Сенька

      Антон не решился выбросить рукопись, поэтому просто убрал её в дальний угол стола. Достаточно. Она должна была помочь вспомнить и никогда больше не забывать пройденное много лет назад, а главное – Сеньку. Не стоило превращать её в золотую рыбку и гоняться за призраками.       И всё же, сон не шёл. Антон сдался и начал принимать пустырник на ночь. Рассказал Ире про театр. Она поняла его или просто сделала вид.       У них прошла годовщина свадьбы, собрали много людей. На той же неделе – день рождения Иры. Антон подарил жене кожаные перчатки и духи Шанель №5, ради них пришлось выложить весомую часть накоплений и несколько дней колесить по городу в поиске перекупов.       - Милый, а ты помнишь наш медовый месяц? – спросила она уже ночью, после достойного завершения празднования.       - Вот это ты загнула, конечно. Медовый месяц…       Он придвинулся к ней, подставил лицо под мягкие ладони. Ему нравилось, когда Ира водила пальцами по его коже, волосам, бровям. Обычно это помогало заснуть.       - Да уж, дядя с тётей только купили ту халупу, там даже канализации нормальной не было, - она рассмеялась.       - Это было завуалированное приглашение меня - заняться ремонтом, тебя – следить за хозяйством. Сколько раз мы на речку выбрались - три?       - Два. Зато какие два раза! – Ира потёрлась щекой о его щетину, - Ночью под луной, помнишь?       - Угу…       Ещё бы не помнить первое счастливое лето в своей жизни. Жаркие дни и прохладные ночи, запах пионов под окнами, белое изящное тело Иры в чёрной воде, тарзанку над камышами и холодный квас у соседки.       Тогда Антон заново узнал, какого это – смеяться без смешанной горечи или давящего чувства вины. Он позволил себе впустить кого-то в сердце, и теперь, спустя годы, мог с уверенностью сказать – Ира спасла его.       - Ладно, у тебя завтра сложный день, - сказала она и поднялась, чтобы отодвинуть щеколду на двери – предосторожность от внезапного вторжения Алёшки в неподходящий момент, - Спи.       - Да не сложный он… - проговорил Антон, медленно проваливаясь в сладостный сон, впервые без пустырника.       Действительно, день не сильно отличался от остальных рабочих, просто завод вызывал не самые приятные чувства. В юности Антон работал в похожем месте, таскал цемент, песок, постепенно забывая, что такое дневной свет – смена начиналась до восхода солнца, заканчивалась поздно вечером.       Стены завода хранили помять не столько о тяжёлом труде, сколько о чудовищном периоде жизни, наполненном беспросветным отчаянием.       Антон миновал проходную, коротко кивнул охраннику. Инженеры приходили сюда нечасто, но если уж попадали в цеха, то запоминались. У него за плечами было уже несколько выездов — сигнал по линии связи снова сбоил, и на этот раз виновником оказался не кабель. Бывший коллега, ранее ответственный за точку, подкинул ему работы на год вперёд.       Во дворе между корпусами лежал сбитый снег, замятый тяжёлыми ботинками. На земле — подтаявшие сосульки и клочья пакли от утеплённых труб. Воздух был тяжёлый, с примесью копоти, мазута и влажного металла. От снега пахло железом.       Он вошёл в производственный корпус, где шум стоял, как в кузне — бил по ушам, вибрировал в стенах, подгонял расправиться с делами поскорее и сбежать отсюда. Под потолком шли паровые трубы, кое-где изоляция держалась на честном слове. Вдоль стен — массивные токарные и шлифовальные станки, выбрасывающие искры. Над ними грубые вывески: «Береги руку — пригодится!», «Точность — дисциплина!».       Рабочие двигались в полумраке, словно в глубокой шахте. Свет падал с высоких окон, мутных от копоти, кое-где моргали лампы. Поверх грохота доносился лишь обрывистый свист — кто-то переговаривался с соседом. Антон шагал вдоль стены, придерживая планшет с чертежами и схемой разводки.       Его не замечали или делали вид, что не замечают. Он был не из их породы — из-под рабочей телогрейки торчал чистый воротник рубашки, а руки, пусть и грубоватые, даже в сравнение не шли с мозолистыми, покрытыми шрамами руками рабочих.       Он - чужой, временный.       Антон подошёл к распределительной коробке, вытащил из внутреннего кармана отвёртку.       Закончив самую простую часть работы, он собрал инструменты в сумку. Нужно подняться к директору, обсудить дальнейший план действий.       - Эй, Антоха! Как жизнь?!       Перед ним стоял приземистый мужчина в комбинезоне и орал на ухо, перекрикивая грохот станков. Это был Коля Белый, двоюродный брат Макара, полностью лысый с блестящими чёрными глазами и ртом до ушей. С ним они как раз и работали на заводе много лет назад. После возвращения с фронта и известия о гибели брата, Коля беспросветно пил. Антон частенько тащил его домой на себе после смены.       - Привет, вот это встреча, - Антону тоже приходилось драть глотку, - Давно здесь?       - Пару месяцев. А ты у нас, смотрю, в люди выбился?!       Коля ткнул его кулаком в грудь и весело рассмеялся. Антон улыбнулся. Тот много раз благодарил его за Макара. Из раза в раз просил рассказать о том, каким он был смелым, добрым, сильным. Они выросли бок о бок, и после войны единственной ниточкой к брату для Коли стал Антон.       - Как здесь условия?       — Ха! Как в аду, только чаю не подают! — заржал он, вытирая рукавом пот со лба. — В цеху духота, как в бане. Шум такой, что уши даже дома звенят, жена говорит — я с ней во сне разговариваю, как на перекличке.       Антон бросил взгляд на линию станков, где два парня в одинаковых чёрных спецовках отстранялись от искр, словно это был не огонь, а водяные брызги.       — Глаза в пыли весь день, руки вибрируют. Камень точит, а пальцы как током бьёт — к ночи уже не чувствуешь, где ногти, где мясо. От металла жарит — летом хуже, чем в котельной.       Приятель кивнул в сторону шкафа у стены:       — Видал? Там я свои «принадлежности» храню. У каждого шлифовщика свои — кто какие тряпки подкладывает, чтобы мозоли не лопались. Один табурет на троих. Зато платят неплохо, — Коля пожал плечами и добавил, - Пацан один у нас, Сашка, пальцы в прошлый понедельник ободрал — соскользнула заготовка. С мясом. В санчасть отправили, а он назад на утро вышел. Потому что премия капнет, а дома младший без ботинок.       Коля ещё что-то сказал, потом вернулся к работе.       Антон никогда не считал себя каким-то особенным. Он не «выбивался в люди», просто однажды ему повезло встретить Макара. Благодаря ему он получил навыки связиста, применил их на фронте, поступил в училище и стал инженером. Не будь Макара - стоять ему сейчас за станком рядом с Колей.       Антон почувствовал себя виноватым, что после нескольких лет разлуки просто перекинулся с ним парой фраз, и даже не пригласил на ужин. Вряд ли совместный вечер понравится кому-то, кроме Коли, а уж для Иры и вовсе станет испытанием, но дело не в удовольствии, дело в долге. Макар бы не думал ни секунды.       Поэтому Антон двинулся вглубь цеха, выискивая товарища среди других шлифовщиков. Вереница станков терялась в сизой дымке пыли, копоти и мелкой стружки. В полумраке тускло мигали лампы, воздух был тяжёлый, влажный, едкий. От грохота кровь пульсировала в висках, горло саднило от дыма.       Антон прижал к носу платок, чтобы не закашляться, и продвигался вперёд, петляя между рабочими. Кто-то потащил мимо тяжёлую деталь, другой задел плечом. Из шума вырывались голоса:       — Осторожнее!       — Да двинься ты!       — Очки отдай, моё уже время!       Очки — обычные, круглые, исцарапанные — пролетели буквально у него перед лицом. Рабочий рядом ловко поймал их. Антон обернулся — захотелось наорать на того, кто бросил. Но взгляд споткнулся обо что-то.       Сквозь пыль и вибрацию света вырисовывалась высокая фигура у дальней стены. Её обладатель наклонился к шлифовальному кругу и раскладывал детали на плите. Черты проявлялись постепенно, как на фото в натриевом растворе: длинные руки в чёрной рваной телогрейке, темные волосы, прилипшие ко лбу. Пот стекал по вискам, прокладывал дорожки на лице, закопчённом, как у кочегара. Он двигался быстро, слаженно, менял заготовки, ловко подправлял их плечом.       Антона качнуло. Он налетел на чью-то спину, услышал в ответ ругань:       — Ты что шастаешь тут, инженер хренов?!       Он не ответил. Физически не смог.       Мужчина за станком поднял глаза - яркие, как чистое небо за покрытым морозными узорами окном, неуместные среди всей этой копоти - и взглянул прямо на него из-под сдвинутых тёмных бровей.       Всё исчезло — крики, гул моторов, удары металла. Словно рухнуло под воду – не получалось ни вдохнуть, ни закричать, ни расслышать хоть что-нибудь. Лица людей превратились в мутные пятна. Антон чувствовал, как сердце ухает где-то в горле. Планшет с чертежами выпал из рук, упал на бетон и отпрыгнул в сторону. Кто-то раздражённо поднял его и сунул обратно в трясущиеся руки.       На том лице — потускневшем, исхудавшем лице — сперва отразилось непонимание, потом ужас. А потом… стыд. Тяжёлый, прожигающий насквозь.       Тут же всплыл образ холодной гостиной, тёмной макушки, склонённой над сложенными лодочкой руками, вонючее масло из-под селёдки, капающее с подбородка… И тот же стыд в глазах. Правда теперь - взрослый. Нет ничего мучительнее взрослого стыда.       Антон не успел опомниться, как рука в брезентовой перчатке метнулась к красной кнопке. Один щелчок — и мотор затих. В следующий миг у станка уже никого не было.       - Стой!       Он сорвался с места и бросился к одному из выходов, но упустил, не заметил, в каком именно тот исчез. Вернулся назад, оттащил к стене Колю.       - За тем станком кто работает?! Как его найти?       Голос пропадал, его лихорадило.       - А, Граф, что ли? – хохотнул Коля и поискал глазами среди рабочих.       По этой ухмылке Антон догадался, Граф – это не прозвище. Это насмешка.       - Ну так?!       - Да кто ж его знает, на кой он тебе сдался?       Антон отпустил Колю и помчался наверх, к директору завода.       Тучный мужчина в кабинете со стеклянными стенами, обклеенными газетой, хмуро взглянул на него, выслушал план инженерных работ на ближайший месяц. Каждое слово давалось с трудом, но никто не станет выдавать личную информацию о работнике какому-то психопату, поэтому приходилось говорить спокойно и вежливо.       - Надеюсь, недели в две всё же уложитесь, у меня звонки через раз проходят, - буркнул директор, поставил подпись и махнул рукой.       - Я прошу простить за наглость, но… - Антон сглотнул, - Не могли бы вы назвать мне адрес одного из сотрудников?       Мужчина приподнял брови, посмотрел на него внимательно секунды две, потом потерял интерес и махнул рукой.       - Не разглашается это, знаете же…       - А если я лично отлажу ваш телефон до пятницы?       - Договор. Звать как?       - Се… Арсений Сергеевич Попов.       Получив адрес, Антон предварительно позвонил домой и предупредил жену, что вернётся утром, мол, авария на линии. Затем прыгнул в машину и помчался к нужному дому, поднялся сразу на нужный этаж и сел на подоконник с видом на подъезд. И только там смог, наконец, перевести дыхание.       Значит, не сцена горьковского театра перед огромным залом, полном рукоплещущих зрителей. А грязный станок в огромном цеху, полном угрюмых, побитых жизнью рабочих. Не звучное – «заслуженный артист», а насмешливое - «граф», в общем-то то же, что и «буржуй» когда-то в школе.       Но почему?       Антон смотрел на дорогу, рыжую от песка и расползающегося по ней света фонарей. Голуби, сновавшие туда-сюда – разлетелись по чердакам. Несколько часов пронеслись незаметно, холод не ощущался.       Если в театре ему казалось, что всё происходящее – сон, а сладостное предвкушение окрашивалось хрупкой иллюзорностью несбыточных надежд, то теперь Антон не сомневался в реальности предстоящей встречи. Да, его трясло, дыхание по-прежнему срывалось, но ожидание стало ощутимым, как маленькие занозы с шершавой поверхности подоконника, впивающиеся в ладони.       Вот он.       Сердце защемило, но как-то по-хорошему. Похожее пальто – тоже почти до щиколоток, тоже кажется слишком большим, шарфа нет, шапки тоже, воротник расстёгнут. Антон поймал себя на том, что качает головой и мысленно планирует выговор. Как это вернулось так быстро?       Остановился перед подъездом. На носу – очки, придавали бы солидности, да только мешало понимание, что на зрении сказалась тяжёлая работа в цеху. Довольно долго оглядывался по сторонам. Догадывался, что его могли преследовать. Антон вовремя отпрянул от окна, благо, в коридоре перегорела лампочка, с улицы виднелся лишь чёрный квадрат.       Скрипнула дверь подъезда, раздались шаги, гулким эхом отскакивая от стен, с каждой секундой вынуждая дышать всё быстрее. Последний пролёт. Шаг на лестничную клетку. Пахнуло машинным маслом, каким-то древесно-мшистым одеколоном вроде Шипра, дешёвым туалетным мылом.       Настоящий.       Антон стоял в тёмном углу коридора, ждал, пока достанет ключи – а то не дай бог убежит. Ключи звякнули, упали на пол, снова звякнули, раздался щелчок замка.       - Сенька…       Тот вздрогнул, ударился о дверь. Антон не дал ему сообразить, в секунду оказался рядом и стиснул в объятиях. Господи, действительно, настоящий. Упирается. Он обхватил крепче, прижался носом к шее, держал, пока сопротивление не прекратилось.       - Вот так, - тихо сказал Антон, и голос дрогнул, - Вот так…       Сенькины руки осторожно сжали ткань пальто на его спине, тело ослабло, лоб опустился на крепкое плечо. Он дрожал от сдавленных всхлипов, тяжело дышал с едва слышными хрипением в лёгких, видимо, ставшим хроническим. Хотелось остаться в этом моменте как можно дольше. Укрыться от мира за окном, обычной жизни, реальности, которой вот-вот придётся хлебнуть разом за все годы разлуки.       - Пустишь меня?       Сенька кивнул, открыл дверь, первым вошёл внутрь и долго стоял перед выключателем. Не решался. Антон протянул руку и сам включил свет.       Зеленоватые стены были голыми, с обрывками старых обоев на них, белая краска на косяках облупилась, слоилась засохшей коркой. В углу лежали рулоны новых обоев и вёдра краски, их покрывал толстый слой пыли. Очевидно, ремонт планировался давно, но так и не случился.       Когда Сенька обернулся, сердце пронзила боль, и Антон изо всех сил старался скрыть за улыбкой вновь всколыхнувшиеся эмоции.       Сенька был младше него, но теперь выглядел взрослее лет на пять, если не больше. Прекрасные, тонкие черты лица омрачали тёмные круги под глазами, морщинки в уголках глаз и меж бровей, краснота на тонких веках от просвечивающих сквозь кожу прожилок. И взгляд, некогда ясный, чистый и бездонный - стал тяжёлым, с той же бесконечной усталостью, что и на лице. Он даже не поднимал голову, смотрел снизу, исподлобья.       - Чай будешь? – спросил Сенька, и Антон вздрогнул от неожиданного, непривычно низкого голоса.       - Буду.       Он прошёл вслед за ним на кухню. На неё, видимо, у владельца квартиры хватило энергии – мебель была простой, подержанной, но явно купленной, а не оставшейся после прежних жильцов, если таковые имелись. Окно занавешивала белая тюль в несколько слоёв – выглаженная и чистая.       Но даже здесь ощущалась усталость, если так можно сказать про комнату – плитка доходила лишь до середины, шкаф с посудой не был докрашен, оставалось буквально сантиметров сорок с одной стенки, да и краска стояла там же.       Сенька поставил чайник на старенькую плиту, сел на жёсткий стул напротив Антона. Серая рубашка, заправленная в простые коричневые брюки, была явно подшита, ремень затянут до упора, на последнее отверстие. И всё же, тонкое тело сохранило изящество, грациозность, как бы не прятал их Сенька под опущенными плечами и неприметной одеждой.       - Как… Как ты? – спросил Антон, внезапно робея, особенно под непривычно тяжёлым взглядом огромных глаз.       - Живу. Работаю. Как все.       «Но ты – не как все».       Антон всё больше терялся, вжимался в спинку стула, инстинктивно отстраняясь от сверлящего его взгляда.       - А когда вернулся в Ленинград? Я даже не знал…       Непроницаемость дрогнула, кончик носа Сеньки покраснел, скулы дёрнулись. Антон беспомощно сжимал пальцами свои коленки и продолжал говорить. Что угодно, лишь бы говорить.       - …что ты здесь, хотя перерыл, кажется, все…       - Почему ты не приплыл на второй барже? - спросил Сенька ледяным тоном, от которого, казалось, вот-вот поползёт иней по стенам.       - Что?       - Почему ты не приплыл на второй барже?