто мужа, и только тогда её взгляд остановился на Сеньке. - Кажется, мы не знакомы? Ирина.       Антон сам не понимал своей паники и от этого паниковал ещё сильнее. Что странного в том, что он гуляет со своим другом? Вокруг полным-полно мужчин с приятелями: одни курят и ведут деловую беседу, другие хохочут над дурацкими анекдотами, третьи вышли на пробежку - безумцы.       Как и ранее в квартире, ему не хотелось вторжения. Даже от Иры. Особенно от неё. Это их с Сенькой мир, некогда разрушенный до основания, и каждый взгляд со стороны угрожал вновь уничтожить его.       Он перевёл встревоженный взгляд на Сеньку. Тот ловко снял зубами перчатку, сунул в карман — вторая рука держала стакан какао — и протянул ладонь:       - Очень приятно. Арсений.       - Арсений… - задумчиво проговорила она, и Антон не успел вмешаться, - О… Так вы тот самый Сенька из рукописи?!       Неловкость нарастала, как снежный ком. Столько мыслей проносилось в голове разом – почему не сказал, откуда этот страх? Нормальный человек, любящий свою жену, первым делом поделился бы новостью о найденном друге.       Ира смотрела на него с таким искренним удивлением и радостью, что Антон почувствовал себя идиотом.       - Кхм… Да.       - О, надо же! Антон так расстроился, когда обознался в театре…, - она повернулась к мужу, - Как вы встретились?!       Приходилось что-то отвечать, правда, получалась бессвязная чепуха.       Сенька молча скользил взглядом по супругам, никак не реагируя на их диалог. У него имелся особый талант - натягивать непроницаемую маску, прятаться за ней от вещей и событий, которых он не выдерживал. Как в первый день встречи – оцепенение, сухой взгляд, неосознанные автоматические движения, пока за дверью спальни лежала его мать, убитая снарядом.       - Дорогая, - Антон снова кашлянул, - Это там не Тамара Ивановна тебя ищет?       Женщина в коричневом ватнике очень вовремя показалась на аллее.       - Мне и правда пора, извините, - спохватилась Ира, и вдруг её осенило, - А приходите к нам на ужин в воскресенье? Я сделаю шарлотку. Часов в шесть удобно?       - Дорогая, - попытался вмешаться Антон, легонько оттесняя её к аллее, - Я не думаю, что Се… что Арсений так уж хочет тратить свой выходной на болтовню…       Ира саркастично вздохнула и посмотрела на Сеньку таким взглядом, мол, вот такой вот мой муж дурак.       - Не слушайте его, приходите!       - Хорошо, спасибо, - улыбнулся он, сжимая в кулаке перчатку. Тонкая струйка какао скатилась с края стакана, потекла по второй перчатке и горячими каплями пролилась на снег.       - Вот и славно. Пока милый, не задерживайся.       Ира поцеловала мужа в губы и направилась к женщине в ватнике, оставив их вдвоём — с чайным паром, заляпанной перчаткой и напряжением, повисшим в воздухе перед началом непростого разговора.       Сенька первым нарушил тишину.       - Кхм, рукопись?       Со стакана продолжало капать какао, Антон аккуратно взял его из руки друга и отнёс обратно в ларёк.       Впрочем, Ира лишь ускорила неизбежное — сорвала пластырь одним движением. А теперь всё зависело только от них: как справиться с тем, что пряталось внутри?       - Сень, пожалуйста, не закрывайся, давай прямо поговорим?       Антон хотел убрать хотя бы один барьер, и не признавался себе, что этот барьер между ними, по правде говоря, всегда был. Он поучал — Сенька слушал. Он шёл — Сенька шёл за ним. Тогда, в четырнадцать, в полумёртвом городе, где только что погибла его мать, это казалось естественным. Не нужно было спрашивать, кем они друг другу были. А теперь?.. Теперь вопрос Сеньки прозвучал логично:       - Прямо – это как, Антон? – короткая, беззлобная усмешка, - Всё в порядке. Пойдём обратно к пруду. Расскажешь мне про рукопись.       Схватить за плечи, встряхнуть и наорать – вот, что хотелось сделать Антону. Но Сенька прав – прямо – это как? Он сам ещё не разобрался ни в чём, а уже требует какой-то честности. Идти рядом по тропинке, где снег скрипит под ногами, где кусты по бокам схвачены инеем, а деревья молчат — уже само по себе чудо. Такое, о каком он даже мечтать не смел.       - Да ничего особенного, - сказал Антон, когда люди остались далеко позади, а они вновь вышли на узкую дорожку, - Просто написал небольшую рукопись о теб… О нас и том времени.       Сенька ничего не сказал.       - Ты… Ты его вспоминаешь?       - Да, каждый день, - ответил он и стряхнул снег с ближайших веток, - А можно мне почитать?       - Конечно. Только там… - Антон замялся, - Только я там про всё написал, понимаешь? Тебе может не понравиться.       - Мне понравится.       Голубые глаза – не такие светящиеся, как в начале прогулки и во время игры в футбол – но всё же спокойные и чистые, смотрели на него ласково и немножко грустно. Сенька в его шарфе, перчатках, в длинном пальто – что может быть правильнее?       Антон чувствовал себя, словно на качелях – они взмывают вверх, и внутри всё замирает; они летят вниз, и в животе ухает, земля стремительно приближается, предвещая жёсткое падение.       Так и сегодня, сперва - тёплое общение, игра с мальчишками, какао… Потом - Ира и с пинка открытая дверь в тайник, в котором он ещё не навёл порядок. Теперь снова улыбка, промелькнувшее тепло во взгляде Сеньки. Но Антон уже видел, как оно затухает, словно небо затягивает ледяная корка.       - Что значит – «обознался в театре»?       Он выдохнул. Пошло оно всё к чёрту.       - Я узнал, что в Горьковском ставят спектакль. Один артист... ну, чертовски на тебя похож. Я пошёл на следующий же день. Честно — чуть умом не тронулся, когда он вышел. Потом включили свет - понял, что не ты.       - Понятно, - Сенька отвернулся, - Я замёрз. Давай обратно.       Антон схватил его за локоть и развернул к себе.       - Сень, возвращайся в театр! Завтра же! Я помогу с деньгами, у меня есть связи, начальник мой — он дружит с режиссёром…       - Хватит, - он высвободил руку, - Я останусь на заводе. Я обычный рабочий, и это всё, чем я буду. Если тебе с таким мной неинтересно — я пойму.       - Ты чего несёшь вообще?!       Антон сжал кулаки и пожалел, что рядом нет Макара, уж он бы вправил ему мозги. Взял бы за шиворот и отвёл, куда надо, несмотря на возраст.       - Да будь ты кем угодно, мне плевать! — вырвалось как-то само собой, — Но ты любил театр. До встречи со мной любил. И без него тебе плохо, и вот на это мне не плевать!       — Нет, Антон. Мне плохо сейчас. Вот так, как есть. Не надо больше об этом.       Сенька пошёл обратно к главной аллее. Не обернулся бы, даже если бы Антон не последовал за ним.       Тот смотрел на его широкие, опущенные от усталости плечи и с болью осознавал – нужно отпустить. Это больше не его Сенька с упрямым взглядом, в огромном отцовском пальто и красным флагом в руках. Не тот, кого он таскал на руках. Его Сенька — там, в зрительном зале без кресел, посреди пыльной обшарпанной сцены. И на старой барже, плывущей сквозь лёд.       Пора было принять жестокую реальность.