Золото и пепел

Осень сорок второго года выдалась на удивление солнечной. Теплые лучи скользили по паркету, выкрашенному темным лаком, заставляя пылинки танцевать в воздухе, и падали на копну светлых волос, разметавшихся по подушке. Шерри Вайнс спал, уткнувшись носом в кружево наволочки. Даже во сне он был прекрасен той неземной, почти пугающей красотой, которая так не вязалась с суровым временем и местом. Бледная кожа, отливающая фарфоровой синевой у висков, длинные светлые ресницы, и губы, тронутые легким румянцем, словно у куклы, которую берегут и не дают никому в руки. В комнату без стука вошел мужчина. Высокий, подтянутый, в безупречно сидящем мундире офицера СС. Фридрих Вайнс. Жесткая линия подбородка, холодные голубые глаза и глубокие залысины на висках выдавали в нем человека властного и не знающего пощады. Но сейчас, глядя на спящего сына, его лицо смягчалось. Он смотрел на мальчика с обожанием, граничащим с одержимостью коллекционера, заполучившего редчайший экземпляр. — Aufstehen, mein Engel (Вставай, мой ангел), — негромко произнес Фридрих, проводя жесткой ладонью по шелковистым волосам сына. Шерри пошевелился, издал недовольный звук и приоткрыл глаза. Мир вокруг заиграл изумрудом — такого чистого, прозрачного зеленого цвета не было ни у кого в округе, да и во всей Германии, пожалуй. Отец часто говорил ему, что он — чудо, диковинка, которую нужно беречь. — Папа? — голос у Шерри был тихий, чуть хрипловатый со сна. — Уже утро? — Утро, мой мальчик. И я принес тебе кое-что, — Фридрих выпрямился и кивнул на секретер у окна. На нем, переливаясь перламутром, стояла шкатулка с изящным балетным рисунком. — Заводная. Из самой Швейцарии. Откроешь крышку — балерина танцует под музыку Моцарта. Шерри сел на кровати, кутаясь в пуховое одеяло. Грудь его стеснило привычным утренним кашлем — врач говорил, слабые легкие, простужается легко. — Danke, Vater (Спасибо, отец), — улыбнулся он, и улыбка эта была такой же светлой, как и он сам. — Она прекрасна. Фридрих кивнул, довольно улыбнувшись в усы. Он мог достать для сына что угодно: редкие книги с кожаными переплетами, сладости, которых давно не видели в городе, дорогие игрушки. Мир Шерри был наполнен только красивыми и нежными вещами. Никаких солдатиков, никаких оловянных ружей. Только музыка, живопись, книги сказок и этот огромный, как целая вселенная, дом. — Сегодня придет фрау Хофман, продолжит с тобой историю искусств, — сказал отец, поправляя манжеты. — А я, как обычно, вернусь поздно. Дела, Шерри. Дела Рейха. Слово «Рейх» для Шерри было таким же далеким и непонятным, как названия звезд. Он знал, что отец — важный человек, что у него много работы где-то за воротами поместья. Шерри ни разу в жизни не был за этими коваными воротами. Ему это было не нужно. Внутри был сад с фонтаном, оранжерея с диковинными цветами и библиотека, где пахло пылью и временем. — А можно я сегодня погуляю у забора? — спросил Шерри, прижимая к груди новую шкатулку. — Там цветут последние розы, я хочу их нарисовать. Лицо отца на секунду окаменело, но тут же вновь стало ласковым. — У самого забора, mein Schatz (мое сокровище)? Там ветер. Опять будешь кашлять. Гуляй в центре сада, там роз ничуть не хуже. Шерри послушно кивнул. Он никогда не спорил с отцом. В свои четырнадцать он был настолько наивен, что не понимал цены подарков и не задавал вопросов. Он не знал, что такое война. Он не знал, что хлеб по карточкам. Он не знал, что где-то совсем рядом, быть может, в получасе езды, горит земля и люди перестают быть людьми. Фридрих поцеловал сына в лоб, задержавшись губами на прохладной коже. Потом резко развернулся и вышел. В коридоре его ждал адъютант. — Heil Hitler, штандартенфюрер! — вытянулся тот. Фридрих коротко кивнул, на ходу застегивая перчатку. Запах его одеколона смешивался с другим, едва уловимым запахом, который, казалось, въелся в поры его шинели. Терпкий, сладковатый, тошнотворный запах гари и еще чего-то, чему нет названия. Запах концлагеря. Отец уехал, и поместье погрузилось в тишину, нарушаемую лишь боем старых часов. Шерри оделся в светлый шерстяной костюмчик, сшитый специально для него, и спустился в столовую, где его уже ждал завтрак: белый хлеб, настоящее масло и горячий шоколад. Из кухни доносились приглушенные голоса прислуги. Шерри не вслушивался в слова, но одно слово, оброненное кем-то из кухонных мальчишек, долетело до его чуткого слуха: — ...Опять этот запах с той стороны, когда ветер с востока. У меня уже одежда провоняла, фрау Хедвиг. Прям до тошноты... — Halt den Mund! (Заткнись!) — злобно оборвала его кухарка. — Хочешь, чтобы тебя услышали? Работай давай! Шерри замер с чашкой в руке. Запах? Он принюхался. В комнате пахло шоколадом, свежей выпечкой и хризантемами из вазы. Ничего другого. Он пожал плечами и сделал глоток. Наверное, пахнет чем-то с фермы. Отец говорил, что вокруг много ферм, где работают люди, чтобы у всех было молоко и мясо. Он посмотрел в окно. Там, за аккуратно подстриженным газоном, виднелась высокая каменная стена, увитая плющом. Она опоясывала все поместье. За стеной начинался другой мир — тот, в который уезжал отец. Шерри представлял его себе по картинкам из книг: аккуратные домики, веселые люди, мощеные улочки... И он совсем не знал, что всего в нескольких километрах от его кровати с балдахином, за колючей проволокой, в аду под названием Освенцим, люди молят о смерти, а пепел от крематориев сыплется с неба серым снегом, оседая на листья тех самых роз, которые он собирался рисовать. Шерри допил шоколад, вытер губы салфеткой и, взяв этюдник, пошел в сад. Солнце слепило глаза, делая его золотые волосы похожими на сияющий ореол. Он сел на скамейку, вдали от стены, как велел отец, и открыл краски. Он не знал, что его отец, Фридрих Вайнс, — один из тех, кто вершит самую страшную историю двадцатого века. Что для всего мира он — палач, но для Шерри он был просто любящим отцом, который дарил ему балерин и называл своим ангелом. Ангел с изумрудными глазами, запертый в золотой клетке, над которой сгущались тучи пепла.