Сенька

      «Сенька оклемался аккурат к февралю. Когда спросил про Васю, пришлось сказать, что кошка умерла. Он просто кивнул, ни слова. Но стоило мне собраться за пайком — дополз до ванной и блевал там долго: сначала чаем, потом уже просто спазмами. Мы больше это не обсуждали. Ни разу.       Частично его вытащило то, что в городе стало полегче с продовольствием. Начали подвозить продукты, и однажды мне удалось урвать целую буханку хлеба, а потом — мешочек картошки.       Сенька начал понемногу оживать, даже вставал, иногда ходил, хотя надолго его не хватало. Один раз собрался со мной за водой, но до колонки не дошёл — пришлось бросить ведро, поднять его на руки и тащить обратно, а после этого и самому откисать на диване.       Женщина в управлении, которая отвечала за сбор детей, внесла его в список без лишних расспросов. Помог бутылёк с олифой и полкило дуранды, на которые я сменял по-тихому спертый у Сеньки хрусталь. Барахло можно нажить, а вот жизнь…       Оставалось только сообщить.       — Я без тебя не поеду! — он даже не дал мне закончить, — Не уговаривай!       — Нет, поедешь, — ответил я, стараясь сдерживаться, — Ты не представляешь, чего я хлебнул, пока тебя вытаскивал! А если снова всё перекроют? Если пайки опять урежут? Что тогда?       На самом деле, я уже давно думал о весне. В конце марта Ладога вскроется, и если я не увезу Сеньку — мы подохнем тут оба.       Я со злостью вогнал в буржуйку последнее колотое дерево — лакированная полка от комода, когда-то красивая. Из всей мебели у нас осталась одна кровать да шкаф. Этого не хватит до потепления.       Сенька сидел на диване, угрюмо глядя на меня и рвал пальцами замусоленную войлочную мышку из Васиного угла.       — Всё равно, — упрямился он, — Я уже почти выздоровел. Скоро совсем встану на ноги и смогу работать!       — Да не сможешь ты! — вскипел я, хлопнув дверцей буржуйки так, что искры полетели, — Ты ещё и половины себя не набрал! Какая тебе работа? Какие спектакли? Ты даже в подъезд спуститься не можешь!       — Неправда! Я сегодня щепки нарубил!       Ага, а потом ползком добирался до кровати. Он начинал плакать, а меня уже не хватало на жалость, вместо неё наружу вырвалась злость.       — Башку включи! Ты два раза топор поднял и едва не грохнулся! Я всё делаю! Я еду таскаю, я ночами не сплю, я выбивал тебе эти чёртовы лекарства! Я отдавал тебе свой хлеб ещё когда ты подкармливал кошек и устраивал под диваном кладовку! А теперь ты хочешь, чтобы я снова тащил нас обоих? Ждал, когда ты опять завалишься? Искал, где тебя хоронить по весне?!       Я сам не заметил, как начал орать, а когда всё выговорил, внутри стало мерзко — будто выплюнул из себя остатки совести вместе с той правдой, что никому не сдалась.       Сенька не смотрел на меня. Его тонкие пальцы всё ещё сжимали мышь, клочья войлока прилипли к ладоням. На ткань дивана медленно капали тяжёлые, крупные слёзы.       — Эй… — я подошёл ближе, сел напротив. — Прости, это я всё сгоряча ляпнул. Забудь, ладно?       Сенька нахмурился, вытер нос рукавом. Глаз не поднимал.       — Нет, ты прости. Я поеду, куда скажешь.       — Сень… Ну пожалуйста, глянь на меня, а? — я обхватил его голову ладонями, он вывернулся, — Мне важно знать, что ты там в порядке. Что ешь нормально. Я хочу, чтобы ты снова играл в театре, завёл друзей. Это ведь не навсегда. Как только прорвут блокаду — я тебя найду, понял? У меня всё уже схвачено…       Я и правда всё продумал. Несколько дней ушло на разработку плана - сперва пробить адрес приюта, куда его отправят. На всякий случай нашёл ещё два, если решат перераспределить. Потом добыл нужные детали, подлатал дяде телефон — пришлось даже прихватить кое-что со старой работы. Ну как прихватить - спереть. В благодарность он пообещал быть на связи.       Я выдрал последний чистый листочек из синей тетради и огрызком карандаша вывел номер.       — Вот. Позвони сразу, как приедешь. Запомнил?       Он всё так же не смотрел, но перестал мять мышь и взял листок.       А я сидел и ломал голову: как теперь вернуть доверие? Как объяснить, что он мне не в тягость? Что не хотел я от него избавиться, хоть и высказал это, как последний придурок.       Когда вечером вернулся от дяди – проверял, всё ли работает – то застал Сеньку за странным занятием. Он закатал рукав и чертил что-то на руке, вроде карандашом. Когда же я увидел нож - едва не отвесил ему подзатыльник. Но вовремя разглядел выцарапанный телефонный номер на белой полупрозрачной коже.       - Бумажка может потеряться. А голова – забыть, - тихо пояснил он.       Я достал платок, намочил его в ведре и опустился перед ним на колени.       - Дай.       Прошёлся по корявым красным линиям, вытер кровь. Ещё раз и ещё, пока не перестала сочиться. Всё сказанное ранее вырвалось в том числе из-за страха. Безумного страха, приходящего каждую ночь, когда я смотрел на сладко спящего Сеньку подле себя, и представлял, как он уезжает в Кобону по льду. И оставляет меня здесь, в пустой квартире. Одного.       Я наклонился и несколько раз поцеловал исцарапанную кожу. Сенька сполз на пол, повис на моей шее и заплакал.       Мы не обсуждали это, но чем лучше становилось ему, тем больше сдавал я. К голоду я привык, хотя порой готов был сожрать простыню, а вот выпавший с кровью зуб стал сюрпризом. Только ныть мне никак нельзя. Сначала я должен увезти Сеньку.       Нам нужно было добраться до грузовика, в котором везли детей до Ладоги, чтобы потом пересадить в другие грузовики и эвакуировать по Дороге жизни. Некоторые отчаянные шли тридцать километров пешком, но в основном люди передвигались на санках.       Однако, когда я предложил их Сеньке, он вдруг рассердился. Фыркнул, взял свой маленький мешок и рванул вперед из квартиры, дурак. Сил хватило ровно на три шага. Так и порешили — пойдет он сам, а мешок за него потащу я.       Сложили туда самое дорогое — синюю тетрадку, два куска хлеба и карточки за последнюю февральскую декаду. И его, и мои.       До грузовика мы брели около часа. Сенька шел хорошо, почти бодро, шаркая валенками по снегу - и я радовался. Казалось, что он, наконец, послушался меня, понял, почему ему надо уехать.       Но на берегу всё началось заново.       Сердце колотилось от ужаса, но приходилось держаться ради Сеньки. Я намотал ему на руку носовой платок, который даже не был моим, мы нашли его в выброшенных соседями вещах и забрали на случай, если кто-то из нас поранится и потребуется перевязка.       На выездном пункте было шумно. У грузовых машин суетились военные, женщины с белыми повязками, в толпе попадались воспитатели, реже - родители. От двигателей тянуло копотью и сгоревшим маслом, металл скрежетал от холода, ветер раздувал брезент, грозя сорвать его с металлических каркасов.       Под навесом, поставленным наспех из досок, рассаживались дети — с бирками на груди, с рюкзаками, кто-то — вовсе без ничего. Один мальчик, лет пяти, сидел у матери на руках — в старом мужском пальто до пят, с нашитыми цифрами на рукаве. Он не плакал, просто смотрел по сторонам, не понимая, что происходит и куда его везут.       Большинство детей были младше Сеньки. Если бы не Анютка, вряд ли удалось бы отправить его так скоро.       Я стоял чуть в стороне, вдыхая ночной зимний воздух, старался не думать, что он теплее, чем обычно; слушал, как шлёпают валенки по насту, хотя должны бы скрипеть… Но прогретые моторы кашляли, клубы пара шли от радиаторов, ползли по земле, ловили людей за ноги. «А что делать, поедем…» - буркнул кто-то из водителей подле меня.       Я смотрел вниз — снег был перемешан с мазутом, пеплом, золой и песком. Рыхлый, липкий и чёрный.       Почему-то подумалось: если кто-то сейчас поскользнётся, упадёт под колёса — никто и не заметит. Машины всё равно поедут.       Сенька выбрался из толпы – отмечался в ведомости, и дёрнул меня за рукав. В кузове по дороге сюда он сидел весь белый, как простыня, искромсал ногтями свою драгоценную тетрадку. Теперь же казался слишком воодушевлённым. Не к добру это.       - Я тут посчитал…       Нет.       - …Грузовик вмещает примерно тридцать человек.       Пожалуйста, нет!       - … А нас две группы по двенадцать и пятнадцать детей, остаётся ещё несколько мест.       Нет, нет, нет…       - …Ты уже здесь, тебя могут взять тоже!       - Сенька, хорош…       Но он потащил меня вдоль скамей с детьми, запыхавшись, остановился перед женщиной в коричневом платье и белом платке.       Я готов был разреветься, скрутить его, ударить, чтобы он потерял сознание и перестал, наконец, сопротивляться. Меня не возьмут. Сеньку-то с трудом взяли, благодаря деду и провидению, не иначе.       Женщина слушала его горячую болтовню с поднятыми бесцветными бровями, и чем больше в её взгляде появлялось сочувствия, тем настойчивее становились Сенькины уговоры.       — Пожалуйста, ну ведь есть же место! Он столько всего сделал — для людей, для города, для меня! Он будет полезен, правда! Помогать будет, честно!       И погнал дальше выставлять меня едва ли не героем отечества. Я стоял чуть в стороне и ждал, когда женщина посмотрит. Другого выхода не было — попрощаться как нормальные люди мы бы не сумели.       Когда она, наконец, перевела на меня взгляд, я едва заметно кивнул. Надеялся, что поймёт.       — Тихо, перестань, — голос её звучал спокойно. Кажется, поняла, — Как тебя зовут, напомни?       — Арсений.       — Хорошо, Арсений. Ты прав, сегодня несколько детей не смогли поехать. С нашей группой пойдут солдаты. А в группу на второй машине... я запишу твоего друга. Договорились?       Сенька засиял, но тут же насторожился – слишком легко. Женщина улыбнулась, подняла планшет, спросила моё имя и вписала его в самый конец списка.       — Спасибо, спасибо вам большое!       Следуя за ним обратно, я обернулся и увидел, как она тяжело вздохнула... и аккуратно зачеркнула только что добавленную строчку.       — Ты - дурак, — накинулся Сенька, как только мы укрылись за кучей пробитых шин, — А если бы я не догадался спросить?!       У меня почти не осталось сил — ни моральных, ни физических. А у него будто прибавилось. Пробежал туда-сюда и отделался лишь одышкой, хотя ещё вчера сгибался от кашля.       — Молодец, — сказал я, — Голова.       Теперь нужно было подыгрывать его воодушевлению, слушать бесконечные наставления – «крепче завяжи шнурки», «запомни, в чём я одет», «выходи первым, я чуть отстану - так быстрее найдём друг друга».       Я кивал, как идиот, и чуть не плакал, глядя в эти горящие счастьем глаза, отвечал на тупые вопросы, здоровался со случайными детьми, проходящими мимо, которым Сенька кричал: «Познакомьтесь, это – Антон, он едет с нами!».       Когда начали рассаживать, я оттащил его подальше от чужих глаз и крепко прижал к себе. Сенька горячо поцеловал меня. Навсегда запомню тёплые ладони, тёплые губы, тёплые глаза.       Ничего. Он простит меня. Вот вырастет, станет великим актёром, заведёт семью. А я… Если выберусь, будем жить по соседству, наши дети будут вместе играть. Мы научим их всякому – лазить по деревьям, чинить телефоны, мастерить санки, заведём собаку… Может, и Макар нас найдёт, тогда вообще веселье будет…       Сенька потянул меня за руку.       - Антон, пошли.       Не знаю, как мне удавалось сохранять лицо. Стоило дрогнуть, занервничать – как он всё поймёт, а тащить его насильно никто не станет. Дурак, какой же дурак! Я с трудом сдерживался, чтобы не обнять его снова, не сказать что-нибудь на прощание, не повторить заново план, который проговаривали по пути сюда.       - Пока, скоро увидимся! - радостно сказал Сенька и легко отпустил мою руку, - Беги, а то не успеешь!       - Да, сейчас.       Я смотрел, как он взбирается в кузов, как солдаты придерживают его, чтобы не оступился, как женщина с планшетом задерживает на мне взгляд чуть дольше, чем нужно. А он всё махал мне рукой, мол, иди, сейчас тронемся.       И я пошёл.       В последний момент нырнул за штабель ящиков у самой насыпи, туда, где под нависшей доской валялась перевёрнутая санная тележка. Спрятался за ней. И всё смотрел, смотрел на чёрный борт уходящего грузовика, на болтающийся брезент, на пятна мазута на льду, на отражатель, который мигал мне в ответ тусклым красным глазом.       Часть дороги до города пришлось плестись пешком, ноги словно налились свинцом, дважды упал на липкий снег, пока дотащился до подъезда. Почему липкий? Должен ведь быть мороз… С трудом поднялся по каменным ступенькам, зашёл в пустую квартиру.       Огонь в буржуйке прогорел, было холодно. Рядом с кучей щепок лежал топор и перочинный нож. За стеклом серванта аккуратными рядами стояли нетронутые книги. На диване валялись наши одеяла и пара Сенькиных свитеров. Я уткнулся в них лицом и рыдал, пока окончательно не обессилел.       На утро в дверь постучал наш военком»

Конец рукописи.