Возникшая ненависть. Я не настолько идиот…
18 марта 2026, 10:29
Это была осень 1943 года.
Илларион Бестужев – сержант и летчик, был человеком довольном полезным, да и был в это жестокое время с теплым сердцем, а его доброжелательное отношение было едва заметно. Конечно же, во время войны часто сталкивались трудности, с которыми было морально и физически трудно справиться, что порой ты погружаешься в свое сознание, оставаясь наедине с самим собой. Хорошее время, чтоб задуматься обо всем произошедшем… накопившимся за все времяпровождение в этой войне, чертовой войне. Бестужев терпеть не мог тыловиков. А особистов — лютой, животной ненавистью. Для него, сержанта, летчика-истребителя, прошедшего Сталинград и сбившего три «мессера», люди в кабинетах делились на два типа: «свои» и те, кто сидят в тепле и ищут врагов среди тех, кто каждый день смотрит смерти в лицо.
Кожин Юдович был олицетворением всех тех, кого Бестужев ненавидел.
Он появился в полку внезапно, как черт из табакерки: высокий, с острым, бледным лицом и вечно прищуренными глазами. От него всегда пахло табаком — дешевым, едким, «Казбеком». Как же это раздражало Бестужева… просто до жути. Это было возмутительно! Очень возмутительно!
Бестужев, чистивший пулеметы, сжал зубы до скрежета. Вместо того чтобы помогать летчикам, этот тип ищет гипотетический овес. Он просто мешает работать. Их стычки стали ритуалом. Кожин постоянно крутился возле столовой, выспрашивая, не едят ли летчики лишнего пайка. Он курил прямо в землянках, раздражая всех едким дымом. Бестужев, находясь рядом с Кожиным, закатывал глаза от предстоящего ужаса. Как же было мерзко стоять с таким человеком, наподобие Кожина…
Кожин неожиданно вызвал Бестужева на допрос.
— Значит, говоришь, немец пошел в атаку на него, а ты оторвался, сержант? — Кожин сидел за столом, заваленным какими-то пустыми папками, и пускал дым в лицо сержанту.
— Я заходил им в хвост, — сквозь зубы процедил Бестужев. — Это тактика. Я сбил одного.
— Тактика, — Кожин встал, подошел вплотную. Его глаза, холодные и цепкие, буравили Беса. — Фамилия у тебя, Бестужев, подходящая. Без стыда. А предки у тебя откуда?
— Русские предки. Рязанские.
— А документы? Немцы в сорок первом под Москвой были. Могли и подбросить кого, или перевербовать, — Кожин говорил это спокойно, будто обсуждал погоду. Но в глазах горел азарт охотника. — Будешь моим личным подопечным, сержант. Я в тебе что-то чую. Что-то не наше.
Бестужев лишь тяжело вздохнул, надеясь порой, что это груз мигом упадет с него, который навалился сразу же, как сюда пришел Кожин. Черт ходячий!
С этого дня Кожин буквально терроризировал Бестужева. Он проверял его личные вещи, заглядывал в письма от матери, расспрашивал сослуживцев. Он словно наслаждался властью, да и пользовался всем тем, что ему было дано, пересекая параллели в очень смелом направлении. Бестужев чувствовал себя зверем в клетке, за которым наблюдает сытый, жестокий «хозяин».
Бестужев подошел чуть ближе, смотря Кожину в глаза, пока тот сверлил Беса взглядом.
В темноте Бестужев не видел лица, но слышал, как изменилось дыхание Кожина. Он не испугался. Он сделал глубокую затяжку, и дым ударил Беса в лицо.
— Ты сейчас на пять трибуналов нарываешься?)). Немецкая твоя морда.
Но Кожин не отстранился. Он замер, вглядываясь в глаза Бестужева в этой темноте. А Бестужев, сам не понимая почему, не разжимал рук. Между ними, сквозь ненависть и табачный дым, проскочило что-то другое. Что-то липкое и горячее, что заставило Кожина первым дернуться и уйти в темноту.
Зима 1943.
Зимой полк перебросили ближе к линии фронта, на полевой аэродром. Кожин поехал с ними. Он стал еще злее, еще подозрительнее. Курил теперь беспрерывно, по две пачки в день. Но его придирки к Бестужеву приобрели странный оттенок. Он перестал искать «овес» у других, сосредоточившись только на Илларионе Бестужеве.
В лютый мороз Бестужев отогревал в землянке найденного щенка.
Зашел Кожин проверить этот караул. Увидел данную перед собой картину: сержант, сбивший четыре самолета, сидит на корточках и дует на мокрую собачью морду.
— Жалостливый такой, — криво усмехнулся Кожин, присаживаясь рядом на стол.
— Добрый. Ты когда стреляешь по немцу, ты тоже добрый? Или тогда твоя немецкая кровь просыпается?)).
— Отстань, Кожин, — устало ответил Бестужев, не оборачиваясь. — Иди свой овес искать.
Вместо того чтобы вспылить, Кожин вдруг рассмеялся. Сухо, хрипло.
— Забавный ты, Бестужев. Весь полк меня боится, как огня. А ты огрызаешься. Как грубо!)
— Потому что мне терять нечего, — Бестужев наконец поднял на него глаза. — Ты меня либо посадишь, либо убьешь. А пока я жив, я буду летать и буду тебе говорить, что ты — паскуда.
Кожин медленно затушил папиросу об угол ящика, находящийся рядом с Кожиным. В землянке было темно, только коптилка чадила. Он протянул руку и вдруг, резко, провел пальцем по щеке Бестужева, где была царапина.
— Добрый, а дерешься, — тихо сказал Кожин. Глаза его потемнели. — Ты хоть понимаешь, Илья, что я с тобой делаю? Что я с тобой сделать могу?
— Понимаю, — выдохнул Бестужев, чувствуя, как от этого прикосновения по коже пошли мурашки, не имеющие ничего общего со страхом. — Делай. Делай все, что хочешь.
– Да?) Прям, все что хочу?) Легко поддаешься, Илья)
– Не все так просто… – проговорил Бестужев, с яростью взглянув на Кожина.
Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.