Сенька

      Антон вернулся с точки ближе к пяти. Машина тяжело перевалилась через сугроб у ворот управления. Он вылез, стряхнул снег с полы пальто и поднялся по знакомым обшарпанным ступеням, подгоняя себя — пальцы промерзли даже в перчатках.       Дмитрий Тимурович поднял голову от стола. Казалось, он уже сросся со своим местом и даже если встанет на ноги, за ним потащатся и стул, и ящики, и вереницы бумаг. Его усталый взгляд лишь подтверждал это.       — Линию в Лужском запустили. Помех нет, узел держит стабильно. Завод пока не трогал — заеду на следующей неделе, сверю с графиком.       Начальник молча внёс данные в журнал, потом взглянул на инженера поверх очков:       — Всё по маршруту?       — По маршруту. Кабель прозван, переходы целы. Гаражные дали машину на сутки, но с утра просели — аккумулятор сдал. Водитель справился.       Дмитрий Тимурович коротко кивнул.       — По заводу не тяни. Они на нас смотрят косо, ждут.       — Понял. Отчёт будет в понедельник.       Антон развернулся, на ходу надевая перчатки. На улице стемнело, Алёшка расстроится, если он не успеет к его отходу ко сну.       - Подожди. Присядь, есть разговор.       Неприятное чувство зашевелилось внутри. После фразы «есть разговор» никогда не следует ничего хорошего. Так и случилось.       Начальник порылся в ящиках и достал пачку сшитых между собой листов. Кровь отхлынула от лица. Это была его рукопись. Та, что он писал несколько месяцев, относил в издательства. Та, которую отвергли.       - Откуда…       - Мой приятель – редактор в Лениздате. Сказал, ты пытался это опубликовать.       - И что?       Антон понимал, к чему идёт разговор, но не мог уловить личную реакцию начальника на рукопись. Вряд ли Дмитрий Тимурович будет выговаривать ему за то, с чем даже не ознакомился.       - А то, что ты нарываешься. Пока тебе всего лишь отказали, в следующий раз так просто не отделаешься. Хочешь, чтобы в твой дом нагрянула проверка?       Антон почувствовал закипающий внутри гнев.       - Вы лучше других должны понимать, почему важно говорить об этом! Мы прошли через чёртов ад! Знаете, что мне на днях сказали? Что в сорок втором по улицам сплошь шатались пьяньчуги, что мы пытаемся присвоить себе победу…       Он вскочил и прошёлся от одной стены до другой, едва не выдрав пуговицы пальто в попытке впустить в лёгкие воздух. Затем вернулся к столу и ткнул пальцем в рукопись.       - Здесь нет ни слова вранья! Более того, очень многое я опустил, сгладил… Вы хоть читали её, прежде чем высказывать мне?       - Читал, - Дмитрий Тимурович спокойно воспринял всплеск эмоций подчинённого, - И считаю это прекрасной работой. Тебе бы писать, а не с проводами возиться. Но ты ничего не добьёшься своим бунтарством. Более того, доставишь проблем семье. У тебя, кажется, второй ребёнок на подходе?       Антон взмахнул руками и яростно швырнул перчатки куда-то в угол.       «Милый, может быть, ты не будешь больше писать?»       «Всё началось заново, когда ты взялся за рукопись».       «Ты ничего не добьёшься своим бунтарством».       Если он сам начал забывать, то как быстро забудут люди? Другие люди? Те, кто никогда не ел хвойный хлеб, не спал в одной постели с трупами? Те, кто никогда не поймёт, почему так важно есть печёную картошку именно из тарелки и беречь книги, как святыню.       Начальник спокойно продолжал.       - А ещё ты ничего не донесёшь до людей. Нельзя просто швырнуть правду в массы, - он сделал паузу, потом спросил, - А что твой друг думает об этом?       - Какой друг?       - Ну тот, про которого пишешь. Это не он разве играет Раскольникова в Горьковском?       Антон вовремя схватился за дверцу шкафа, чтобы удержаться на ногах. Нет.       - Ты не знал?       Голова закружилась, дыхание снова перехватило. Непрерывные поиски в течение двух лет, бессонные ночи, тряска в поездах… Даже оставив надежду, Антон непроизвольно высматривал в лицах прохожих знакомые черты, шёл за каждым высоким незнакомцем и всякий раз, сталкиваясь с реальностью, ненавидел себя.       Ленинград, 1946 год, больница.       «Вы не видели этого парня?»       Внимательный взгляд медсестры, жест рукой куда-то в коридор.       «Посмотрите во второй палате, вроде похож»       Скользкие плитки под ногами, удар плечом об угол стены, белая дверь, металлическая койка…       Не он.       Очередной приступ боли, отчаяния, разбитые кулаки, резкий оклик охраны…       Неужели Сенька всё это время находился в паре километров от него? Живой, невредимый, ещё и артист? Разум отказывался верить в это…       - Когда… Когда следующий спектакль? – прохрипел Антон, оттягивая ворот свитера.       - Да вот с женой идём завтра, - Дмитрий Тимурович нахмурился, - Ты в порядке? Может, воды?       - Нет, нет… - он постарался взять себя в руки перед начальником, отпустил свитер, но тот словно удавкой сдавил шею, - Завтра?       - Хочешь достану билеты? Мы с режиссёром накоротке, места найдутся.       - Буду благодарен, спасибо.       Антон боялся пройти остановку или сесть не на тот трамвай, поэтому шёл домой пешком. Улицы, дома, деревья – всё плыло перед глазами, как при температуре под сорок. Годы беспросветного отчаяния и пустоты, которая так навсегда и осталась в сердце… И вот теперь, наконец…       Он отказывался верить, убеждал себя – нельзя, нельзя надеяться, даже на секунду. Но - Сенька в театре, ещё и каком – самом Горьковском! В главной роли большого спектакля, на большой сцене! Об этом он мечтал для него, именно на такую жизнь пытался выбить ему шанс.       Дверь с шумом ударилась об обувную полку.       - Дорогая! Дорогая, ты дома?       Антон запыхался, лицо горело. Из приоткрытой двери ванной доносился шум воды, а в прихожую прибежал Алёша, запрыгнул на руки отцу. Тот перехватил его подмышки и подбросил вверх, как когда-то в раннем детстве. Мальчик засмеялся.       - Ты что-то мне принёс?       - Лучше, Алёшка, лучше! Завтра мы идём в театр!       Его одолевало столько эмоций сразу, что казалось, ещё немного, и начнётся истерика. Антон вошёл в ванную и крепко обнял Иру со спины, горячо поцеловал в шею. Она выпрямилась, вытерла мокрые руки о фартук и глянула на мужа с удивлённой улыбкой на раскрасневшемся от пара лице.       - Милый, ты чего это?       - Мы завтра идём в театр! - сказал он, сердце стучало от восторга.       В её глазах мелькнуло недоверие, затем – недоумение.       - Но ты же… Почему ты передумал?       Антон открыл было рот, но слова застряли в горле. «Представляешь, Сенька жив! Завтра я увижу его!». Но мешал незримый, и тем сильнее пугающий барьер. Он разомкнул объятия, облокотился спиной о холодную голубоватую плитку.       К счастью, Ира расценила его реакцию иначе.       - Милый, не подумай, я очень рада! Правда, спасибо. А уж Алёша небось вообще на седьмом небе от счастья. Ты ему сказал?       - Да…       Слишком много пара в ванной, на плечи давит пальто, а голос Иры звучит слишком громко. Антон вымученно улыбнулся, вышел в зал, оттуда – на балкон.       Почему он не сказал? Ведь то, что Сенька жив, никак не повлияет на его семью, на чувства к Ире. Прошло пятнадцать лет, они были совсем ещё детьми…

***

      Театр встречал их сдержанным, почти суровым величием. Здание поднималось над проспектом, замыкая собой широкую улицу, к нему вела прямая деревянная переправа — мост, изъеденный зимней солью и временем.       Антон шёл первым, с силой втягивая холодный воздух ртом, чтобы хоть немного остудить раскалённый шар где-то под рёбрами. Снег потрескивал под ногами, воротник пальто натирал щёку. Ира догнала его и что-то сказала — он не услышал. Алёшка отпустил её руку и побежал вперёд, к массивным дверям, возле которых толпились люди - отряхивались от снега, обсуждали программки, смеялись.       Всего лишь переступить порог. Сделать шаг.       За стенами скрывался зал, сцена и, может быть - Сенька. Не мальчишка с хриплым кашлем и потрескавшимися губами. А артист, красивый и величественный, под светом прожекторов, а не мигающей с противным треском рампы, в сопровождении оркестра, а не расстроенного фортепиано и дребезжащей скрипки.       Антон придержал тяжёлую дверь и пропустил вперёд жену и сына. Алёшка запрыгал по мраморным плитам, звук школьных ботинок вплетался в общий гул разношёрстной публики.       Внутри было тепло, пахло гардеробом, свежей краской и пылью от бархата. У дверей стояли женщины в форменных синих платьях, приветствовали зрителей, принимали пальто. Золотистый свет от бра отражался в полированных перилах лестницы, а где-то наверху уже слышались приглушённые голоса и покашливания — зал собирался.       Ира поправила воротник и взглянула на мужа с улыбкой — вроде бы мелочь, а всё же праздник для семьи. Антон кивнул, не торопился — хотел задержать в памяти эту спокойную суету: шорох платьев, мягкий гул ожидания, запах пудры и холодного меха. Пытался замедлить время, иначе его хватит удар – настолько сильно колотилось сердце.       Алёша, уже без шапки, оглядывался по сторонам — большие зеркала, хрусталь, портреты на стенах. Он впервые был в настоящем театре.       Антон пристально всматривался в плакаты - как на зло, на афише «Преступления и наказания» отсутствовали лица главных артистов. Полосатый галстук сдавливал шею, а Ира с её извечным беспокойством за его внешний вид, ещё туже затянула узел.       В зале они нашли Дмитрия Тимуровича с женой, начальник даже сумел выбить им места рядом. Пока Ира и Катя беседовали, а Алёшка лазил по рядам и садился на каждое кресло, Антон скользил взглядом по лицам, пустой сцене, занавесу. Словно Сенька должен вдруг появиться где-то, выйти зачем-то из-за кулис, пройти мимо него, задев плечом.       - Волнуешься? – вопрос Дмитрия Тимуровича заставил его вздрогнуть.       - Да.       Антон старался отвечать спокойно, хотя уже жалел, что не выпил перед выходом.       - Ещё бы. Сколько вы не виделись?       - Пятнадцать лет…       Прозвенел третий звонок. Зрители расселись. Алёшку пришлось взять на руки, маленький рост мешал ему видеть происходящее со своего места.       Чтобы не сойти с ума, Антон отсчитывал секунды. Что он вообще тут делает? Почему пришёл в зал, а не примчался в театр ещё днём, не выяснил у работников и артистов, где найти Сеньку? Наверняка ведь была репетиция… Почему тянул?       Музыка заиграла резко, выдернув его из оцепенения. На сцене появился одинокий силуэт мужчины. Сердце замерло.       Свет выхватил фигуру, та словно материализовалась из тени. Высокий, худой, в застиранной рубашке и потрёпанном сюртуке — он стоял, чуть склонив голову, будто прислушиваясь к шуму в собственной голове. От его неподвижности напряжение в зале усиливалось, ощущалось физически.       Антон выпрямился на своём месте. Пальцы сжали подлокотники. Он не дышал.       Лицо актёра было освещено не полностью, но в этом полусвете угадывались до боли знакомые черты: узкий овал, высокая переносица, острые скулы. Свет скользил по телу - впалая грудь, длинные ноги… В лёгком движении рук — что-то знакомое, но забытое, как песня, которую никак не вспомнить.       Алёшка едва не свалился с колен отца, тот всем телом подался вперёд, не в силах сдержать нетерпение. Он уже весь целиком был там, на сцене. Сердце отзывалось как тогда, много лет назад, когда маленький Сенька, задыхаясь от кашля, упрямо исполнял свою роль - мальчишки солдата, царевича из сказки, Пети Ростова, отвязного хулигана и бесчисленное множество других.       Артист поднял голову чуть выше, сделал первый шаг, свет лег на лицо ровнее. Антона оглушило.       Не он! Не Сенька…       Похожий на него незнакомый мужчина, красивый, возможно, даже красивее, с голубыми глазами, тёмными волнами волос… Как такое возможно?       - Твой друг? – шёпотом спросил Дмитрий Тимурович.       Антон мотнул головой. Ему было плохо.       - Может быть… Всё-таки пятнадцать лет прошло…       - Это не он!       Сидящие впереди люди недовольно оглянулись, Ира тихонько шикнула.       Непонятно, откуда взялись силы высидеть весь спектакль, улыбаться и вести непринуждённую беседу во время антракта, дождаться, пока Ира и Катя познакомятся и поздравят артиста, к которому он испытывал жгучую ненависть, спокойно добраться до дома.       Не нужно было слушать Дмитрия Тимуровича, позволять себе надеяться.       Антон понял, почему не помчался в театр в тот же вечер, как узнал новость об артисте. Или днём, до начала спектакля. Ему хотелось продлить миг счастья, сладостного ожидания и трепета перед тем, как под ногами разверзнется пропасть неизбежного разочарования. Снова боль, снова кошмары.       - Милый, ты в порядке? – спросила Ира, когда вышла из спальни сына, - Алёшку с трудом уложила, весь на взводе. А ведь пьеса-то не детская.       Антон поднял голову, устало посмотрел на жену.       - Ничего, просто хочу спать. Рад, что ему понравилось.       Ире явно хотелось отблагодарить его за поход в театр, но он наскоро поцеловал её в губы и, отворачиваясь, проговорил:       - Я оставлю рукопись. Больше не буду пытаться.