Сенька

      «После случая с нападением Макар сам велел Сеньке возвращаться к репетициям. Мне так было спокойнее, случись обстрел - он будет в убежище, а не в люке посреди дороги с паяльником в руках и заложенными ушами.       Мы же с Макаром продолжили работать на связи, главному соврали, что младший заболел. Спектакли шли реже, один-два раза в неделю, артистов не хватало. Сенька отдувался за всех.       В свободное от репетиций время он таскал воду и рубил мебель на дрова.       Артистам выдавали неплохие пайки, чуть больше, чем простым смертным, а у кого-то из зрителей всё ещё находилось, чем угостить в благодарность. Поэтому я долго не понимал, почему Сенька продолжает слабеть. Ясное дело, многие не тянули лямку на одном лишь пайке, и всё же, мы с Макаром держались на ногах крепче, чем раньше.       Потом случайно выяснилось, что Сенька ест лишь четверть от положенного ему куска, а остальное тащит в дом – мне, Макару и Васе.       - Идиот! – заорал Макар и отвесил ему знатную оплеуху, - Дурная твоя башка, так подохнуть хочется? А?       Я вступился.       - Хватит! Можно же нормально спросить, бить то зачем, ну?       Потом схватил всхлипывающего Сеньку за плечи.       - Скажи, почему не ешь?       - Вы же… Вы работаете, вам сложнее. А я… просто развлекаю людей.       Я вспомнил, как он сжимал высоченное древко флага, едва ли не тяжелее него самого, а потом тащился домой, цепляясь за стены зданий и за сердобольных прохожих. Улыбку старика с лицом похожим на череп, писк девочки в огромной лисьей шапке: «Начинается!».       «Просто развлекаю людей».       - А ну глянь сюда! – я поднёс к лицу Сеньки его же ладонь с красными, загрубевшими полосами от тяжёлых железных вёдер, - И сюда! – сунул в руки красный флаг с жёлтыми кисточками, аккуратно свёрнутый на подоконнике, - Больше не смей говорить, что не работаешь, понял? – снова тряхнул его, - Понял?       Сенька кивнул.       - Чтоб в следующий раз съел всё до крошки! – рявкнул Макар и поднял рюкзак с оборудованием, - Сегодня ночевать останусь в диспетчерской, не балуйтесь.       Забегая вперёд, скажу – после нового спектакля мы спросили, съел ли он паёк и получили уверенное «Да!». Макар быстро распознал враньё, перевернул гостиную вверх дном и нашёл под обивкой дивана сушёную морковь, картофелину и несколько сухарей. Схватил Сеньку за шиворот и едва ли не силой затолкал всё это ему в рот. _______________ Пометка автора: эта часть главы написана отдельно от основной рукописи.       «Ночевать без Макара было непривычно. Никто на нас не ругался, не следил, вовремя ли легли спать. Ответственность перешла ко мне. Я проверил окна, подклеил бумагу на щелях – температура упала настолько низко, что согреться не получалось даже под горой одеял.       Диван Макара был больше, я перетащил «постели» туда, потом полчаса толкал его к буржуйке. Сенька сидел у огня за своей синей тетрадкой.       - Давай ложиться. Холод собачий, спать будем вместе.       - Да, сейчас.       - Что ты там малюешь?       Он неуверенно поднял глаза и тихо сказал, видимо, ожидая насмешки:       - Стих.       - О, ничего себе.       Я вспомнил пламенную речь из спектакля. Значит, он написал её сам.       - Про что?       Сенька смутился, нахмурился.       - Ну же, сейчас отберу и сам посмотрю.       Конечно, я не собирался этого делать, но угроза сработала, послышался едва уловимый шёпот:       - Про тебя.       Вот тогда уже смех вырвался сам собой, я даже закашлялся. Сенька обижено отвернулся.       - Да я же не над тобой! Просто… Чего про меня можно написать-то? Ничего во мне особенного, обычный дурень, - я сел возле него на пол и толкнул в плечо, - Ну ладно, будет дуться, прочитай!       Он не повернулся, бросил назад тетрадь.       - На, сам читай.       Стихов было много, хотелось глянуть все, но я долистал до последней страницы. Буквы едва различимы – от карандаша остался жалкий огрызок, Сенька практически царапал слова на бумаге.

Прежде не видел героев людей великих

И не умел говорить.

Странный, забитый, непринятый, дикий -

Я не умел дружить.

Мне показалось, проникло солнце

В мир, полный темноты,

И заглянуло Силой пробилось в моё оконце -

Так появился ты.

Я ненавижу, тебя ненавижу

За громкий, весёлый смех.

За то, что теперь никого не вижу

За то, что ты с каждой минутой ближе,

За то, что тебя одного я вижу,

За то, что ты лучше всех.

С тобой не пугаюсь и не робею,

С тобой безмятежно сплю.

Только нельзя… да и я не посмею

Сказать, что тебя… (замазано карандашом).

      Я закрыл тетрадь. До сих пор мне сложно разобраться в своих тогдашних чувствах. Хотелось убежать, спрятаться где-нибудь и плакать. Не знаю, почему. Хотелось выбросить эту тупую тетрадку в огонь, разорвать на мелкие кусочки. И дело не в том, что у нас так нельзя. Просто… я не заслужил. Ни одной буквы, выцарапанной дрожащими от холода пальцами, ни его маленького, но огромного сердца.       - Я не великий, - вырвалось у меня против воли.       - Великий, - злобно возразил он, по-прежнему не оборачиваясь.       Потом встал и сделал попытку убежать, но я не дал, и вовремя увернулся от кулака.       - Пошли спать. Дерись сколько хочешь, не пущу.       Сенька на меня не смотрел и лёг ближе к краю – ещё немного и свалится. Меня переполняло столько разных и непонятных эмоций, что все они превращались в злость. Я резко подтянул его к себе и насильно обнял.       - Мы, вообще-то, должны греться. Хватит дурить!       На груди по затёртой ткани моего пальто расползалось мокрое пятно. Мягкие тёмные волосы щекотали подбородок, от них пахло хозяйственным мылом. За это самодурство Сенька уже получил от Макара.       Такой простой мир вдруг стал таким сложным. От одного дурацкого стихотворения. Чёрт бы побрал этого Сеньку с его поэзией. С его тетрадкой, девчачьим почерком и большими глазами. «Я тоже тебя ненавижу» - хотелось мне сказать и стиснуть его руками до хруста костей. Меня злило, что он продолжает всхлипывать, пришлось легонько двинуть ему.       - А ну перестань!       Так и отрубились молча, под тихое потрескивание щепок в буржуйке и завываний ветра в оконных щелях за промёрзшей бумагой.       Я проснулся от непривычного тепла. Чуть ли не впервые замёрз только нос и левое ухо, в правое дышал Сенька.       А ещё по телу расползалось странное ощущение, отдалённо знакомое. Оно возникало всего раз, когда года два назад, на речке, за меня уцепилась одноклассница – для неё было глубоко. Я шагал на цыпочках по дну, а она прижималась всем телом к моей спине.       И дело не столько в утреннем стояке - это дело привычное, а в странном трепете от касания другого человека.       Оранжевые блики мерцали в темноте, игрались с воображением, делали ночь пугающей и завораживающей одновременно. Значит, Сенька вставал, чтобы подбросить щепок. Я чуть отодвинулся и медленно повернул голову. Сердце стучало так, что я его слышал. Как бывает, если не знать ответ на экзамене или мчаться по улице от стаи бешеных собак.       Пушистые ресницы подрагивали, отбрасывали тень на бледные щёки Сеньки. До сих пор не понимаю, откуда взялась смелость, решимость забыть обо всём на свете. Возможно, мозг до сих пор плавал где-то во сне, а там ведь нет «можно» и «нельзя».       Я потянулся к нему и осторожно коснулся своими потрескавшимися от мороза губами - его губ. Удары сердца отдавались во всём теле, оно оторвалось и провалилось куда-то в пятки.       Сенька распахнул голубые глазищи и уставился на меня. Сна как не бывало. Он держался за моё пальто, дышал часто-часто, метался взглядом по моему лицу в попытке разобраться – правда ли произошло то, что произошло. Пролепетал наконец:       - Ты… Ты меня поцеловал?       - Кажется, да…       По бледному лицу расплылся румянец, он улыбнулся. На щеке появилась ямочка. Внутри так сладостно защемило, почти до боли, я приподнялся на локте и прижался к ней губами. Сенька ахнул и порывисто обхватил руками мою шею, уже сам потянулся за следующим поцелуем. Потом отстранился и весело глянул на меня.       - Ты ведь знаешь, как правильно, да?       - Чего? – я был возмущён, - Думаешь, я не умею целоваться?!       Он засмеялся.       - Кажется, не умеешь.       - А ты у нас, значит, эксперт?       - Нет, но кое-что знаю. Хватит, не злись, - его непривычно горячие ладони легли на мои щёки, - Просто приоткрой рот.       - А?       - Ну давай!       Я никогда не смогу осмыслить и уж тем более - возродить новые, неподвластные разуму ощущения. Мне казалось, я задохнусь от наслаждения, умру прямо тут, счастливый и упоённый.       Сенька старался, мычал мне в губы - так забавно и мило, но торопиться было некуда, хотелось растянуть минуты удовольствия. В конце концов пришлось остановиться, чтобы передохнуть. Мы тихо засмеялись, прижавшись лбами и неотрывно смотрели друг на друга тёмным, поплывшим взглядом.       - Хочу ещё, - сказал Сенька.       И мы целовались ещё и ещё. До тех пор, пока чёрные тени на стенах не стали синеватыми, потом серо-голубыми, а с лестничной клетки не донеслись голоса соседей, спешащих с карточками к магазину.       - Мне нужно… - я замялся, - Ну, это самое, в ванную. Или хочешь первым?       Сенька покраснел, как рак, и натянул одеяло до самых глаз.       - Чего ты?       - Ну… Я, в общем, уже всё, - пробурчал он, накрылся с головой и крикнул, - Не смейся!       Я всё-таки не удержался, хохоча вернулся к дивану и сгрёб его в охапку вместе с кучей одеял. Хотелось снова зацеловать, сжать в маленький комочек и не отпускать никогда.       - Ладно, я по-быстрому. Потом принесу тебе чистые штаны» _______________ Продолжение рукописи.       «Макар вернулся следующим утром и вытащил нас на улицу. Мы опаздывали на работу, Сенька – в подвал театра на репетицию. Нам было по пути, и прощаясь с ним на ступеньках, я увидел знакомого старика с глазами, проваленными в череп. На его голове была лисья шапка, он стоял один, держал в руках узелок с какими-то вещами.       Переломный момент в жизни каждого из нас пришёлся на третью неделю января. Если раньше мы выживали, то теперь уже тупо существовали. Как мотыльки или тараканы. А они не борются, просто ползают себе, да тихо исчезают.       Я вернулся домой поздно, часам к семи и запаниковал – Сеньки не было. Возможно, спектакль задержался, но обычно его отменяли, ведь до комендантского часа оставалось всего ничего.       Макар был на очередном затяжном задании. В такие моменты я остро чувствовал его отсутствие. Он бы не паниковал. Он бы действовал.       Только я собрался бежать на поиски, как дверь открылась, на пороге появился уже знакомый мне старик из театра и втащил внутрь Сеньку. Тот не держался на ногах, голова болталась, мутный взгляд плавал по стенам.       Эта минута приближалась с каждым днём, с каждым часом. Вообще удивительно, что он протянул так долго. Когда даже меня начало шатать, стало ясно – уже вот-вот.       Я обхватил его поперёк туловища, доволок до дивана. Он всё бормотал:       - Я доиграл? До конца доиграл?       - Доиграл, доиграл, - заверил старик, прошёл за нами в зал.       Щёки у Сеньки пылали, глаза блестели, губы запеклись. Он хрипел, еле дышал, но как услышал, что довёл сцену до конца, заулыбался. Глупый.       — Спасибо, — сказал я старику, - Придётся вам остаться. Ложитесь там, на диване.       Он копался в кармане ватника долго, с тяжёлой неторопливостью. Я злился, хоть и понимал: у него на это в три раза больше прав, чем у нас, молодых. Достал, наконец, какую-то бумажку, свернутую вчетверо.       — Вот, возьми. Адрес и имя. Женщина, к которой нужно сходить.       Нет уж. Я не собирался помогать. Мы сами едва держались. Тогда в городе люди жили так: скорее обдерут мёртвого, чем подадут живому. Отчаяние сгрызло всё. Память, совесть, надежду.       Я вспомнил, как однажды мы с Макаром молча смотрели на незнакомую женщину. Она шла из магазина, прятала паёк во внутреннем кармане, спотыкалась как пьяная. Мы только что отработали смену, сами еле стояли.       Вдруг она рухнула на колени. Макар дёрнулся вперёд — выжидал. Но она встала и пошла дальше. Мы переглянулись. В глазах обоих одно и то же - разочарование.       — Простите, но...       — В феврале уходит поезд, — перебил старик. — Детей вывозят. Я всё для Анютки хлопотал... да не вышло.       Я невольно глянул на его лисью шапку.       — В общем, возьми. Если доживёт до февраля — увози отсюда. Тут ему нельзя.       Мы больше не говорили. Он остался на ночь, а утром ушёл, не попрощавшись.       Ночью я вскакивал с места раз пять, не от звуков — от тревоги, клокотавшей внутри: «Проверь, дышит ли. А теперь?». Сенька был горячее буржуйки. Щёки красные, лоб липкий от пота. Но руки и ноги ледяные. Он метался, хрипел, иногда что-то бормотал невнятное, доигрывал у себя в голове какую-то роль, которой никто не просил.       Я принёс мокрую тряпку, но растерялся — класть на лоб или нет? Где-то слыхал, что при жаре так делают. Но если поплохеет? Снял с него пальто, тут же укрыл одеялом. Через пару минут показалось, что он весь промок. Снова открыл. Испугался, что замёрзнет – опять закутал. И так полночи туда-сюда, как какой-то маразматик. Хотелось кричать непонятно кому, в пустоту: «Я не знаю, что делать! Не знаю!».       Под утро я просто сел рядом. Дотронулся до его лба — кипяток. Хотел напоить, но Сенька отказывался глотать. И просто сидел, ждал, когда он затихнет — не навсегда, нет — просто хоть немного успокоится. Другой мысли я не допускал.       Через час после ухода старика в квартиру ворвался Макар. Весь взмыленный, напуганный. За его спиной стоял патрульный.       - Одну минутку, умоляю, - попросил он.       Не помню, когда последний раз друг кого-то умолял. Патрульный остался на лестничной клетке, но дверь закрывать запретил. Макар кинулся ко мне и крепко обнял, но как заметил Сеньку на диване - тут же сник.       - Сколько уже так?       - С вечера.       Я понимал, что происходит. Конец. Макар тут же подтвердил:       - Меня забирают, Антох.       Он смотрел на меня в отчаянии, наверно, ждал возмущений, криков, на худой конец – слёз. Но внутри ничего не осталось. Сенька угасает, Макар уходит. Что толку шуметь? Кому от этого легче станет?       - Держи, это за сегодня, - Макар сунул мне в руки кусок хлеба, - Всё равно в призывном покормят, - указал на Сеньку, - Пои его, как можно больше. Отказывается – вливай насильно. Без этого никак, Антох. У Марины, которая в магазине, сестра работает в санчасти. Марина Сеньку любит. Может, достанет хоть что-то. Понял меня?       Я кивнул. Какое-то внутреннее чутьё подсказывало, что мы видимся в последний раз. И даже в свою последнюю минуту Макар помогает, заботится.       Он подошёл к дивану, крепко поцеловал Сеньку в лоб.       - Держись, малой.       Погладил Васю по торчащим позвонкам.       Потом стиснул меня в объятиях.       - Всё будет хорошо, Тох. Ты справишься, потому что не один. Он – на тебе, за него отвечаешь. Ясно?       Я сжимал в кулаках его трещащую по швам телогрейку – маловата была для таких широких плеч, чувствовал огромные ручищи на своей спине. Благодаря этой силе нам удалось выжить. Если Макар протащил нас сквозь самую жуть, значит, и я дотяну, справлюсь с последними неделями проклятой зимы.       - Ты найдёшь нас после войны? – тупой вопрос. Спасибо Макару, что он не посмеялся и дал мне такой же тупой ответ:       - Обязательно. Куда ж я без вас, молодёжь?       Я наблюдал в окно, как его уводит патрульный.       Макар не оборачивался, не мог. Из-за нас он лишился мечты. Ещё полгода назад с таким запалом трещал об армии, о передовой. Если бы не мы, он бежал бы сейчас вприпрыжку, а не плёлся за патрульным поникший, с опущенными плечами туда, откуда не выберется и никогда не узнает, выжил ли Сенька, справился ли я.       Пальцы морозил иней на подоконнике, кусочек очищенного стекла вновь затягивался красивыми ледяными узорами. В душе больше не было пустоты. Там был Сенька. Я доведу его до Ладоги. Даже если сам сдохну.       - Антон? Ты здесь? Я… пить хочу…»