Сенька

      «Надо сказать, нас снова спас Макар. Света - сестра тёть Марины, которая отмеряла пайки, выдала мне несколько таблеток парацетамола, какой-то хвойный отвар и маленькую бутылочку уксуса.       Связистом я работать больше не мог, надо было ходить за Сенькой. В семь часов пятьдесят минут я стоял у дверей подъезда, отсчитывал минуты до окончания комендантского часа, потом бегом мчался в булочную, чтобы успеть за хлебом одним из первых. Оттуда летел к домуправу за новыми карточками — декада кончалась, хотя мы с трудом отоварили и эти. Там наверняка уже прознали про мать Сеньки, но то ли пожалели, то ли поленились выяснять, что да как.       Два дня я насильно поил его, раздевал, обтирал губкой с добавленным в воду уксусом, снова одевал, впихивал в него таблетки, отвар и кусочек хлеба. Зажимал ему рот, если тошнило.       На третье утро температура чудом спала. Но оказалось, что болезнь – не самое худшее. Сенька был истощён настолько, что с трудом выговаривал слова, живот почти прилип к позвоночнику, а желудок не воспринимал пищу – сдавливать ладонью рот и наблюдать, как он давится жалкими крохами еды, в которую только что вгрызался, было невыносимо.       Я уже знал, что будет дальше: тетки в очередях подсказали. «Ты гляди за ним, если под себя пойдет, это всё. Ну, что ж тогда - помрет, хоть подкормишься немного».       Думать об этом было невыносимо.       Я сам еле держался на ногах, не понимал, откуда ещё берутся силы. Возможно, мне не давал свалиться именно Сенька. Мысль о его смерти подрывала меня с постели каждое утро, вынуждала бежать за едой, водой, сидеть рядом с ним часами.       Увы, но во второй раз тёть Света никак не смогла мне помочь. Лекарств катастрофически не хватало.       «Да и не в лекарстве уже дело, Антоша», - сказала она, когда слёзы градом покатились по моим щекам, - «Есть ему нужно, иначе не встанет».       «Дайте стационар!» - кричал тогда я. - «Я заплачу! Что угодно достану!»       «Да как же, милый? Был бы он рабочим…»       Нет ничего страшнее, чем наблюдать, как родной человек медленно умирает от голода. В душе что-то ломалось, как ветка, согнутая пополам – сверху уже сломана, снизу – ещё держится. Её всё равно доломают, придавив конец к земле тяжёлым сапогом.       Сенька цеплялся за театр, за свои книжки, тетрадки как за ниточку между одним миром и другим. В обоих жили люди. Только в другом мире они держались не за книжки, а за существование.       Он сам это говорил. Я о такой ерунде не задумывался. Может, это нас и спасло.       Началось с редкой удачи — соседка узнала, что я работал на линии, и попросила починить телефон у себя в техбюро - связист ушел на фронт, работать было некому.       Поломка оказалась несложной, справился быстро. В благодарность она сунула мне кулёк из промасленной газеты. Селёдка! Настоящая! Где люди умудрялись доставать такую роскошь, оставалось для меня загадкой.       Сеньку застал на полу на карачках, он тащил к буржуйке неподвижную кошку. Вид у него был измученный, а взгляд с каждым днём тускнел — как небо перед затяжным дождём: ещё без туч, но уже блеклое и пустое.       — Глупый, брось ты её… Гляди, что принёс…       Я сел рядом, развернул газету.       — Прости, знаю, ты рыбу не любишь, но…       Он не дал мне договорить, резко поднялся на локтях и ткнулся лицом прямо в мои руки. Хватал селёдку зубами, вместе с клочьями газеты, даже не прожёвывал, сразу глотал. С другого края подтянулась Вася, с диким рычанием выхватила кусок и отползла с ним под диван. Оставшуюся бумагу я успел откинуть в сторону, иначе бы Сенька съел и её. Тогда он принялся облизывать мои пальцы, ладони, высасывал масло из складок кожи.       Я не знал, что делать. Просто держал перед ним руки и молчал. Из уголков голубых глаз расползались красные прожилки, белки отдавали желтизной, губы вспухли, тощее тело сводило. Но всё это не было страшным.       Страшным был он сам.       Тот самый Сенька, который буквально пару недель назад скрючивался от боли в животе, но упрямо тащил чистую тарелку для полугнилой картошки. Страшным был стыд в его взгляде при виде моих вылизанных и искусанных до красноты пальцев…       Я прижал его к себе, гладил по спине, бормотал, что всё хорошо, что это не страшно. Хотя сам был напуган до дрожи и понимал – черта позади. Я вырву кусок у любого – у старика, у младенца, обворую, убью… лишь бы больше никогда не видеть, как он вот так ест.       Рыбы хватило ненадолго, но хотя бы стало ясно – пища действительно может поднять Сеньку на ноги, потому что сперва я в это не верил. Оставалось только её найти.       Прошёл день, второй… Я плакал от бессилия и уже готов был просто лечь рядом с ним на диван, чтобы вместе умереть. Пока неожиданная и, на первый взгляд, чудовищная мысль не пришла в мою голову.       Быть может, именно случай с злополучной селёдкой сделал меня способным на следующий шаг.       Сенька спал. Я долго прислушивался к его дыханию — тяжёлому, сиплому. Кашель так до конца и не прошёл. Потом медленно поднялся.       Тянуть было нельзя.       Я достал топор — тот самый, которым мы рубили ножки табуреток и спинки стульев. Нашёл складной нож, Макар оставил его перед уходом. Снял пальто, чтобы не испачкать, закатал рукава свитера.       Кухонная дверь открылась с тихим скрипом, я шёл на цыпочках, стараясь не шуметь. Лишь бы он не проснулся. Ему нельзя было знать. Ни тогда, ни потом.       Кто-нибудь из тех, кто пережил блокаду, мог бы сказать, что я слишком остро всё воспринимаю. Мол, бывало и похуже. Например, в доме напротив жила женщина с матерью и двумя детьми. Дети пролежали мёртвыми на подоконниках почти две недели — у взрослых не осталось сил даже подняться, не то, чтобы дотащить их до санчасти. Наверное, они бы многое отдали, чтобы оказаться на моём месте.       Дальше всё как в тумане. Помню, как придвинул к двери тумбочку — на случай, если Сенька вдруг проснётся и захочет пойти на кухню. Помню след от топора на деревянном паркете. Неприятное, липкое тепло на руках.       Помню, как, уже закончив, мыл полы — не тряпкой, как обычно, а щёткой, долго, до боли в плечах, потому что не получилось всё сделать аккуратно. Потом тащил ведро вниз, через весь подъезд и выливал мутную тёмную воду на задний двор – в уголок без снега, чтоб не окрасить. Относил на мусорку туго стянутый свёрток из наволочки – чтобы не растащили вороны. Раскладывал «запас» между оконными рамами, прикрывая чем попало.       Руки у меня не дрожали. Слёз не было.       Сеньку разбудил уже утром, перед тем как идти за пайком. Он просыпался тяжело. Когда я поднял кружку, его ноздри дёрнулись, втянули воздух, глаза резко распахнулись.       - Представляешь… - начал я даже с большим воодушевлением, чем планировал, - Вчера починил ещё одной семье телефон… У них какие-то связи, и они… Они дали мне целую курицу.       - А?       Сенька таращился на меня, видимо, думал, что всё ещё спит. Такое иногда бывало, мне самому частенько снилась жареная картошка, котлеты, хлеб с маслом или куском сала.       Я улыбнулся, приподнял его и поднёс к губам кружку с горячим бульоном. В голове стоял странный шум, меня чуть потряхивало, как перед забегом, я чувствовал, что могу свернуть горы, даже взлететь, если понадобиться.       - Пей осторожно, маленькими глотками.       Он держался за моё запястье, втягивал спасительную жидкость, сопел от удовольствия, пар от бульона оседал на его лице крошечными капельками. Кусочек мяса я разломил на мелкие крошки и давал ему с рук, заставлял прожёвывать. По бледным щекам расползался лёгкий румянец, взгляд стал осмысленным. Это окупало всё.       Я опустил Сеньку обратно на подушку, укрыл одеялом. Старался говорить спокойно, хотя кровь стучала в висках, каждая мышца вибрировала, почему-то хотелось смеяться.       - Теперь спи, скоро вернусь с хлебом.       Он пошарил рукой по дырявой обивке дивана.       - А где Вася?       - На кухне, ест, - соврал я, и глазом не моргнув, - Я ей тоже дал немного бульона.       Сенька смотрел на меня с благодарностью, и вот тогда, наконец, в душе что-то окончательно доломалось. Меня словно выдернули из жары на мороз, макнули в сугроб, а боль стала ощутимой - как от раны, которая не болит, пока её не заметишь.       Я дождался, пока Сенька уснёт, осторожно высвободил свою руку из его тёплой ладони и вышел на лестничную клетку.       Там меня и подкосило, тело прошиб пот, пришлось сесть на ступеньку, чтобы не хлопнуться в обморок.       Один друг в детстве мне рассказывал, как его бабушка рубила кур. Мол, если отрубить курице голову, она может носиться по курятнику как бешеная ещё секунд тридцать. Примерно так я себя чувствовал минуту назад.       Но лихорадочное возбуждение от содеянного осталось на кухне – пол не отмылся, мне пришлось застелить его половицами из коридора; осталось в гостиной, где Сенька впервые заснул сытым.       Я рвано дышал через рот, тёрся лбом о холодную штукатурку, и сидел так, пока мимо меня откуда-то с верхних этажей не спустили вниз два завёрнутых в простыню трупа. Одну из «пеленашек» завязали кое-как, из неё торчала посиневшая от холода детская рука.       На мгновение я прилип взглядом к этой руке. Однажды я видел как с утра на Разъезжей упала женщина. Она была еще жива, бормотала в бреду. Но из пальто уже доставали карточки, с ног снимали валенки… А вечером у неё исчезла грудь. Тогда я испугался и ничего не понял. А теперь…       Нечего мне сидеть здесь и распускать нюни. Считай, легко отделался.       Когда люди исчезли на улице, я поднялся на ноги, проверил карточки, поправил пальто и направился к магазину.       С тех пор, стоит мне завидеть кошку – я перехожу улицу».