Сенька

      «Подвал сырой и холодный, в нём пахнет мокрым бетоном, потом и мочой. Я угнездился на обледеневшем матрасе подле старушки с рыхлым лицом и мутными глазами, отодвинул простыню-перегородку, чтобы ей тоже было видно “сцену”.       Когда закрылся театр, артисты долго думали, что же им делать. Директор сбежал от голодухи на фронт, и они остались не у дел. Не разбредаться же теперь. Да и куда? Творить для них - всё равно что для нас, простых смертных дышать и есть.       Всю труппу Музкомедии временно перевели в здание Пушкинского театра, но промёрзшие насквозь стены гнали людей обратно к их домам, а артиллерийские налёты - под землю.       Тогда Сенька робко предложил перебраться в подвал. Тот служил бомбоубежищем, правда, люди уже не прятались там - они там жили. Как в одной огромной квартире. Или “подземном городе” - так окрестил его Сенька.       “Ещё б добавили хлебца, как служащим, я бы полезнее был,” - однажды сказал он с печалью, но больше не жаловался. Расформированная труппа могла получать только иждивенческую карточку, что по сути - медленная смерть. Но Сенька плевал и на это. На все плевал, лишь бы продолжать играть.       Лампы моргают. Молодая девушка из труппы в сценическом костюме медсестры, надетом поверх ватника, расставляет по углам коптилки, раздаёт лучины. Она исполнила свою роль, теперь помогает остальным. Постепенно свет становится оранжево-бурым, копоть вытягивается плохо, кто-то кряхтит, но не жалуется.       Впереди меня на деревянном поддоне – женщина со спящим младенцем в пуховом платке. Судя по румяным от мороза щекам - она не живёт тут, а приходит ради спектакля. За соседней простынёй - уже знакомый мне старик с девочкой на руках – в этот раз её клонит в сон, но она упорно трёт глаза и вглядывается в сцену. Мне кажется, что седых волос на неровной голове старика с каждым разом становится всё меньше. Да и зубов поубавилось. Но он улыбается.       На сцене — один только Сенька. Шинель на нём большая, с чужого плеча, рукава длинные, ворот болтается. Но стоит он прямо, не сгибается. В руках флаг — настоящий, ярко-красный, чуть помятый. Сегодня Сенька разглаживал его ладонями на полу, закрашивал выцветшие, потёртые места, бережно распутывал жёлтые кисти.       Он делает шаг вперёд, его щёки горят, зрители вздрагивают от яростного возгласа:

Трамваи стоят, но город живёт,

За нашими спинами матери, дети!

Никто из фашистов не ступит на лёд,

В пламени пушек советских гореть им!

      Я даже не понимаю, откуда взялись у него эти слова, пятничные спектакли по большей части были импровизацией. Это ж Сенька, который пугается теней на стенах, у которого немеет язык от горячего чая. А тут — такой. Взрослый, отчаянный. Прекрасный.       Он поднимает знамя победы над головой обеими руками, хотя вчера с трудом тащил ведро воды. И продолжает свою речь с надрывом и патриотическим блеском в глазах:

Кровью заплатим, но не падём,

Наш Ленинград не сдадим, не покинем!

В братской могиле навеки уснём,

Грозной стеной вдоль окопов застынем!

      В подвале - тишина. Ни кашля, ни вздоха. А у меня в груди что-то дернулось, будто струну задели. Никто уже так не мог, нас не хватало на громкий патриотизм, не хватало на веру - голод забрал даже её.       Но вот он, Сенька. Хрупкий, тонкий, не из тех, кого ставят на пост. Но он стоит. Да, не на фронте, не в тылу, а здесь – перед людьми. Перед теми, кому он нужен едва ли не больше, чем хлеб.       После спектакля люди ловили его на улице, тайком совали в руки то кусок дуранды, то тоненькую плитку клея, то кулёчек жжённой муки. Как-то дали немного солёной кильки – невозможную редкость. Правда, он, дурачок, целиком отдал её мне – ненавидел рыбу, даже голод не мог заставить его проглотить «эту гадость». Потом мы бегом мчались домой, чтобы не дай бог не поймали и не повесили кражу.       Сенькины запасы «на чёрный день» закончились через две недели, и Макар нашёл нам работу. Неподалёку в управлении набирали подростков — готовили из них связистов, мужчин не хватало.       — Там паёк в два раза больше! Даже кашу иногда дают! — возбуждённо рассказывал Макар, когда мы грелись у буржуйки перед сном.       — С ума сойти... — только и выдохнул я, восхищённый его находчивостью. Сам бы ни за что не догадался. — А там надо жить?       — Общежитие вроде забито, но это тут рядом, - он махнул рукой, - Зато дело благородное.       Был он, конечно, раздолбай, но любил приносить людям пользу. Сам ходил по домам, помогал выносить умерших, таскал воду, хоть и выдумывал разные отговорки, мол, за кусок хлеба впрягается. Да и вообще, работа связистом — это почти что служба. Раз уж не фронт, то хотя бы так.       — Ты чего, малой, не радуешься? — накинулся он на Сеньку.       Тот сидел ближе всех к буржуйке, но всё равно дрожал. И почему-то совсем не разделял нашего воодушевления. Молчал, даже глаза не поднимал. Но я и без слов понял.       — Ты хочешь остаться в театре?       Сенька кивнул. Макар фыркнул, и я пнул его под бок.       — Я понимаю… Но ты ведь еле держишься. Слабый, дрожишь весь. Тебе есть надо.       — Я не слабый! — огрызнулся Сенька и повернулся к нам спиной, напугав спящую рядом Васю.       Та вообще непонятно как выживала на крошке хлеба.       — Глянь, принцесса нашлась, — вспыхнул Макар. — Будешь упрямиться — за шиворот потащу. Понял?       Я не стал спорить. Доверял Макару. Грубо, да, но он старше и лучше знает, как выживать. Морозы крепчали, без еды организм просто не справлялся. А Сенька и правда ослаб, кашлял, хоть и твердил, что всё прекрасно. Завсегдатаев театра становилось всё меньше, а из «гостинцев» после спектакля скоро останутся слова да рукопожатия.       Ночью я встал подбросить щепок в буржуйку и услышал тихие всхлипы. Подошёл к дивану, сел рядом на пол и осторожно откинул край одеяла. Из-под него вынырнули глаза — блестящие от слёз, синие, как стекло на морозе.       — Ну чего ты ревёшь? Так уж прям важен этот театр?       Конечно, важен. В пыльной сцене было что-то такое, что вдыхало в него жизнь, давало сил держаться на ногах. В обычные дни он с трудом просыпался, медленно тащился за пайком, тенью перемещался по гостиной. А когда спектакль или репетиция – подрывался с дивана раньше нас с Макаром, бубнил текст сценария часами, стирал свои сценические тряпки в ледяной воде до судорог в пальцах.       — Давай так: немного поработаешь, окрепнешь — и вернёшься в театр. Хорошо?       Сенька потёр глаза, нахмурился.       — Обещаешь?       — Обещаю.       И вот — слабая улыбка. Редкая, почти невозможная вне театра. Я взял одно из своих одеял, укутал его, подоткнул по краям. Потом придвинул диван ближе к буржуйке. Спина тут же заныла — мы с Макаром днём таскали мешки с песком.       - Дай Васю, - попросил он.       Я пошарил под диваном, нарвался на когти и кое-как сунул шипящее животное ему под одеяло.       — Тебе понравился спектакль? — Сеньке явно хотелось говорить.       — Да, восторг.       Внизу под нами тоже жили люди с хорошей буржуйкой, и от этого пол не был таким уж ледяным. Я устроился у дивана и медленно выдохнул. Тепло от огня било в щёку. Рядом, чуть выше, лежал Сенька в своём коконе из трёх одеял.       - Антон…       - М-м?       - Ты скучаешь по маме и папе?       Этот вопрос мне задали впервые и также впервые в памяти всплыли события полугодовой давности. Я специально затолкал их подальше, похоронил.       А теперь вспомнил, как прибежал от друга с полными карманами осколков, один был даже в форме лепестка - говорил всем, что от зенитки. Хотел папе похвастаться… Тогда всё это казалось игрой, будоражило, ведь нам обещали победу…       Маму вытащили из-под обломков первой. На ней было платье в синий цветочек, руки все в тесте – она пекла хлеб. На тесто сверху налипли щепки и земля, и я почему-то думал о том, как же теперь мы будем есть грязный хлеб.       Когда доставали папу, мне велели отвернуться. Но я не послушался. Зря. Наверно, поэтому заставил себя больше не вспоминать их обоих.       Горло неприятно сдавило, во рту стало горько. Воздух не поступал в лёгкие, но оторвать лицо от одеяла было так страшно… казалось, стоит поднять глаза, и они появятся из темноты. Холодные. Неподвижные. Неузнаваемые.       Сенька скатился с дивана и обнял меня всем телом.       - Прости, прости… - твердил он, стискивая мои плечи ледяными пальцами.       Как ни странно, боль немного сошла, я снова мог дышать. Повернул голову, глотнул воздуха, одновременно холодного – от покрытого инеем окна, и горячего – от пылающего огня за чугунной дверцей.       Сенька за секунду выпотрошил меня, как утку, расковырял загрубевшую рану. Но я не злился. Видимо, так нужно. Мы с Макаром были одинаковыми, не говорили и не спрашивали о таком. А Сенька… он полез в самую душу. Чтобы спрятаться там, согреть меня, а заодно и согреться самому.       Стоило мне начать, как он перебил:       - Нет-нет. Про них расскажи.       Я замешкался, посмотрел в тёмный угол, где пару минут назад боялся увидеть мёртвых маму и папу. Почему? Они ведь и правда жили когда-то. Плакали и смеялись. Шутили и ругались. Обнимались и целовались. Любили.       Мама так часто рассказывала нам про бабушку, глядела на её единственную фотографию и улыбалась. А ведь бабушки давно не стало.       - Ну… Папа обожал рыбалку. Брал меня с собой, но постоянно ругал. То леску порву, то зацеплю крючок за что-нибудь, то поранюсь. Я плакал, и тогда он называл меня девчонкой, но всё равно потом обнимал. У него была седая и колючая щетина.       Откуда-то пришёл смех. Можно ли смеяться, когда говоришь о покойниках?       Сенька забрался обратно на своё место и внимательно слушал. Я вытер сопли и продолжил:       - А мама делала петушков на палочке. Всё бы отдал сейчас за такого. Ещё она пела, всегда сочиняла что-то сама. В ноты не попадала, - я опять засмеялся, увереннее, - Но петь любила. Когда я ей подпевал, папа ругался и говорил, что нам обоим медведь на ухо наступил.       - Эй, молодёжь! – крикнул со своего места Макар, - Завтра в восемь выходим, я ваши рожи в снег окуну, если не проснётесь!       Мы зажали рты ладонями, но не выдержали и расхохотались.       «Молодёжь».       Ох уж этот Макар»