Золото и пепел

Прошло две недели с тех пор, как Шерри впервые побывал на "работе" отца. Рисунок, который он закончил, висел теперь в золотой раме над его кроватью. Каждое утро, просыпаясь, Шерри смотрел на него и улыбался. Папа был таким строгим и красивым на портрете, а люди на заднем плане — такими трудолюбивыми. В то утро Шерри проснулся раньше обычного. Солнце только начинало золотить верхушки деревьев в саду, а в комнате было прохладно и тихо. Он сел на кровати, обняв колени, и задумался. Ему снова захотелось туда. Туда, где папа проводит так много времени. Не рисовать на этот раз, а просто посмотреть. Понаблюдать. В прошлый раз ему показалось, что там царит какая-то особенная атмосфера. Люди улыбались, работали, дым из труб поднимался к небу... Наверное, папа делает очень важное дело, раз столько людей трудятся рядом с ним. Шерри спустился в столовую, где уже накрывали завтрак. Фридрих сидел во главе стола с чашкой кофе и читал какие-то бумаги. При виде сына его лицо смягчилось. — Guten Morgen, mein Schatz (Доброе утро, моё сокровище). Хорошо спал? — Guten Morgen, Vater, — Шерри чмокнул отца в щеку и сел напротив. — Папа, я хочу тебя кое о чём попросить. Фридрих отложил бумаги и внимательно посмотрел на сына. В последнее время он заметил, что Шерри стал чаще о чём-то задумываться, дольше смотреть в окно в сторону леса, за которым находился лагерь. Это начинало его тревожить. — Слушаю, мой мальчик. — Я хочу снова поехать с тобой, — выпалил Шерри, глядя на отца своими изумрудными глазами. — Не рисовать, просто посмотреть. Мне так понравилось в прошлый раз. Там... там всё так интересно. Люди работают, дым идёт... Можно? Фридрих замер с чашкой в руке. Внутри у него всё похолодело. Снова везти сына в это место? Рисковать тем, что он увидит что-то не то, что кто-то не сдержится, что ветер переменится и принесёт запах, который невозможно объяснить "пекарней"? — Шерри, там не на что смотреть, — мягко начал он. — Это просто завод. Скучная работа. Тебе будет неинтересно. — Но мне было интересно в прошлый раз! — настаивал Шерри. — Папа, пожалуйста. Я буду тихо сидеть в сторонке, никому не мешать. Я просто хочу побыть рядом с тобой. Ты так много работаешь, я тебя почти не вижу... Последние слова ударили Фридриха прямо в сердце. Он действительно проводил с сыном мало времени. Работа, Рейх, приказы сверху — всё это отнимало часы, которые он мог бы провести с Шерри. А мальчик рос, и рос в полном неведении, в золотой клетке, которую отец для него построил. Фридрих тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу. — Хорошо, Шерри. Хорошо. Ты поедешь со мной. Но, — он поднял палец, — ты будешь делать только то, что я скажу. Никуда не отходить, ни с кем не разговаривать. И если тебе станет плохо или скучно — сразу говори мне. Договорились? Шерри радостно закивал, его лицо осветилось счастьем. — Danke, Vater! Ich verspreche, ich werde brav sein (Спасибо, папа! Обещаю, я буду послушным)! В лагере тем временем началась паника, переходящая в лихорадочную деятельность. Вестовой примчался к Фридриху, когда тот уже одевался, и сообщил, что комендант едет не один. — Мой сын снова будет сегодня, — коротко бросил Фридрих, натягивая перчатки. — Передай всем: никакой самодеятельности. Идеальная картина. Всё должно быть спокойно, чисто, прибрано. Узники — работают, улыбаются. Ни криков, ни стонов, ни слёз. Если кто-то посмеет... Он не закончил. Адъютант и без того знал, что последует за нарушением приказа. Новость разнеслась по лагерю со скоростью электрического тока. "Ангел едет! Сын коменданта снова будет здесь!" В женском бараке Ханна услышала это и впервые за многие недели почувствовала, как сердце забилось быстрее. Тот мальчик с золотыми волосами, о котором рассказывала Ривка перед смертью. Тот, чья улыбка осветила последние минуты Давида. Он едет. — Сара, — прошептала она, дотрагиваясь до руки пожилой женщины, — вы слышали? Ангел едет. Сара подняла на неё усталые глаза. — Слышала, деточка. И что с того? Нам от этого не легче. — Легче, — возразила Ханна. — Вы не понимаете. В прошлый раз, когда он был, многие потом говорили... говорили, что видели свет. Что на секунду забыли, где они. Что умирали легче. Сара покачала головой, но ничего не ответила. В мужском бараке старый раввин реб Мойше, чудом переживший очередную селекцию, сидел и тихо молился. К нему подходили люди. — Ребе, вы слышали? Ангел снова едет. Что это значит? Раввин открыл глаза и посмотрел на говорившего долгим, мудрым взглядом. — Это значит, дети мои, что Бог не забыл о нас. Даже в самом страшном аду Он посылает напоминание о Своём свете. Этот мальчик... он не знает, кто мы. Не знает, что здесь происходит. Но его душа чиста. И когда он смотрит на нас, он видит не узников, не "недочеловеков", а просто людей. И от этого его улыбка становится благословением. — Но его отец — палач, — возразил кто-то. — Да, — кивнул раввин. — И это самая великая загадка. Как из семени зла может вырасти такой чистый цветок? Может быть, для того и послан он сюда сегодня — чтобы мы, уходя, уносили с собой не только ужас, но и этот свет. Когда чёрный «Мерседес» въехал на территорию лагеря, Шерри с любопытством прильнул к окну. Всё выглядело так же, как в прошлый раз: аккуратные дорожки, подметённые площадки, ровные шеренги людей в полосатой одежде, застывших с неестественными улыбками. — Папа, а почему они всегда так стоят? — спросил Шерри, когда машина остановилась. — У них перерыв, — ответил Фридрих, выходя первым и подавая сыну руку. — Сейчас они отдыхают перед работой. Шерри вышел и огляделся. Солнце светило ярко, но было прохладно. Он зябко повёл плечами и поправил шарф, который заботливо повязала ему гувернантка. Его золотые волосы сияли на солнце, бледная кожа казалась почти прозрачной, а зелёные глаза с интересом рассматривали окружающий мир. И тут случилось то, чего никто не ожидал. Один из узников, пожилой мужчина с седой бородой и безумными от голода и горя глазами, вдруг вышел из строя. Охрана дёрнулась, но Фридрих едва заметным движением руки остановил их. Мужчина сделал несколько шагов в сторону Шерри и упал на колени прямо в пыль. — Mein Engel... — прошептал он по-немецки с сильным акцентом. — Gott hat dich gesandt... (Мой ангел... Бог тебя послал...) Шерри испуганно посмотрел на отца, потом на старика. В глазах узника стояли слёзы, но это были не слёзы боли или отчаяния. Это были слёзы благоговения. — Встань, — тихо сказал Шерри, делая шаг вперёд. — Пожалуйста, встань. Тебе больно стоять на коленях. Он протянул руку, собираясь помочь старику подняться, но Фридрих резко отдёрнул его. — Не трогай, Шерри. Он грязный, — голос отца звучал напряжённо. Но Шерри уже улыбался. Он улыбался этому старому, измождённому человеку с той самой улыбкой, о которой говорили узники. Чистой, светлой, неземной. — Всё хорошо, — сказал он мягко. — Вставай, пожалуйста. Ты зачем плачешь? Всё же хорошо. Ты работаешь, папа говорит, вы тут все трудитесь на благо Рейха. Ты должен гордиться. Старик поднял на него глаза, полные слёз, и улыбнулся сквозь них. Улыбнулся так, как не улыбался уже много лет. — Danke, — прошептал он. — Danke, mein Kind... (Спасибо... Спасибо, дитя моё...) Охрана подбежала и быстро, но без грубости, увела старика обратно в строй. Фридрих смотрел на это с каменным лицом, но внутри у него всё кипело. Этот старик... он коснулся взглядом его сына. Он посмел приблизиться. — Папа, почему он плакал? — спросил Шерри, когда они отошли. — Он... тронут твоей добротой, — ответил Фридрих, беря себя в руки. — Здесь редко видят таких красивых мальчиков, как ты. Шерри задумчиво посмотрел на строй узников. Многие из них смотрели на него. В их глазах было что-то странное... Смесь страха, надежды и какого-то благоговения, которого Шерри не мог понять. Он улыбнулся им. Всем сразу. Просто улыбнулся, как умел только он — светло и чисто. И в этот момент по рядам пронёсся тихий, едва слышный вздох. Кто-то заплакал, кто-то прошептал молитву, кто-то просто закрыл глаза, чтобы сохранить этот образ в памяти. Ангел улыбался им. Ангел с золотыми волосами и изумрудными глазами, посланный Богом в этот ад, чтобы они не забыли, что такое свет. Вечером, когда Шерри уже уехал, в лагере говорили только об одном. О его улыбке. О том, как он посмотрел на старика. О том, как протянул руку, чтобы помочь. Того старика, что вышел из строя, Фридрих приказал не трогать. Впервые за долгое время он проявил милосердие. Может быть, потому что видел, как сын улыбнулся ему. А может быть, потому что боялся, что если он убьёт этого старика, тень от этого поступка ляжет на светлый образ Шерри. В ту ночь многие узники засыпали с улыбкой. Завтра их могли отправить в газовые камеры. Но сегодня они видели ангела. И этого у них никто не мог отнять. А Шерри сидел в своей комнате и смотрел на рисунок над кроватью. Он думал о сегодняшнем дне. О странном старике, который плакал. О людях, которые смотрели на него так, будто он — что-то невероятное. — Странные они, — прошептал он, засыпая. — Но добрые. Наверное, папа прав, и они хорошие работники. И ему снились сны. Светлые, как и всегда. А за окном, за лесом, за стеной, поднимался к небу пепел, и в этом пепле, смешиваясь с тьмой, всё ещё теплился отблеск его золотой улыбки.