Золото и пепел

Утро следующего дня началось для Фридриха Вайнса с доклада, который мог бы испортить настроение любому другому человеку, но только не ему. Он стоял у окна своего кабинета в административном здании лагеря, спиной к адъютанту, и смотрел на серое небо, нависшее над бараками. — Herr Sturmbannführer (господин штурмбаннфюрер), — докладывал молодой офицер, нервно теребя планшет. — Сегодня ожидается транспорт. Три эшелона. В основном женщины и дети. Из Венгрии. Фридрих даже не обернулся. Он думал о другом. О том, что вчера вечером Шерри снова кашлял, и врач прописал ему новый сироп. Надо будет отдать распоряжение, чтобы достали ингредиенты, даже если придется выписать их из Швейцарии... — Что с крематориями? — сухо спросил он, не оборачиваясь. — Работают на пределе, Herr Sturmbannführer. После вчерашней акции не успевают. Фридрих поморщился. Дым из труб сегодня стелился низко, ветра не было, и запах гари чувствовался даже здесь, в кабинете, несмотря на закрытые окна. Он подумал о поместье. О том, как ветер дует сегодня. Лишь бы не на восток, лишь бы не на сад, где Шерри любит гулять. — Увеличить темп. К вечеру чтобы все было чисто, — коротко бросил он. — И проследи, чтобы ветки с той стороны... Он не договорил. В дверь постучали, и на пороге появился вестовой с удивленным лицом. — Herr Sturmbannführer, там... там ваш сын. Приехал с господином шофером. Просит впустить. Впервые за все утро Фридрих резко обернулся. На его лице отразилась целая гамма чувств: удивление, мгновенный гнев на прислугу, позволившую такое, и тут же — смятение. Шерри никогда не просился сюда. Шерри даже не знал, что находится за воротами поместья. — Оставьте нас, — ледяным тоном приказал он адъютанту. Тот вытянулся и вышел быстрее, чем позволял устав. Фридрих подошел к окну и выглянул. У главных ворот, вдали от зоны, огороженной колючей проволокой, стоял его черный «Мерседес». Рядом с машиной, кутаясь в светлое пальто, стоял Шерри. Ветер трепал его золотые волосы, и даже отсюда, с расстояния, Фридрих видел, как сын с интересом разглядывает вышки с охраной. Шерри никогда еще не было так волнительно. Этим утром он проснулся с четким осознанием того, что он хочет сделать. Он хотел нарисовать их с отцом вместе. Настоящий портрет, не выдуманный, а с натуры. Но для этого нужно было увидеть папу на его работе. Ведь папа так много времени проводит там, значит, это важное место. Он уговорил шофера, добродушного пожилого мужчину, который никогда не мог отказать "маленькому господину". Дорога была недолгой, и Шерри с любопытством выглядывал в окно. Вокруг были поля, потом лес, а потом вдруг потянулись странные постройки, вышки, заборы из колючей проволоки. Ему стало немного не по себе, но он отогнал страх. Папа здесь, значит, здесь безопасно. Когда ворота открылись, и машина въехала на территорию, Шерри заметил, что охранники смотрят на него как-то странно. С испугом, что ли? Но он не придал этому значения. — Шерри! — голос отца прозвучал резче обычного. Фридрих быстрым шагом вышел из здания, на ходу снимая перчатки. Лицо его было напряженным. — Что ты здесь делашь? Почему не предупредил? Шерри немного смутился под таким напором, но улыбнулся своей светлой улыбкой, достав из-за спины этюдник. — Папа, я хочу нарисовать тебя на работе! Настоящего. Чтобы был фон, где ты проводишь столько времени. Мы будем вместе на рисунке: ты и я. Я хочу повесить его в своей комнате. Фридрих замер. Он посмотрел в эти изумрудные глаза, полные доверия и любви, и почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Сказать "нет"? Запретить? Разрушить этот чистый порыв? Но если Шерри увидит... — Здесь неинтересно, mein Liebling (мой любимый), — мягко сказал он, беря сына за плечи. — Просто завод. Скучные бараки. Люди работают. Тебе будет нехорошо, здесь ветер... — Пожалуйста, папа! — Шерри никогда не капризничал, но сейчас в его голосе звучала такая искренняя мольба. — Я так хочу! Мы постоим немного, я быстро набросаю, а дома дорисую. Обещаю, я надену шарф, меня не продует. Фридрих смотрел на него и понимал, что не может отказать. Не может видеть, как погаснет этот свет в глазах. Он должен дать сыну то, что тот просит. Всегда. — Хорошо, — выдохнул он. — Хорошо, Шерри. Но ты будешь стоять там, где я скажу. И ни шагу в сторону. Договорились? Шерри радостно закивал, прижимая к груди этюдник. Фридрих подозвал к себе троих охранников и говорил с ними так тихо, что Шерри не слышал ни слова. Но он видел, как побелели лица солдат. Видел, как они быстро закивали и бросились выполнять приказ. То, что произошло дальше в лагере, можно было назвать чудом, если бы это слово не было таким кощунственным в этом месте. Приказ штандартенфюрера Вайнса разнесся по баракам со скоролестью лесного пожара: «Ни звука. Ни крика. Ни одного движения, которое может напугать моего сына. Если кто-то из вас, недочеловеков, посмеет издать хоть стон, если увижу на лице хоть тень страдания — лично застрелю. А если не успею — сожгу. И не только вас. Ваших родных, если они еще живы, найдут и тоже сожгут. Сегодня вы не заключенные. Сегодня вы — статисты. Улыбайтесь. Работайте спокойно. И молитесь своему Богу, чтобы мальчик остался доволен рисунком». Когда Шерри вышел из машины и ступил на территорию лагеря, он увидел странную картину. Вдоль дороги, ровными шеренгами, стояли люди в полосатой одежде. Они не двигались. Они смотрели прямо перед собой, и на их лицах застыли жуткие, неестественные улыбки. Кто-то держал в руках инструменты, делая вид, что работает, но руки дрожали. — Почему они улыбаются, папа? — спросил Шерри, с любопытством разглядывая истощенные лица. — Они рады тебя видеть, мой мальчик, — спокойно ответил Фридрих, кладя руку ему на плечо. — Здесь редко бывают гости. Особенно такие красивые. Это работники. Они трудятся на благо Рейха. Шерри прошел немного вперед. Ему показалось странным, что люди такие худые. И почему у некоторых нет волос? Но он не стал спрашивать, чтобы не показаться невежливым. Пахло здесь... странно. Чем-то горьким и сладким одновременно. Как тогда, утром, на кухне. — Чем это пахнет, папа? — поморщился он, прикрывая нос шарфом. Фридрих замер на долю секунды. — Это пекарня, — солгал он ровным голосом. — Печем хлеб для рабочих. Иногда пригорает. Мимо прошел человек в полосатой робе, толкая перед собой тачку, доверху наполненную чем-то серым и мелким. Шерри не всмотрелся. Он искал место, где поставить мольберт. — Вон там, — указал Фридрих на аккуратный газон перед административным корпусом, специально вычищенный и прибранный за последние полчаса. — Ты сядешь там, я встану здесь. И ты нарисуешь нас на фоне этого здания. Красивого здания, правда? Шерри послушно сел на раскладной стульчик, который услужливо принес кто-то из охраны. Он открыл этюдник и посмотрел на отца. Фридрих стоял, выпрямившись во весь рост, в своем безупречном мундире. За его спиной, на втором плане, виднелись бараки и дымящие трубы. — Папа, а что это за трубы? — Шерри навел карандаш, прищурился. — Котельная, — коротко ответил отец. — Здесь холодно, людей нужно греть. Шерри кивнул и начал рисовать. Он водил карандашом по бумаге, стараясь передать линии отцовского лица, строгость мундира. Иногда он поднимал глаза и смотрел на людей в полосатой одежде, которые застыли, как статуи, боясь пошевелиться. Один из них, совсем молодой парень, не выдержал. В глазах его стояли слезы, и он, забыв о приказе, всхлипнул. Фридрих медленно повернул голову. Взгляд его был подобен удару ножа. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел. И парень замер, проглотив слезы, заставив себя улыбнуться той самой жуткой улыбкой. Шерри ничего не заметил. Он был увлечен рисунком. — Папа, а ты можешь чуть-чуть улыбнуться? — попросил он. — Чтобы на портрете ты был добрый. Фридрих улыбнулся. Тепло, ласково, как улыбался только сыну. Для всех остальных эта улыбка была страшнее любого приказа. Через полчаса Шерри закончил набросок. Он показал его отцу. На рисунке были двое: светловолосый мальчик с этюдником и высокий мужчина в мундире. А на заднем плане, серой, едва намеченной дымкой, угадывались очертания бараков и труб. — Здесь я дорисую дома, — сказал Шерри, довольно улыбаясь. — Спасибо, папа, что показал мне свою работу. Здесь так интересно. Все такие трудолюбивые и веселые. Фридрих обнял сына, прижимая к себе, и поцеловал в макушку. Поверх золотых волос он смотрел на застывшую шеренгу заключенных, на пепел, оседающий на их плечи, и в глазах его не было ничего, кроме ледяной пустоты. — Поезжай домой, mein Engel, — мягко сказал он. — Я скоро приеду. И мы повесим твой рисунок в золотую рамку. Шерри уехал, увозя в своей невинной душе воспоминание о том, как замечательно провел время с папой на его работе. А Фридрих вернулся в кабинет и отдал всего один короткий приказ, кивнув в сторону бараков: — Того, кто всхлипнул. И еще троих из его блока. В назидание. Чтобы помнили: если мой сын еще раз сюда приедет, идеальная картина должна быть идеальной во всем. Он сел в кресло и закрыл глаза. В голове стоял образ Шерри, его улыбка, его чистые глаза. Ради этого стоило сжечь весь мир. И он будет жечь.