Твоя любовь меня же и погубит!
18 марта 2026, 10:35
Ночь после вылета выдалась глухая. Бестужев сидел на небольшом помещении, курил в темноте, слушал, как за стеной воет поземка. Мысли ворочались тяжело, как камни. Кожин. Этот вылет над станцией.
Дверь распахнулась без стука. Сюда ворвался клуб морозного пара, а следом — Кожин. Он был без шапки, снег таял в волосах, блестел на бровях. Захлопнул дверь, прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Смотрел на Бестужева в упор, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Иллариону захотелось то ли встать, то ли, наоборот, вжаться в стену.
— Не спишь… — сказал Кожин. Не спросил — утвердительно.
— Ты пришел — и не спится. – промолвил Бестужев, сидев на кровать, а его взгляд стал более мягким.
Кожин хмыкнул, отлепился от двери. Прошел по комнате, сел на табурет напротив кровати, расстегнул шинель. Достал папиросу, прикурил от коптилки. Руки у него чуть заметно дрожали — то ли с холода, то ли с того самого.
— Ты зачем сегодня это сделал? — спросил Бестужев. Голос звучал ровно, но внутри все сжалось.
— Над станцией. Нас же сбить могли!
— Могли. — Кожин затянулся, выпустил дым к потолку. — Не сбили.
— Так, ты на вопрос ответь мне. Я спрашиваю — зачем???
Кожин долго молчал. Смотрел куда-то в угол, где чадила коптилка. Потом перевел взгляд на Бестужева — и тот физически ощутил этот взгляд, как прикосновение.
— Ты на меня смотришь как на зверя, — тихо сказал Кожин. — Как на палача. Я для тебя — «паскуда», «особист», «ищейка». А ты для меня — первый человек за всю войну, кто в глаза смотрит. Не боится. Не гнется. Думаешь, я не вижу, как ты щенка отогревал? Думаешь, мне все равно?
— Тебе действительно не все равно на это? — Бестужев усмехнулся, но усмешка вышла кривая.
— Ты же мне житья не даешь. Овес ищешь, которого нет. Нигде нет. В каждом слове подвох ищешь. Людям работать мешаешь, как последний черт.
— Ищу, — вдруг согласился Кожин. Встал, шагнул ближе. Кожин даже заставил своим действием Бестужева встать с кровати. Теперь между ними был только шаг.
— Ищу, потому что думать о тебе не могу иначе. Потому что когда ты в небе — я на земле места себе не нахожу. Потому что когда ты спишь в этой комнате, я хожу вокруг и считаю минуты до утра.
Бестужев поднял голову. Кожин стоял над ним — высокий, темный, опасный. Глаза блестели в полумраке.
— Ты пьяный что-ли? — спросил Илларион.
— Трезвее некуда. — Кожин опустился перед ним на корточки, оказавшись лицом к лицу. — Я тебя ненавижу, Бестужев. Ненавижу за то, что ты со мной делаешь. Я приказы подписывать должен, людей на тот свет отправлять, а я сижу и думаю: жив ли ты? Вернулся ли? Есть ли у тебя там кто?..
Бестужев молчал. Сердце колотилось где-то в горле.
— Ты понимаешь, что я с тобой сделать могу? — прошептал Кожин. — Я тебя уничтожить могу. Одной бумажкой. И мне ничего не будет.
— Понимаю конечно…
– А что дальше? – пробормотал тихо Кожин.
— А то, — Бестужев наклонился ближе, почти касаясь губами его губ, — что ты этого не сделаешь. Потому что тогда ты сам себя уничтожишь. Я тебя раскусил, Кожин. Ты не зверь. Ты просто очень одинокий человек.
Эти слова стали выстрелом для Кожина, задевшие его достоинство.
Кожин дернулся, будто от пощечины. Глаза его вспыхнули — и погасли. Он вдруг устало опустил голову, уперся лбом в плечо Бестужева.
— Илья, — выдохнул он. — Илья, что ж ты делаешь со мной...
Бестужев медленно, словно боясь спугнуть, поднял руку, положил на затылок Кожина. Волосы у него были мокрые, холодные, пахли снегом и папиросами.
— Ничего я не делаю, — тихо ответил он. — Это ты ко мне пришел.
Кожин поднял голову. В глазах его теперь не было ни злости, ни той дикой настороженности. Была только усталость и что-то еще — такое хрупкое, что Бестужев даже испугался.
— Можно я здесь останусь?… — спросил Кожин. Обычно. Просто. Без своего обычного кривого прищура.
— Да ради Бога… Оставайся.
Кожин тяжело поднялся, сел рядом на нары. Стянул шинель, бросил в ноги. Сидел, глядя перед собой. Бестужев смотрел на его профиль — резкий, обветренный, с глубокими складками у рта.
— Расскажи, — вдруг попросил Бес. — Откуда ты взялся такой?
Кожин покосился на него, усмехнулся — но не зло, а устало.
— Из НКВД я взялся. До войны в управлении сидел, дела вел. Потом особый отдел, фронт.
— К людям в души залезать умею только, как видишь. — Кожин криво усмехнулся.
— С детства умел видеть, кто что прячет. Мать говорила — дар. Отец — проклятие. А вышло — работа.
Бестужев молчал. Кожин повернулся к нему:
— А ты? Немецкая кровь, говоришь. Откуда?
— Дед из поволжских немцев. Еще при царе переехали, обрусели. Фамилия осталась. А я — русский. По-немецки ни слова не знаю.
Бестужев усмехнулся горько.
— Только это никого не волнует. Для всех я — «немец».
— Для меня — нет, — тихо сказал Кожин. И вдруг протянул руку, коснулся его щеки — там, где была царапина.
– А ранее?.. Ты же все орал мне, что я немец!
— Для меня ты — Илья. Летчик. Который щенков отогревает и особистам в глаза правду режет.
Бестужев перехватил его руку, сжал. Ладонь у Кожина была жесткая, в мозолях, с длинными пальцами.
— Кожин, — сказал он. — Ты хоть понимаешь, что между нами сейчас?
— Да. Понимаю. — Голос Кожина сел до хрипоты. — Беду понимаю. Или спасение. Еще не понял.
Он потянулся к Бестужеву — медленно, давая время отстраниться. Илларион не отстранился. Когда губы Кожина коснулись его губ, в голове у Бестужева вспыхнуло и погасло все — страх, сомнения, запреты. Осталось только это — жар чужого рта, руки, сжимающие плечи, и гул крови в ушах.
Целовались они долго, жадно, будто наверстывая все те дни, когда смотрели друг на друга волками. Кожин прижимал его к себе так, что хрустели кости, гладил по спине, по шее, зарывался лицом в волосы.
— Илья, — шептал он между поцелуями. — Илья... Твою мать.
Когда оторвались, оба тяжело дышали. Кожин смотрел на него — и впервые Бестужев увидел в его глазах не холод, не подозрительность, а что-то совсем другое. Теплое. Почти нежное.
— Ты меня погубишь, — выдохнул Кожин. — Если кто узнает...
— Никто не узнает, — перебил Бестужев. — Ты же особист. Прикроешь. Верно?
Кожин усмехнулся, покачал головой:
— Особист. А прикрыть не смогу. Неверно, потому что на себя донесу первым.
— Тогда молчи.
— И я буду молчать.
— Мне идти надо, — сказал он хрипло. — Если увидят...
— Увидят что? — Бестужев тоже встал, подошел к нему вплотную.
— Проверка «караула». Ночью. В мороз. Что здесь такого?
Кожин обернулся. В глазах его плясали отблески коптилки.
— А если не уйду?
— Не уходи. Пожалуйста.
Эта просьба была даже умоляющей, словно, когда Кожин уйдет, все вокруг обрушится.
Кожин смотрел на него долго, очень долго. Потом шагнул, сгреб в охапку, прижал к груди.
— Черт с тобой, — выдохнул он в макушку. — Черт с тобой, Бестужев. Останусь.
Кожин стаскивал с Бестужева гимнастерку, целовал ключицы, шею, грудь, шептал что-то бессвязное. Илларион отвечал тем же — гладил жесткую спину, вжимался в него, забывая, где заканчивается он сам и начинается этот человек, еще вчера казавшийся врагом.
Коптилка догорела и погасла. Темнота стала полной, только снег скребся в стены да где-то далеко ухали разрывы. Но здесь, в этой норе, войны не было. Были только они двое — особист и летчик, — нашедшие друг друга в аду.
Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.