Сенька

      Антон бежит в темноте, на ощупь, будто слепой. Вокруг шумят люди, он где-то на площади, хотя шаги гулкие, как на вокзале, и не понимает, почему так темно.       «Эй!» - возмущаются мужчины и женщины, недовольные, что их сбивает с ног какой-то сумасшедший.       «Вы не видели этого парня?» - спрашивает он у всех подряд, в одной руке сжимая маленький снимок, другой – хватаясь за стены, прилавки и пальто случайных прохожих. В пальцах — мокрая бумага, в горле — металлический привкус. Пахнет аптекой, лекарствами, белым спиртом.       Он добирается до больницы — той самой, куда шёл.       «Простите, вы не видели этого парня? Два года назад…».       «Нет, извините», - раздаётся сочувствующий женский голос, - «Блокадник? Раз до сих пор не нашли, значит…»       Темнота становится густой, превращается в болото, ноги и руки больше не двигаются, вдохнуть не получается. Антон дёргается, захлёбывается чёрной жижей, увязает всё глубже и глубже.       Вдруг в глаза резко ударяет свет, формируется в жёлтое пятно на белой поверхности. Кто-то трясёт его за плечи.       - Антон! Антон, проснись! – взгляд фокусируется на взволнованном лице жены, - Тебе приснился кошмар, это не по-настоящему! – Ира говорит громким шёпотом, чтобы не разбудить Алёшу.       Значит, жёлтое пятно – это свет от торшера на потолке. Комната, наконец, обретает привычные очертания, правда часы тикают слишком уж громко.       Антон окончательно проснулся, сел на кровати, стянул с тела промокшую от пота майку, вытер ею лицо. Дыхание постепенно восстанавливалось. Он встал с дивана и принялся искать свой пиджак, в кармане должны были остаться сигареты.       - Родной, может быть… - Ира запнулась, - Может быть, сходить к врачу? Я могу попросить папу, он…       - Нет!       Антон старался не смотреть на неё, чтобы не видеть беспокойство в карих глазах, сочувствие человека, который никогда его не поймёт.       С самого окончания войны и по сей день в город продолжает приезжать столько людей… Кто по распределению, кто по заказу фабрик и заводов. Об этом не говорят, но блокадники узнают друг друга в море приезжих лиц с полувзгляда, полуслова.       Однажды он увидел, как Дмитрий Тимурович ковыряет кончик своего ремня во время собрания, отщипывает мелкие частицы и собирает в ладонь. Антон не успел вовремя отвести глаза. С тех пор начальник называл его Антон Андреевич, хотя к большинству обращался только по имени.       На балконе было холодно, сигарета дрожала в загрубевших пальцах, но морозный воздух действовал отрезвляюще. Тишина зимой всегда особенная – звенящая. Здесь в городе это не ощущается, но Антон вспоминал Клин, как он убегал на замёрзшую реку и стоял, стоял… слушал. Земля словно дышала под снегом.       Вышла Ира, открыла второе окно и встала рядом. От её платка пахло какими-то недорогими, лёгкими духами.       - Милый, я знаю, ты будешь злиться, но…       - Да, буду злиться, - перебил он, - Поэтому давай не говорить об этом, пожалуйста.       Тяжесть давила на плечи, спина ныла. Антон взял ещё одну сигарету, игнорируя взгляд жены.       - Тебе надо оставить рукопись. Всё началось заново, когда ты взялся её писать.       Всё-таки сказала. И была права. С тех пор у него начались кошмары, вернулись приступы удушья. Но он не мог иначе.       Проезжая мимо городских улиц, Антон иногда захаживал в тот самый район, подходил к тому самому дому. Убеждал себя, что просто прогуливается, просто вспоминает. Отвергал надежду, разъедающую его изнутри.       Всё вокруг изменилось - восстановили стены, зачем-то покрасили двери, понаоткрывали лавок на первом этаже и продолбили к ним входы снаружи. Как-то Антон решился, шагнул за порог, поднялся на третий этаж… и осознал, что перепутал парадные. Перепутал! Как такое возможно?       Он примчался домой, вытащил из ящика Иры пачку листов желтоватой бумаги и просидел над ними всю ночь, писал до тех пор, пока не закончились чернила. На ходу отчаянно вспоминал: как звали кошку? Три родинки на правой щеке или на левой? Тетрадка синяя или зелёная? Сколько людей на барже – тридцать пять или пятьдесят три? Номер дяди – четыре-восемь-ноль-три или четыре-девять-ноль-три? Правильно ли он записал? Нельзя, нельзя забывать!       - Я её не оставлю. Не поднимай больше эту тему, - твёрдо сказал Антон, потянулся за третьей сигаретой, но Ира забрала у него пачку.       - Ты отец и муж! И прежде всего должен думать о семье! Ты думаешь, твоё состояние не отражается на нас? – она переходила на повышенный тон, - Из-за моих нервов малыш стал беспокойным! Алёша вчера спросил, почему папа постоянно грустный! Я понимаю, прошлое было тяжёлым…       - Тяжёлым?! – воскликнул Антон и хлопнул оконной рамой, чтобы их не услышали соседи, - Нет, Ира, это твоё прошлое было тяжёлым! Твои родители были врачами, ты жила в тепле, никто из твоих родных не погиб! А я жрал клей, чтобы не сдохнуть, потерял… всех, кто мне был дорог!       - А мы тебе не дороги?! Твой сын, твоя жена?! Ты помнишь тех, кого потерял, но не думаешь о тех, кто рядом сейчас!       Она устала. Устала принимать, утешать, поддерживать. Её жизнь вращалась вокруг семьи – как сделать так, чтобы Алёшу не обижали в школе; как найти ему игрушку, которую он хочет; как достать рецепт дурацких петушков, чтобы наконец не испортить ещё одну дорогущую сковородку и порадовать мужа; как окончательно вывести тараканов из-под обоев; как перешить старую одежду Алёши под младенца; как перекроить платье для театра, куда они так ни разу и не сходили.       Но правда пришлась не ко времени.       - Я работаю, как проклятый, чтобы дать вам то, чего вы заслуживаете! – кричал Антон, не в силах остановиться, - Я люблю тебя, и ты это знаешь! Хочешь, чтобы я был весёлым?! А?! – он захлопнул второе окно, стекло осыпалось на пол крупными осколками.       Ира отступила к стене. Её губы задрожали, по щекам покатились слёзы. Антон яростно ударил кулаком по стене и вдруг увидел за дверью Алёшу. Сын наблюдал за ними, опершись ладошками на холодное стекло, запотевшее от его дыхания, в больших глазах цвета чёрного чая скрывались страх и непонимание.       - Доволен? – тихо спросила Ира сдавленным голосом.       Он опередил её, подхватил мальчика на руки и понёс в спальню. Мягкие кудряшки щекотали шею, тёплые маленькие руки крепко держались за отяжелевшие, поникшие плечи.       - От тебя плохо пахнет, - сказал Алёша, сворачиваясь клубочком под одеялом.       - Знаю, Мышонок, прости.       В горле стоял ком, нужно было срочно на что-то отвлечься, перевести внимание. На помощь пришла вереница игрушек у стены.       - Кто сегодня с тобой спит?       - Боб.       Рыжий косматый медведь пару лет назад стал Бобом - Алёша утверждал, что это имя подходит тринадцатилетнему животному. Почему тринадцатилетнему – тоже не ясно.       - Обними его, кажется, он замёрз.       Антон сунул игрушку под одеяло, погладил ребёнка по спине.       - Ты больше не любишь маму? – спросил Алёша слишком спокойно, пытался не выдавать страх, надеялся, что с ним поговорят, как со взрослым.       - Конечно люблю! – снова паника, снова не хватает воздуха. Держаться! - Просто такое бывает, родители ссорятся. Ты ведь тоже иногда на нас злишься, но мы миримся. Я плохо поступил и обязательно попрошу прощения.       - Мама любит конфеты с орешками. Нужно купить, - наставительно сказал мальчик, обнял медведя, а вместе с ним и руку отца.       - Обязательно куплю. А ты засыпай. Посидеть с тобой?       - Не надо, лучше иди помирись с мамой. Я уже большой.       Антон на мгновение отвернулся, быстро заморгал - глаза щипали. Потом выдавил из себя улыбку и три раза коснулся губами маленького белого лба.