Сенька

      «Работа на линии связи подвернулась как нельзя вовремя – хлеб окончательно превратился в хвойный жмых. Дни стали медленными, живот порой схватывала такая боль, что приходилось садиться прямо на мостовую, ждать, пока отпустит.       Иногда она отступала, но противное, непроходящее, тупое чувство голода сводило с ума. Под ложечкой уже не сосало, а казалось, сжирало внутренности, нутро выло сиреной, заставляло выискивать завалявшиеся в карманах крошки (их, конечно, не было).       Менялось и поведение. Язык ворочался с трудом, и порой мы молчали часами, экономили силы. Было б только, что экономить…       Сенька совсем ослаб, но до последнего упрямился, не слушался Макара и прятал от него крупицы еды – подкармливал Васю. Та уже и на лапах-то не держалась, шерсть лезла клочками, а сама она почти всё время спала.       Ко всему прочему, у него усилился кашель. В санчасти осмотрели мельком, сунули сироп, от которого вроде бы легче дышалось, но живот крутило ещё сильнее.       В училище хотя бы кормили — каша, хлеб посветлее, чай покрепче. Хоть что-то. Правда, вся эта еда тут же сгорала — работа была тяжёлая, всё на ногах, на морозе. Нас научили различать на ощупь каждый провод, даже в полной темноте. Научили паять соединения дрожащими пальцами, когда мороз выкручивает суставы, и разбирать телефон до винтика, а потом собирать обратно — быстрее, чем кто-то пожалуется, мол, «не гудит».       Мы знали, где проходит кабель, который нельзя задевать - убьёт, и как услышать обрыв - по треску, по наводке.       Учили ползать по чердакам и влезать в подземные ходы, где стирались локти и коленки - всё чтобы добраться до кросса, где пробило. Учили подбирать напряжение, чинить звонки, зачищать провода, вести линию заново — хоть вдоль фасада, хоть по снегу.       Но главное — нас учили не бояться. Ни обстрелов, ни темноты, ни пустых выморочных квартир с распахнутыми дверьми. Потому что где нет связи — там и жизни, считай, нет.       Когда Сеньку во второй раз ударило током, я стал брать более сложные задания и таскал его с собой напарником. Ему было неловко, особенно после того, как тринадцатилетняя девочка из соседней группы за полчаса собрала щит, который мы вдвоём ковыряли весь день. Такая тихая, с косичкой, но рука точная, как у часового мастера.       В конце декабря случилось страшное: в здание театра Музкомедии попала бомба, и половина крыши обрушилась. Каждый раз, когда мы проезжали мимо, Сенька тоскливо смотрел в его чернеющие окна-глазницы, но послушно молчал. Я делал вид, что не замечаю.       Однажды нас с ним отправили в деревню Горелки, наладить связь с соседней Тиховкой. Там был продсклад, важная точка. С нами поехали два ефрейтора — болтливые парни лет двадцати, все в ремнях, со связкой ключей и автоматом.       В Горелках нам выделили пустую избу. Мы сняли ставни, растопили печку и поставили полевой телефон на ящик. Кабель тянули почти сутки через заснеженную просеку, по деревьям, обходя речку – из-за течения и незадачливых рыбаков лёд серыми пятнами усеивали полыньи.       Там с нами произошёл случай, о котором Макар потом запретит кому-либо рассказывать. Машина заглохла в километре от диспетчерской. Парни отправили нас вперёд, сами остались возиться с двигателем.       С одной стороны – пустошь, с другой – гряда смешанного перелеска. Ни души, разве что вороны каркнут раз другой, и снова тишина. Мы прорезали бёдрами ледяную корку на сугробах. Такая бывает на варенье, если долго постоит, или на карамели – продавишь кристаллики сахара пальцем, а под ними – тягучая сладкая масса.       Намёрзший, тугой кабель оттягивал плечо, хрустел в руках, не хотел сгибаться. Спину нещадно ломило. Мороз трещал так, что звенел воздух. Я карабкался на столб — гвозди были скользкими для сапог, а вот ладони прилипали. Если быстро не отлепить – примёрзнут намертво.       — Давай! — крикнул я вниз.       Сенька, закутанный по самые глаза, аккуратно держал в руках кабель, его шатало ветром, как старые качели. Пальцы красные, костяшки белые — замёрз, с первого раза не дотянулся.       Я намотал кабель на изолятор, затянул. Изо рта вырывался пар, клубился в воздухе, иней расползался по дереву тысячей белых иголок. Всё было в порядке, не считая того, что снизу доносился кашель. Но Сенька молчал, не жаловался.       — Ты нормально?       — Угу.       Мы выбрались на дорогу. Кабель хвостом волочился сзади, под ногами скрипел лёд. Я старался делать всё побыстрее, чтобы лишний раз не напрягать Сеньку – вот свалится и как мне тащить его назад вместе с катушкой?       Осталось пару километров. Даже если ребята на машине не подхватят, на продскладе наверняка накормят и уж точно отогреют.       - Сенька, давай поиграем?       - А?       - Не помню название игры, допустим: «Что было бы?».       Мне хотелось поднять ему настроение, подбодрить.       - И как играть?       - Придумываем какой-нибудь факт. Типа, что было бы, если б корову запрягли в трамвай? Нужно продолжить. У кого получится интересней – тот выиграл.       - Ладно.       - Уже начали. Так что было бы, если б корову запрягли в трамвай?       Сенька подумал и улыбнулся.       - На ней была бы шапка с вырезом, где рога. А на трамвае - надпись: «Молочный».       - Ага, а ещё он наконец-то бы поехал, - усмехнулся я и подождал, пока он прокашляется, - Теперь ты.       - Что было бы, если б у каждого фонаря был характер — один весёлый, другой вредный?       - Ох… Ну, весёлый фонарь подмигивал бы девчонкам, а вредный стоял бы во дворе и светил строго в сортир. И как только присядешь — бац, мигнёт прямо в глаз!       Я покатился с собственной остроты. Сенька неодобрительно посмотрел на меня, но сам не выдержал и засмеялся. То-то же.       Неожиданно вдалеке появились две мужские фигуры. Мы радостно переглянулись – наконец кто-то нам поможет. Впереди виднелись охотничьи домики, должно быть, мужчины выбрались пострелять зайцев, точнее, попытать удачу - живности не осталось даже в самых глухих местах.       Завидев нас, они ускорили шаг и замахали руками. Странно, но ружей у них при себе не было. Значит, не охотники. Тёплые ватники, не сапоги - а валенки с калошами, и даже варежки. Нам бы заиметь хотя бы часть этого добра…       - Эй, малышня! – крикнул один из них – высокий, с неухоженной тёмной бородой и лиловыми от мороза щеками, - В Тиховку тащитесь?       Я кивнул.       - Давайте-ка поможем.       Они поравнялись с нами, второй мужчина – коренастый и наполовину лысый схватился за катушку. Я отдал. Кабель весил килограмм пятнадцать и помощь оказалась весьма кстати.       - А вы откуда? – меня одолевало любопытство, если они не охотники, то что здесь делают?       - Да так, окрестности осматриваем, лесничие домики проверяем, вдруг дезертиры какие, - высокий хрипло засмеялся, - Тут изба охотничья недалеко, пойдём, погреетесь.       Я сделал шаг, но Сенька схватил меня за запястье и помотал головой. Вид у него был напуганный, лицо – белое, даже морозный румянец отхлынул от щёк.       - Простите, - пролепетал он, - Но нам нужно работать. А ещё за нами идёт машина, там солдаты.       Мужчины переглянулись и вдруг расхохотались.       - Вот-те воробьи, ты погляди на них! Успеете наработаться, всё равно ж по пути.       Я растерянно смотрел на Сеньку. Что на него нашло? Он упрямо держал мою руку и тянул назад. В ярких глазах было нечто… Не могу объяснить, но от его взгляда мне стало холоднее, чем от ветра.       Вспоминая тот день, я не перестаю удивляться Сеньке — его чутью, смелости, проницательности. Как в такой маленькой голове могло уместиться столько ума? Как будто он не вырос, а сразу родился взрослым. Стоял рядом со мной - глупым и непутёвым, ощетинившись, глядел злобно, исподлобья. И всё мотал головой — нет. Нет.       Первый удар пришёлся мне под рёбра. Я согнулся, в животе стало пусто, как в железной банке. Потом извернулся и успел вмазать первому — раз, второй… ногой, кулаком, чем мог, только бы не пустить к Сеньке. Кричал ему, чтобы бежал. Умолял, хотя заранее понимал – не послушается он меня. Тем более, что коренастый уже закинул его на плечо, как мешок с песком.       Следующий удар не заставил себя долго ждать, прорезиненная подошва едва не сломала мне грудную клетку, потом - челюсть. Темнота.       Очнулся я от холода, щёку царапал снег — лез в рот, в нос, обдирал кожу, всё лицо горело. Меня волокли за ноги. Где-то сбоку раздавался Сенькин визг. Я попытался поднять голову, но никак не получалось.       — Да брось ты его, этот побольше будет! – крикнул тот, что тащил меня, своему товарищу.       — Обоих возьмём!       Поток грязной ругани, перебранка. Потом вдруг - пронзительный вопль, но уже не Сенькин. Кричал один из них, да что там - кричал - выл от боли.       Огромные ручищи отпустили мои лодыжки. Я услышал, как щёлкнул складной нож.       — Ах ты, маленькая мразь…       Внезапно прогремел выстрел. Тело высокого рухнуло с глухим ударом, я едва успел откатиться. Где-то позади тарахтел старый двигатель нашей машины, вой не утихал, ко всему прочему мне заложило уши.       Я ничего не понимал и пополз туда, где последний раз видел Сеньку. Ладони скользили по колючим льдинкам, те впивались в них крошечными лезвиями.       Он сидел в снегу и плевался. Всё лицо, подбородок, грудь — в крови. У меня перехватило дыхание, внутри всё закипело – ранили, избили… За что? Кем надо быть, чтобы избить ребёнка, который из последних сил тащит кабель, чтобы такие, как они продолжали получать еду с продовольственного склада? Который проходит по несколько километров в мороз за жалкую ложку разбавленной каши?       «Не обязательно становиться зверьми, даже если война…».       Я перевёл взгляд на второго из нападавших и обомлел. Он катался по дороге, держась за ухо. Вернее, за место, где оно когда-то было. Кровь била фонтаном, превращала снег в багровое месиво.       Из машины выбежали наши парни. Один подхватил меня подмышки, дёрнул вверх так резко, что из глаз посыпались искры.       - Живой?       - Ага…       Я всё ещё не верил своим глазам и в немом удивлении наблюдал за Сенькой. Он уже ползал на коленях по снегу, что-то искал. А когда нашёл маленький, окровавленный кусочек плоти - бросился к бандиту, сел сверху, сунул пальцы в разинутый рот и принялся заталкивать ему в глотку откушенное ухо.       — Ну что, нравится?! Нравится, мразь?! Жри! — кричал он, лицо его исказилось до неузнаваемости.       Он бы не остановился, пришлось оттаскивать втроём.       — Что делать будем с ублюдком? — спросил ефрейтор, неуверенно глядя на товарища, - Надо бы повязать…       Тот молча подошёл к вопящему мародёру, без колебаний передёрнул затвор и всадил пулю ему в лоб.       Старшие ребята дотянули кабель до продсклада сами. Мы с Сенькой сидели в грузовике, прижавшись друг к другу. У него зуб на зуб не попадал, у меня задубели ноги. За окнами кружил снег, но я видел только белый шум — глаза отказывались фокусироваться.       Заведующий склада вышел навстречу — нос красный, очки запотели. Он поблагодарил нас и вручил свёрток: целый каравай свежего хлеба и пару кусков сахара. Настоящий хлеб, хрустящий, будто из довоенной жизни. Сенька даже не глянул в его сторону.       Я выпросил у ребят разрешение забрать угощение с собой. Те долго перешёптывались, потом махнули рукой: прячь под пальто, если проверят — сам стащил.       Обратная дорога тянулась долго, ехали уже по темноте. Двигатель гудел, крышу машины скрёб колючий снег, периодически приходилось вылезать, счищать куском фанеры наледь со стекла.       Так странно… По дороге на Горелки мы во всё горло орали песни, хохотали над пошлыми анекдотами молодых солдат. Теперь же ничто, кроме двигателя и метели не нарушало тишину. Тревога зависла внутри машины, ползала по кузову, придавливала к полу.       Я первым решился заговорить и задал тупой вопрос за всех:       — Как ты догадался, что они хотят нас… Ну… Ты понял…       Сенька смотрел вперёд, в спину водителя. Каждый раз, когда я выходил скрести лобовое стекло, он зачерпывал снег и яростно втирал в кровавые пятна на ткани пальто, потом грел руки под коленями.       — Так с маминой подругой сделали. Увели в заброшенный сарай. Почти ничего не осталось.       Парни переглянулись, но промолчали. Мой желудок едва не вернул обратно только что съеденных хлеб. Я слышал такие истории, но до конца не верил в них, смеялся, называл байками. Впервые мы столкнулись с чем-то пострашнее голода, холода и обстрелов. К счастью, двумя извергами в окрестностях стало меньше.       Я резко притянул Сеньку к себе, обнял и прошептал на ухо:       — Ты был очень храбрым.       Он уткнулся мне в плечо, потёр кулаками сонные глаза.       — Я боялся, что тебя убьют.       Уже дома Сенька часа два провёл над ведром студёной воды. Драил лицо хозяйственным мылом, пока кожа не покраснела, потом выскребал пальцами остатки порошка из банки и втирал в зубы, пока не начали кровить дёсны.       Я мялся в коридоре и не знал, как быть. Хотелось что-то сказать, помочь. Но как тут поможешь? В голове крутилась только одна мысль — что было бы, если бы он не остановил меня?»