sex and violence

      Уже смеркалось, когда Джанин Янг вышла из дома, закурив и поежившись от холода – стоило хотя бы накинуть куртку, наверное, а не возлагать такие надежды на теплые июльские вечера. Лень подниматься за ней, тем более она не планировала долго гулять по улицам. Вообще-то это была квартира ее лучшей подруги – Лоры Аллен. Дом Джанин остался за много миль к северу отсюда, в городе Сейлем, откуда она временно съехала с разрешения родителей, чтобы развеяться в новой обстановке. Они довольно легко согласились, на удивление, хотя очень боялись отпускать ее на учебу в колледж в свое время. Но ей правда было нужно это сейчас – сменить дислокацию. Ей было девятнадцать лет, так что она молодая, к тому же весьма красивая, стройная кудрявая брюнетка с зелеными глазами, не какая-то стерва – а вполне разумная, отзывчивая девчонка, не пытающаяся прыгнуть выше головы, но и не лишенная амбиций. И ее – бросили. Это сделали самым жестоким образом, какой только можно представить: пару недель назад, пока она спокойно готовила обед, не подозревая ни о чем плохом, ее телефон прервал фильм, который она смотрела в процессе, из-за звонка неизвестного номера; Джанин подняла трубку; незнакомый женский голос сообщил ей, что звонившая – любовница ее парня Дерека.       «Что?» – ей показалось, она ослышалась. «Любовница» и имя ее любимого – невозможный союз слов для фразы, которую она способна осознать.       «Мы встречаемся уже год. Он любит меня, а ты все портишь».       В следующее мгновение ложка, которой она мешала суп, с грохотом и брызгами кипятка была остервенело брошена об пол.       Телефон бы отправился следом, если бы сразу затем Джанин не парализовало шоком.       Такая вот история… И такой конец для отношений, продлившихся пять лет.       Джанин снова вздрогнула от холода, но он хотя бы вернул ее в реальность из зыбучего песка мыслей. Она старалась не думать лишний раз о том, что произошло. Ради этого она и переехала к Лоре на пару недель – чтобы ничего не напоминало ей о Дереке; как-никак, они жили в одном городе. Лору Джанин знала с детства, та не так давно поселилась в Нортфилде, в квартире ее ныне покойной бабушки, так что до этого они много времени проводили вместе. Нортфилд отличался от Сейлема, тут была более развитая инфраструктура, а места, где можно погулять, не ограничивались каким-то крошечным парком и спортивной площадкой, где зависала абсолютно вся городская молодежь. В Нортфилде было несколько баров – это первое, что заинтересовало Джанин, едва она очутилась здесь. Пусть она не думала о Дереке намеренно – осадок, вызванный пониманием, что в ее жизни все же произошли вынужденные изменения, тяготил ее душу. Бар – это полумрак, шум, аура разгула, в которой она пребывала не так уж часто, будучи тихой девочкой бдительных родителей, и, само собой, алкоголь. Джанин частенько ловила себя на том, что ей хотелось запить стресс, несмотря на то, что она крайне редко пила что-то крепче содовой. Наверное, это наследственное… Ее отец и дед тоже много пили – так говорила ей мама, потому что Джанин их совсем не помнила: отец ушел от них, когда ей было три, а дед так и вовсе умер еще до ее рождения.       И сегодня Джанин вышла из дома на поиски приключений – не иначе. Они с Лорой после прогулки по торговому центру распили дома по бутылочке пива под фильм «Крик», а затем Лора уснула прямо на диване, не дотянув до финала, так и не узнав, кто был убийцей в маске, хотя это все было ее затеей – Джанин не очень любила ужастики, просто хотела поддержать подругу. Вероятно, Лора не многое потеряла, она ведь посмотрела всю серию этих фильмов еще в детстве раз сто – это же классика у них, фанатов такого жанра. Вот Джанин больше нравились мелодрамы, научная фантастика или приключенческие фильмы в духе «Лары Крофт» – они вдохновляли ее, даже учили чему-то, возможно, давали надежду, оттого она вообще не понимала, откуда в Лоре сидело это желание смотреть фильмы, единственное впечатление от которых разве что заставляло тебя потом шарахаться от каждой тени. Пощекотать нервы? Позвольте – реальная жизнь та еще искусница в этом ремесле.       Джанин оставила на столе записку на случай, если Лора проснется раньше, чем она вернется, и не обнаружит ее. «Я в Бычьих рогах, если что звони». Можно было бы не заморачиваться так и написать ей сообщение, Лора же всегда хватает телефон, не успев толком продрать глаза, но записка – это что-то более драматичное. Или будет лучше выразиться – романтичное: по законам всяких нуарных мелодрам, где главная героиня, оказавшаяся в непроглядном тумане перипетий судьбы, бродит в этом тумане в поисках ответов на свои бесчисленные вопросы, выхода из череды неудач, обрушившихся флегматичным к ней и ко всей ее жизни снегом (или пеплом – это же нуар, детка), по итогу набредая в полубеспамятстве сметенного разума… на бар «Бычьи рога».       «Спасибо, что не яйца», подумала Джанин, но рассмеялась натуральным образом.       Это вообще не в стиле мелодрам, если честно. И не в стиле Джанин, что главное. Они были в этом баре всего один раз с Лорой пару дней назад – и не сказать, что место ее зацепило. Снаружи он никак себя не выдавал: здание из красного кирпича, одно большое окно с лицевой части, дверь, неоновая вывеска – все. Зато внутри… Больше деталей – но все еще выстрел в молоко в плане оригинальности. Ну да, чего еще можно ожидать от места с таким названием.       Джанин докурила свою сигарету, выбросила ее в урну и зашла внутрь.       Антураж бара не вызывал восторга, но и вряд ли был рассчитан на достижение эстетического оргазма. Возможно, Джанин просто недостаточно ностальгировала по дикому западу, как весь этот народ, что пил, шумел и играл в бильярд, но, кажется, ковбойская кровь вот-вот потечет по ее венам с таким рьяным желанием владельцев создать нужную атмосферу. Джанин скептически поджала губы. Как и в первое посещение, ее встретила совершенно китчевая обстановка в стиле вестерн: везде много дерева, сидушки барных стульев в виде седел, бра, косящие под керосиновые лампы, много разных фоток на стенах с изображениями златотравных прерий, пустынь, водопадов, поездов, ковбоев, лошадей, коренных народов, всяких тематических плакатов в духе «Разыскивается». Отовсюду жутко глазели черными дырками рогатые черепа баранов и быков (чтобы ни у кого не оставалось сомнений по поводу названия, очевидно). У стены ближе к окну втиснулась огороженная зона для игры в дартс. Парочка людей сидела за длинной барной стойкой, освещенной разноцветными огоньками гирлянд, но в основном толпа концентрировалась в центре зала, где базировалось три бильярдных стола. Для более уединенного времяпровождения по углам тут имелись индивидуальные кабинки, зонированные невысокими перегородками с накинутыми на них коровьими шкурами, и в каждую из этих кабинок вели классические салунные двери. Из колонок доносилось кантри – что же еще. Могли бы и запариться над живой музыкой, что ли, раз так стремятся к большей аутентичности, – ну и пофигу. Джанин сюда пришла пропустить пару стаканчиков коктейля, а не уши мелодичными звучаниями греть, в конце концов, имеющаяся здесь музыка ее вполне устраивала своей ненавязчивостью.       Джанин прошла к барной стойке и выбрала место подальше от других посетителей. Она заказала джин-физ, удивившись, что бармен не запросил ее документов для подтверждения возраста. Отлично – она как раз планировала слиться с мебелью, чтобы никто ее не трогал, чтобы никому до нее не было дела. Хотелось просто… выпить, понаблюдать, возможно, за отдыхающими людьми и понадеяться, что когда-то она будет так же счастлива и окружена радушной, развеселой компанией.       Не сегодня. Сегодня – только тихое, холостое распитие. Все по заветам великих алкоголиков.       Ожидая свой заказ, она закурила, достав сигареты из кармана и придвинув к себе пепельницу. Хотя ей было девятнадцать лет и даже ее родители знали, пусть и совсем не одобряли, что она курила, – Джанин все еще по странной причине смущалась делать это на публике. Но вряд ли здесь действительно кому-то придет в голову читать ей нотации. Она сделала первую затяжку, невольно вслушиваясь в происходящее за спиной: в баре стоял галдеж, через который иногда пробивался звук отбиваемых бильярдных шаров. Бармен, парень не сильно старше ее, делал, должно быть, ее коктейль, встряхивая шейкер. Она выдохнула дым перед собой, наблюдая, как ловко выхватил его свет гирлянд, превратив пагубную привычку в какое-то сказочное представление. Люди то причаливали, то отходили от стойки, забирая заказы у второго бармена (барменши, точнее, потому что это была девушка) или просто перекинувшись парой слов. Затем и Джанин, наконец, получила свой коктейль. Совершив очередной удар по легким, она поспешила осадить и печень, вероятно, уже уверовавшую, что та бутылка пива ей всего-то померещилась.       «М-м-м, ахуенно», подумала Джанин, сделав глоток. Напиток был недурен. Напряжение в теле начало тут же истончаться, как и нудная давящая боль, что едва обозначилась в ее голове еще в момент выхода из дома; ощутимо расслабились ноги – нет, они буквально обмякли. «Наконец-то». Вот то, чего ей не хватало: легкого чувства поражения, с которым ты заранее смирился, мышечной вялости, которая должна вскоре передаться и твоему рассудку – не на этом коктейле, так на следующем. Интересно – мозг это мышца? Да нет, вряд ли. Иначе, наверное, она могла бы им пошевелить.       «Но есть же фраза “шевелить мозгами”».       Лучше уж она будет думать над ее историческим происхождением, чем о Дереке.       Хотя Джанин не любила оживленные места, обилие людей сейчас положительным образом сказывалось на ее душевном самочувствии. Она не собиралась ни с кем знакомиться здесь, но по крайней мере благодаря им всем, этим мужчинам и женщинам, которые наверняка не подозревали о ее присутствии, она не чувствовала себя одиноко. На данный непростой период ее жизни это было для нее крайне важным условием.       Да, конечно, заводить знакомства она не собиралась – но ведь на спине у себя это не напишешь. Уже через минут десять к ней подсел зазывно улыбающийся парень в серой клетчатой рубашке и бейсболке. Он попытался завести незатейливый разговор, но Джанин заскучала на первом же «как настроение?». «Прости, я не знакомлюсь», отрезала она и показательно обратилась к своему коктейлю. К счастью, парень не стал настаивать – он пожелал ей хорошего вечера, и тогда стул сбоку снова опустел. Он наверняка не думал ничего плохо и ведом был исключительно порывом скрасить время болтовней, однако Джанин загрустила. Она все-таки вспомнила Дерека, черт возьми! Наверное, она все еще любила его... Прошло не так много времени с их расставания, так что... Хотела бы она сейчас очутиться в его сильных, теплых, дорогих ей руках...  Он ведь уверял ее в своей любви; говорил об их совместном будущем; отлично ладил с ее родителями. Как он мог так предать ее? И как долго он продолжал бы ей врать, если бы та шлюха не позвонила Джанин и все не рассказала?!       «Мудак!».       Ей следует немедленно его забыть.       А может… идея познакомиться с кем-то не так уж и плоха и ей не стоит настолько резко отвергать потенциальных собеседников: простое одноразовое общение ни к чему не обязывает – но в перспективе располагает приятными впечатлениями. Так почему бы и нет?       Джанин обернулась – но не нашла того парня среди постояльцев. Вот черт – а что если по лекалам закона подлости к ней вообще никто больше за весь вечер не подойдет? Делать первый шаг в этом Джанин явно не станет, собеседник из нее, если честно, так себе: ее собственная жизнь скучная, а за жизнью вокруг себя она как-то особо и не следила. Если кто-то сейчас подойдет к ней, то определенно будет заинтересован заранее. Ну и чем таким Джанин могла бы его заинтересовать? Она ведь обычная; даже скромная, если подумать. Разве что найдется некто, кто бескорыстно решит спасти ее от одиночества, кто-то вроде того парня. Еще один одиночка.       Она попросила бармена повторить и закурила новую сигарету; потерла уставшие глаза. Как назло – захотелось спать! Алкоголь уже порядком разморил ее, чувство отчужденности от царящего в баре веселья угнетало, но домой идти отнюдь не хотелось: вопреки всему, здешний шум ее успокаивал, чисто технически выдавливая всякие навязчивые мысли из головы. И как-никак – Джанин еще не бросала шального замысла встретиться тут с кем-то, поэтому, опять любуясь полетом сигаретного дыма в красочном свете, отныне всем своим видом демонстрировала желание подцепить визави, незаметно подглядывая за парнем, что сидел за барной стойкой через несколько стульев от нее. Что у него за проблемы с интуицией и периферическим зрением? Неужели он не чувствовал и не видел, как она на него смотрела?       Вскоре он просто расплатился и ушел…       Джанин обреченно вздохнула, еще и осознав, что ее коктейль закончился.       «Пиздец, мне так весело, что я щас повешусь».       Она отодвинула пустой бокал и заелозила на стуле, пытаясь прикинуть расстояние до пола, когда ее настигла нужда.       …Но как только Джанин очутилась на ногах – она едва не завалилась на стул обратно. Она… врезалась в кого-то, пока слезала. Это просто поразительно, ведь она определенно не видела буквально никого в радиусе метра от себя. И она тут же почувствовала себя крайне неловко. Джанин и без того ощущала себя в баре как не в своей тарелке, а эта мелочная, в общем-то, ситуация, отняла у нее весомую долю решительности.       – Ой, извините, – молниеносно бросила она – ага, прямо швырнула наугад: настолько глупой ей показалась ее же фраза и этот блеющий всполошенный голос.       Человек, оказавшийся жертвой ее неуклюжести, не проходил мимо, как ей в суматохе мыслей показалось, он стоял рядом, спиной к ней, будто бы взаправду находился тут давно, а Джанин по какой-то причине его не замечала. Зато влетела так, что аж носу больно! Какой кошмар...       Мужчина обернулся и взглянул на нее через плечо так мельком, чуть удивленно, словно тоже не ожидал ее увидеть, хотя… Он не мог не видеть ее, пока шел сюда. Наверное, он все-таки рассчитывал, что она не решит, блин, на него напрыгнуть.       – Что такое, señorita?       Он сказал это на испанском, но явно был американцем, если верить акценту.       – Извините, я случайно…       – Что? Ты о чем? – он издал хриплый смешок и вскинул брови, широко улыбаясь.       Джанин потупила взгляд и вжала голову в плечи, уже планируя сбежать.       – Ам, я- врезалась в вас.       – Правда? А я даже и не заметил.       – Ну… – она мысленно выдохнула, – извините все равно.       И целенаправленно двинулась к уборной.       У нее чуть кольнуло во лбу от резкой тишины, схлопнувшейся в ушах, когда она наконец-то оказалась за дверью.       Сделав свои дела в туалетной кабинке, Джанин подошла к раковине, чтобы вымыть руки и заодно ополоснуть лицо – спугнуть сонливость и стыдные мысли об инциденте с тем мужчиной. Слегка обтерев руки о шорты, она непроизвольно достала телефон, задев его в кармане. Пальцы сами ткнули на приложение снапчата и открыли переписку с Дереком… Он так ничего и не написал ей, а последним сообщением в их чате по-прежнему тоскливо значилось ее «скоро выхожу». Это был вечер, когда Дерек пригласил ее покататься на машине: они около часа петляли по улицам города, держа друг друга за руки, время от времени целуясь, не разговаривая ни о чем конкретном, но роняя рядовые приятности, которыми обменивались постоянно: «обожаю тебя», «ты такая хорошая», «ты такой милый». Джанин считала себя скучной и неразговорчивой, в ее жизни и правда в основном не происходило ничего существенного, так что, быть может, с ней в самом деле было не очень занятно вести беседы, но... У нее были интересы! Она любила историю, а в частности все, что касалось архитектуры, моды, искусства и облагораживания простого быта; путешествия; ей нравились идеи осознанного потребления, фриганизма и аскетизма, специфика культур разных народов (особенно традиции эскимосов – они едят сырое мясо! – и мексиканцев – она была без ума от их Дня мертвых) и фильмы с глубоким смыслом; увлекали вопросы эволюции и теория окна Овертона; она даже могла бы пофилософствовать, например, на темы важности самореализации, обретения смысла жизни и поиска своего места в ней. Однако Дерек... Может, это он был скучным? А может, они с Джанин слишком разные... В любом случае, для нее не обязательно постоянно болтать с ним: она была рада и просто обнимать его, целовать, быть рядом.       То была последняя их встреча.       Хотел ли он признаться ей в том, что у него уже давно была другая?       «Нет», со злостью подумала Джанин, «потому что он нахуй трус. Ему бы блять смелости не хватило сказать мне это в лицо».       Она вернулась на свое место за барной стойкой.       «А что если это он попросил свою новую девушку позвонить мне? Или… нет, не думаю, что он мог бы так поступить. Не мог! Не настолько же он!- Но он даже не попытался после этого со мной связаться!»       Джанин тоже, честно говоря, не звонила и не писала ему больше. Какое-то время она была в шоке, ну а потом... она боялась. Ей хотелось сделать вид, что этого не было; ничего не было: ни звонка, ни в принципе Дерека в ее жизни. Она до сих пор балансировала как канатоходец в этом самообмане, пытаясь относиться к их отношениям не как к чему-то серьезному – а как к просто неудачному знакомству, чтобы истерика от осознания потери любимого человека, с которым они были вместе столько лет, не душила ее слезами по ночам.       Движение сбоку вывело ее из раздумий: она была готова зацепиться уже за что угодно, лишь бы вытурить эту кашу из головы. Кто-то сел с ней рядом, прямо на соседний стул, и образ, оттенившийся в боковом зрении, показался ей смутно знакомым…       Это же тот мужчина!       Вот блин.       Неужели он все же припомнит ей ту оплошность…       Какая Джанин неудачница – в самом деле! И все в ее жизни идет не так.       Она скосилась на него, а затем осторожно обернулась, поднимаясь взглядом от рук – до лица. Он смотрел куда-то прямо, но, конечно же, быстро обнаружил ее внимание на себе и повернул голову. Встретившись своими глазами с его – под линзами перенявших цвет гирлянд очков, Джанин вернулась к слежению за нервным растиранием пальцев собственных рук. Сердце пропустило удар.       Зачем она посмотрела!       – А-а-а-а-а-а, – ее передернуло оттого, с каким удовольствием он произнес это, – это снова ты?       – Простите, я правда не заметила вас тогда, – снова глянула она искоса – и вновь осеклась, оробев под его взором.       – За что ты извиняешься? Я ведь тебе верю. Ну-у-у-у, – протянул он так сочувственно-мягко, когда Джанин опустила глаза, – ты чего это грустишь?       – Да нет, просто... – Она посмотрела на него и виновато, бледно улыбнулась в полуусмешке, сразу ожидая новых слов, но он промолчал в этот раз, будто это он сейчас надеялся на окончание фразы – от нее. Только вот у Джанин ничего не было заготовлено на этот счет. Опять безысходно усмехнувшись под его выжидающим взглядом, волей-неволей она продолжила: – Чувствую себя неловко.       – Из-за этого что ли? Да брось!       Джанин посмотрела перед собой, а слабая улыбка еще теплилась на ее губах. Сердце в ее груди забилось от волнения. Она действительно ощутила некоторое беспокойство, но оно было больше приятным, чем наоборот. Мужчина выглядел вполне ничего, типа… стильно? Неординарно: нем была легкая куртка в мелкую черно-белую шахматную клетку и желтые с дырками на коленях джинсы; темная, чуть запущенная борода придавала будничной простоты, открытости и непритязательности его лицу своей неряшливостью, тогда как такие же темные, немногим выше плеч волосы, уложенные назад, в противовес намекали на некоторую строгость или даже обстоятельность его личности, веса чему добавляли также и очки. «Не во всех людях, носящих очки, преобладают положительные черты», поправила себя Джанин. «Всем давно ясно, что это говорит исключительно о проблемах со зрением, которые не обязательно вызваны тем, что человек много читал».       Но, признаться, мужчина и без этой детали во внешности казался неглупым, хотя что точно тут было глупо, так это, скорее, Джанин делать подобные скоропалительные выводы. Однако осанка, с которой он держался, подкупала: прямота, граничащая с раскованностью. Джанин могла бы позавидовать – с ее-то страхом заговорить с незнакомцем первой.       Говоря о более... тривиальных моментах: сам по себе он, конечно, мог бы быть и привлекателен, но вряд ли для Джанин: он был очевидно сильно старше, а она в принципе не смотрела на мужчин его возраста как на потенциальных партнеров, потому что они куда вероятнее могли бы быть для нее потенциальными отцами в некой параллельной вселенной (или напрямую биологическими, потому что она понятия не имела, как выглядел ее родной отец на сегодняшний день).       По крайней мере, ничего отталкивающего в нем она для себя не выявила, а само его внимание все-таки оказалось лестным. Быть может, это алкоголь подталкивал ее к некой игривости, хи-хи.       И ей однозначно откликался его стиль!       – Что ты пила?       – А?       – Пила спрашиваю ты что? – чуть смеясь, повторил мужчина громче. Ну вот – теперь он показался Джанин таким… простосердечным (упоминая эту его смешливость), а его отношение к ней – внезапно до того сопереживающим, словно это он хотел перед ней извиниться, если вспоминать о той ситуации между ними.       – Коктейль… – боязливо обронила Джанин. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, к чему он подводил.       – Ясное дело что не чай. Amigo! – он обратился к поодаль стоящему бармену, махнув рукой, – принеси два – что она там пила... за мой счет!       – Не нужно было, – пролепетала Джанин, ужасно смущенная, однако новая улыбка, как ни парадоксально, уже нашла на ее лицо куда увереннее.       – Не стесняйся. Я просто хочу тебя подбодрить.       – Спасибо.       – Так что это было?       – А?       – Коктейль! – он живо осклабился, демонстрируя ей… что-то непонятное, произошедшее с его зубами. Один из его клыков оказался сколот немногим меньше, чем наполовину, как и следующий зуб – и, вероятно, стоящий прямо за ним – тоже…       – А-ам… джин-физ, – изрекла Джанин, немного озадаченная этим видом. Она старалась не так откровенно пялиться, конечно же, но…       – О, правда? Я впервые слышу об этом.       – Э-э-э… – Что могло случиться с зубами, чтобы они так локально… Подождите – что? – Серьезно? – не веря услышанному, она усмехнулась в искреннем удивлении, вытаращившись, будто это действительно так ее шокировало – даже сильнее, чем его зубы. Это все выпитое, наверное, она сама не ожидала от себя настолько эмоциональной реакции, но постойте... Он правда не шутит? Это же популярнейший коктейль, стоящий на первых позициях во всех барах! – Да нет, вы что-то путаете, не может быть такого, – дополнила она на оставшемся запале, после чего следом как-то вдруг резко ее энтузиазм осунулся, когда она допустила краем не замутненного алкоголем сознания, что этот жест (наверное?) был излишне фриволен в общении с едва знакомым человеком, возраст которого к тому же требовал к себе некоторой… уважительной составляющей от девчонки вроде нее, то есть – на протяжении всей своей жизни Джанин только и слышала от родителей и всех прочих о важности наличия должного пиетета по отношению к старшим – и не имеет значения никакая неформальность обстановки, в рамках которой произошло все взаимодействие.       Бармен очень вовремя принес два коктейля, и мужчина отвлекся. Но затем он придвинул ей один.       – Бери. Этот твой.       Джанин закусила губу и оконфуженно отвернула голову, легко приняв бокал и безотчетно отпив, надеясь дополнительно затопить поднявшуюся горячую взвесь стеснения алкоголем или хотя бы оправдать эту стремительную перемену своих настроений переключением на выпивку.       – А в жизни вообще полным-полно странного, не так ли, – пространно объяснился мужчина (а она вновь подумала о его зубах…), и далее интонация его голоса сменилась на ту, с которой он обращался напрямую, даже лучше будет выразиться – персонально, к Джанин: беззлобную, почти нежную; он участливо добавил: – Вот ты опять спряталась. Я могу отсесть, если мешаю тебе.       – Нет, – по инерции ответила Джанин. Не то чтобы ей хотелось продолжать разговор, но по какой-то не поддающейся логике причине – не хотелось и прекращать, вернее – обрывать вот так, на полуслове. Честно говоря, «мешать» – не то, как она бы это все описала, он правда не мешал ей, но он сказал именно это и что немаловажно – он все же купил ей коктейль, так что... – Извините. Я правда не очень разговорчивая. И скучная.       – Перестань, какая же ты скучная? – Он полуразвернулся к ней телом. – Ты просто боишься чего-то, – выразительно наклонил голову, будто пытаясь заглянуть в глаза: – меня?       – С чего бы мне вас бояться…       – Не знаю. Просто предположил. Это ведь бесплатно, да, хе-хе, – он тихо просмеялся, и стройные, звучные нотки хрипоты в его голосе обволокли слух приятным, почти убаюкивающим теплом. Он сделал первый глоток своего джин-физа и одобрительно кивнул, глянув на Джанин. – Действительно неплохо. Я Джон. – Разжал кулак и придвинулся для рукопожатия. – А ты – и правда врезалась в меня. Так что я всего-то хотел убедиться, что не стал причиной твоей угрюмости.       Черт, так он все-таки помнил об этом...       Растерявшись, Джанин ответила на жест и коснулась его руки. Половину тела сковало, точно кто-то крепко обнял ее за плечи. Так отразилось в ней ощущение от сжимаемой Джоном ладони: его рука была большой и незначительно влажной, он не прикладывал усилий, оставляя касание едва ли не невесомым, но этот контакт был основателен в своей интимности: рукопожатие – серьезный шаг для Джанин, кинестетический барьер которой был довольно прочен и обширен, поэтому она трепетно относилась к своим личным границам и обычно не терпела на себе чужие прикосновения.       – Извините...       – Какое необычное имя. – Она отправила ему непонимающий взгляд. – Извините.       Джанин в мыслях ударила себя по лбу, когда до нее дошло.       – Джанин, – усмехнулась она своей заторможенности, – так меня зовут.       – А вот это – красивое имя, Джанин, – как-то по-особенному прозвучало от него, совсем не так, как из-за ее собственных губ: его манера речи в совокупности с чуткостью голоса сделали из ее имени что-то исключительно неповторимое. Так он это произнес – как никто другой на ее памяти, будто в ее имени таилась некая загадка, которую впервые удалось обойти лишь ему. – Ты не голодна? Может, хочешь начос или что-то вроде того?       – Нет, спасибо.       – Пха-х! Блин. – Он потряс головой и поправил очки. – Прости. Это наверное было не слишком уместно. Ты просто напомнила мне мою дочь. Ей пятнадцать, а ты не сильно старше.       – Мне девятнадцать, – машинально призналась она.       Вместо слов он кивнул, делая глоток из бокала.       – Давненько я ее не видел.       – Оу… – только и отозвалась Джанин, отпив по его примеру, легонько качнув головой и призадумавшись, обратившись взглядом в пространство.       – Так уж вышло. Наверное, всем от этого будет лучше, по крайней мере ей и ее матери. Я был не лучшим отцом.       – Ну вы… не наговаривайте на себя так.       – Нет, это правда. – Джон повторно пригубил напиток и втянул в себя нижнюю губу, чуть прикусывая, подбирая сбежавшую влагу, точно пытаясь собраться с мыслями. – Со мной им было плохо. Ну, в смысле... – он коротко махнул рукой над стойкой, – я не говорю про какие-то совсем уж запредельные вещи, я всегда старался ради них, жил ради них, хотя и не понимал, что меня по сути никогда толком не было рядом.       – Ну, да... тяжело совмещать семью, работу... – Джанин напрягала все свои навыки ведения какого-никакого разговора.       – Да дело даже и не в этом. Ну, говорю же, – он исчерпывающе посмотрел ей в лицо, – так вышло. Главное, что сейчас у них все в порядке. У них новый муж и отец. Хотя мы с ней никогда и не были женаты.       – Но вы же все равно можете видеться с дочерью?       – Не могу, – как отрезал Джон, снова улыбнувшись – абсолютно уже безрадостно, но с такой едва проглядывающейся надеждой в выражении, будто ожидая получить от Джанин категорично молчаливое понимание.       – Оу... – снова не нашлась с вразумительной реакцией Джанин. Да и вряд ли какие-то еще слова тут и правда требовались… Она глотнула джин-физа. Она регулярно возвращалась к бокалу, пока искала ответы для Джона.       – Не обижайся, что я так вываливаю это на тебя.       – Да я и не-       – Это просто так к слову пришлось. Обычно я ни с кем о личном не говорю. Ни к чему это.       – Ну да…       – Загрузил тебя еще сильнее, да? – он по-доброму хмыкнул. – Тебе наверняка и без меня тоски хватает.       – Да нет, все нормально, я просто... –  Джанин вздохнула, когда воспоминания о Дереке вспыли в уме сами собой. –  Это правда очень тяжело, когда не можешь быть рядом с тем, кого любишь, поэтому я вас понимаю.       – Вероятно, как никто бы не понял, да. И ты поэтому тут? Запиваешь разлуку?       – Почти, – Джанин испустила невеселый смешок и допила коктейль. – Ну да. Все так и есть вообще-то…       – Можешь не рассказывать, если не хочешь, – предуведомил Джон. Все это время он так же активно пил, поэтому его бокал опустел вслед за бокалом Джанин.       – Я… наверное хочу.       Он заказал им еще по джин-физу.       – Тогда я тебя внимательно слушаю, cariño, – Джанин не была уверена, на каком языке он сейчас говорил, возможно – все еще на испанском, но была почти убеждена, что то последнее слово означало что-то… нежное в тон интонации, с которой была донесена до нее вся фраза. Джон свободнее устроился на стуле и полунавис над барной стойкой, перенеся вес на предплечье, обращая все свое внимание на Джанин. Она посмотрела на ту область его лица, где должны быть глаза. К сожалению или счастью – сейчас в линзах его очков отражался свет большой люстры, представленной колесом от телеги, что висела над баром, и огоньки гирлянд, поэтому она почти их не видела, хотя ей и не составляло труда предположить, что Джон смотрел на нее, вероятно – прямо в ее глаза.       Зато она заметила шрам над его левой бровью, едва различимо деформировавший линию роста волос.       – Ну-у-у-у... – она совсем не знала, как удачнее начать. – Меня бросили, но это было... не очень красиво.       – Едва ли это хоть когда-то бывает красиво.       – Да, но... это была прямо жесть так скажем, – с облегчением выдохнула Джанин, переведя взгляд на ряд разноцветных бутылок за стеклом барного шкафа – и сатирично дернув бровями на продолжении: – потому что мне позвонила его любовница.       – Ай-й-й-й-й, – прошипел Джон, приоскалив зубы.       – А я в это время суп варила, чуть с плиты его не скинула от злости, – хихикнула она, ища поддержки в его лице.       – А что за суп-то был? – и нашла – в его смехе.       – С курицей и грибами, мой любимый вообще-то, – подхватила она. – Но не после такого.       – Каков мерзавец, ты погляди: еще и любимого супа тебя лишил напоследок!       – Угу. Они, оказывается, уже год как встречались. А я с ним была пять лет.       – Послушай, – обозначился Джон, подобравшись и прочистив горло. – Не знаю, нужны ли тебе эти мои слова, но пять лет это большой срок, когда тебе девятнадцать. Поэтому я могу представить, какое это для тебя потрясение. С женщиной, которая подарила мне дочь, я был знаком с самой школы. Мы встречались тогда, потом стали жить вместе, а спустя какое-то время родилась моя маленькая принцесса... Я думал – вот оно, я поймал самого бога за бороду и все это навсегда со мной. – Он переместил взгляд с Джанин вбок, и она только на этой минуте догадалась, какую боль мог испытывать этот человек, что осыпал ее своим умиротворяющим смехом и одаривал приветливыми улыбками. – Наши пути разошлись в момент, когда я ожидал этого меньше всего. Что ж – было больно. Я очень злился, и если бы под рукой у меня была только лишь кастрюля с любимым супом. – Джанин смущенно хихикнула, прикрывшись ладошкой. – Знаешь, что гораздо важнее и ценнее, и надежнее всех этих романтических связей? – Она вопрошающе моргнула. – Дружба, – просто произнес Джон. –  Дружба – это свобода. Это стабильность, отсутствие корысти и… такого вот предательства.       – Но и друзья бывают разные. – Перед Джанин снова оказался коктейль, и она поспешила смочить горло.       – Друзья бывают только настоящие, solecito, иначе это уже никакие не друзья. Узы дружбы, проверенной временем, связывают людей так крепко, что никакие жизненные трудности не способны их разрушить. Здесь нет никакой влюбленности, вызванной всплеском гормонов, подталкивающих тебя исключительно к продолжению рода. Люди влюбляются с первого взгляда, но разве можно с первого взгляда подружиться? – Джон внимательно заглянул Джанин в лицо, делая глоток из бокала.       – Звучит как невозможное.       – Так и есть. Когда симпатия пропадает – уходит и вся любовь, и если за ней ничего не стояло – люди просто расстаются. Дружба устроена куда сложнее. Люди встречаются, начинают общаться, узнавать друг друга, учатся доверять, понимать, поддерживать, они могут жертвовать собой ради друга, проходят вместе через горе, радость, все преграды, подъемы и падения, триумфы и поражения – и все это не через пелену эйфории, а только из расчета сухого осознания, что рядом с ними тот, кто точно достоин там быть. – Он закурил. – Дружба требует родства душ, что не обязательное условие в любви. – Джанин достала свои сигареты, и он тут же протянул ей зажженную зажигалку. – Хотя бы так – заменить любимого человека всегда возможно, а вот настоящего друга никогда, – она прикурила от нее, глядя на пальцы Джона, озаренные оранжевым, синим и зеленым светом. Тогда она смогла рассмотреть татуировку на костяшках его правой руки, это было: Е М А ! – и если он исчезнет из твоего сердца, его место останется пустовать навсегда.       – Ну и некоторые люди называют любовью... обычный секс, – выпалила Джанин, выдохнув с дымом столь дерзкое слово. В ней даже все встрепенулось на нем – секс. Так дивно было употреблять его в разговоре с Джоном, но откуда-то взявшаяся в ней уверенность подавила стеснение, поэтому она все же осталась довольна собственным комментарием, почувствовав приобщение к теме. Это ощущение буквально разлилось теплом по ее телу. Или это подступающее опьянение? Впрочем, она с удовольствием отпила из своего бокала.       – Пра-а-авильно, – она возликовала про себя еще сильнее, получив в поощрение от Джона длинный кивок. – В этом и состоит основная корысть любви.       – Но никто не отменял секс по-дружбе, – залыбилась заговорщически Джанин, переполняемая остроумием.       – Это самая крепкая дружба из всех возможных скажу я тебе, – подыгрывая ей, рассмеялся Джон. – Я услышал тебя, солнце, – сказал он, не переставая ухмыляться, а она, кажется, зарделась оттого, как он ее назвал, – и теперь мне надо это обдумать.       – В каком смысле? – увлеченная беседой, Джанин вытянулась и легла грудью на стойку, подперев голову рукой.       – Как помочь тебе.       – Помочь мне?       – С твоей тоской.       – На самом деле, кажется, мне помогло уже просто выговориться тебе.       – Разве же ты выговорилась, niña. – Джон затушил сигарету в пепельнице. – Но я рад, если тебе полегчало. Не хочешь выйти мальца проветриться?       – Хочу, – бодро согласилась она, совершив последнюю затяжку – и забычковав сигарету там же.

🍸

      Джон открыл дверь на улицу и придержал ее для Джанин, позволяя ей пройти первой, – даже в этом, казалось бы, простом мимолетном действии – он помнил о ней, отчего она стушевалась, поблагодарив его и выйдя наружу: она словно не считала себя достойной такого рода манер, хотя в этом, если подумать, не было ничего необычного. Но Дерек никогда не вел себя так… Пообщавшись с Джоном не так много времени, она уже видела разницу между ним и ее бывшим парнем – просто как между людьми, а не… партнерами. Джон был мил, доброжелателен и, да, внимателен к ее присутствию, тогда как Дерека, как могла бы предположить сейчас Джанин ретроспективно, часто словно бы изматывало ее общество, или он воспринимал его как должное, отчего и не желал заводить с ней разговоры на какие-либо темы, что не касались бы, к примеру, его личной жизни; в которой не было места Джанин: видеоигры, трудности с поиском работы, мечты купить то – и это, его друг детства Хосе, с которым они не виделись много лет и планировали встретиться снова однажды. Джанин всегда была рядом; она не жила за много-много миль, на другом конце страны, как Хосе, но она нуждалась в Дереке так, как ни в ком, как никто не нуждался в нем – видя его день ото дня. И что у них пошло не так?.. Может, Джон был прав, рассуждая о любви как о следствии химических реакций, и действительное значение имело лишь то таинственное родство душ, о котором определенно не приходилось говорить в ее отношениях с Дереком.       «Бывших отношениях», твердо поправила себя Джанин. «Переставай уже думать о нем. Он козел. Он променял тебя на какую-то-»       Джанин прервалась в мыслях, когда Джон пошел куда-то от нее. Страх, заручившись поддержкой уличной прохлады, подстегнул ее сердце. Этот город все еще оставался незнакомым для нее, тем более в тенях подступающей ночи, поэтому она понятия не имела, куда ей придется пойти за ним, если он и правда уходил.       «Пойти за ним?», с изумлением заметила она. Если серьезно, ей совсем не хотелось расставаться с ним так скоро…       – Джон? – ей потребовалось внутренне собраться, чтобы произнести его имя. Будто бы это внезапно многое для нее значило. Или она всего-то все еще смущалась его компании… Как бы там ни было, это было явным признаком некой ее в нем заинтересованности. Эм.       «Да, блять!», она сдалась в этой схватке с самой собой, «он… он мне нравится! Как человек. Может быть… Я не знаю, Господи… Просто он интересный и он… Не относится ко мне как к какой-то идиотке. Хотя я и веду себя как идиотка. Ну куда он идет?!»       Он вскоре завернул за угол, войдя в неосвещенный переулок.       Джанин неторопливо проследовала за ним, найдя прямо за поворотом, подпирающего спиной стену бара.       Он достал сигарету из пачки.       – Ты что-то говорила? – спросил он, прикуривая.       – Нет, я… Я подумала, что ты уходишь.       – Нет конечно, solecito, я же еще не закрыл счет, ты за кого меня принимаешь, – незлобиво гоготнул Джон. – Просто не хотелось стоять посреди улицы.       «Да, точно, счет… А вот я и забыла об этом», – удивилась себе Джанин.       – Тебе не холодно? – он обратил к ней лицо, и сигарета покачивалась в его губах, пока он говорил.       – Нет, – ответила быстро Джанин, даже не рассматривая иного варианта, хотя она и впрямь замерзла, едва вечерний влажный («Кажется, прошел небольшой дождь, пока мы были внутри») воздух прильнул к ее коже. Она явно себя переоценила, когда надевала эти шорты. Ну просто они ей очень нравились! Она купила их еще в апреле и никак не могла дождаться шанса наконец опробовать в деле.       – Я могу дать тебе куртку, – предложил Джон, и Джанин стесненно приулыбнулась; во-первых, он что – читал ее мысли! а во-вторых – он имел в виду свою куртку?!       – Спасибо, мне правда нормально, – она была прямо на высоте в своей неловкой упорности.       – Ну смотри.       Джанин посмотрела в гущу сумрака, оттесненного фонарным освещением в утробу переулка, и поежилась под дуновением последождевой свежести. Кажется, они стояли аккурат на сквозняке. Она так и чувствовала, как ее напитавшееся уютом бара тело испаряло тепло. Она скрестила ноги, пошатываясь, в попытке удержать его в соприкосновении бедер, но из-за этого ей только сложнее стало контролировать рефлекторно сокращающиеся в резкой смене температур мышцы.       Она завела руки за спину и вся сжалась, сцепив пальцы.       – А ты тут… – прервала Джанин тишину, праздно оглядывая стену следующего за баром здания, стараясь выглядеть как можно непринужденнее, – так – отдыхаешь просто?       – Да если бы, – простодушно бросил Джон, ухмыльнувшись. – Работаю.       – Ого, – это известие даже будто бы капельку ее согрело, – а кем?       – Спасателем.       И она потерялась… обратившись ненадолго к пустым раздумьям и вновь вздрогнув.       – В смысле?       – Вот так. Спасаю людей, – его голос не терял непосредственных ноток. – Ну серьезно, – наконец, он разглядел ее замешательство и задорно фыркнул, склонив голову к плечу, словно выражение беглого скептицизма на ее лице могло его как-либо задеть. Однако к разъяснению он подошел с прежними легкостью и открытостью: – Понимаешь – однажды, вот так сидя и выкуривая сигарету, глядя на ночное небо, я подумал: а почему бы мне не сделать чью-то жизнь счастливее, чем она есть? – он звучал просто и зачарованным сутью сказанного одновременно. – Ну то есть я не имею в виду что-то экстраординарное, счастье бывает разным и уж точно у каждого свое понимание этого-о, – крутанул ладонью в воздухе, как бы надеясь помочь себе жестикуляцией вспомнить слово, – ну, чувства. У кого-то оно измеряется деньгами, у кого-то счастье – это исполнение давней мечты, а кому-то достаточно встретить обычного понимания.       Между нами… Джанин очень скоро перестала понимать то, что пытался донести до нее Джон. Нет, в принципе, она понимала – и даже разделяла его взгляды, но лишь как концепцию, наверное, а не буквальный стимул к воплощению чего-то подобного в жизнь. Если, конечно же, она верно восприняла его мысль. Он ведь хотел сказать, что он посвящает какую-то часть своего времени и, быть может, себя самого – чтобы… делать людей счастливыми?       – Признаюсь, мне самому это приятно, так что не скажу, что порыв исключительно бескорыстный, – он красноречиво вскинул брови. – Забавно, как люди реагируют на это – им чудно́ поверить, что кто-то, кого они вчера еще не знали, желает им помочь. Вот как раз это мне и нравится в таком деле.       – То есть... тебе нравится их шокировать, – находчиво предположила Джанин, именно что шокированная услышанным. Он же шутил? Это действительно тяжело было так с лету принять на веру, особенно в совокупности всех аспектов вечера: их удивительная встреча, его какое-то неземное своеобразие, в конце концов, даже этот переулок, продувающий Джанин насквозь – она не могла толком думать ни о чем другом, как о желании вернуться поскорее в прогретый бар, – какие еще вопросы самоотверженного альтруизма? Но она правда пыталась вникнуть, потому что эти вопросы ставил ей Джон, вероятно, один из самых чудаковатых, но искренних, отзывчивых, глубоколичностных и… милых в свете всего этого людей – которых ей доводилось видеть за девятнадцать лет.       Джон признательно отсмеялся, тронутый ее замечанием.       – Можно и так сказать. – Он затер окурок о стену, скинув под ноги, и оттянул передний карман джинсов большим пальцем, придав еще больше беззаботности своему виду и выдержав мечтательную улыбку. – Люблю смотреть на них с вытянутыми лицами, еще не понимающих, какое везение им привалило. Жизнь трудная штука, я по себе знаю – как может быть нелегко. Поэтому мне и нравится помогать другим. Менять что-то в их жизни. От меня не убудет – а им приятно – сплошные плюсы! – подытожил он беспечно.       – Так ты-ы... – Джанин усмехнулась пришедшей мысли, переступив с ноги на ногу. Ох, блин – у нее уже зубы застучали от холода, – ти-типа исполняешь чужие мечты. Как фея-крестная.       – В точку, solecito, – вновь добродушно согласился Джон. А она подумала – мог ли кто-то до нее так же понять его? Все же он был сравнительно экстравагантен в своем высказывании – люди вечно норовили отыскать во всем двойное дно, привыкшие к несправедливости и алчности нашего мира… – Ты прямо уловила всю суть.       – И у тебя правда получается?       – Ну – с тобой же получилось, – вкрадчиво промурлыкал он. – И вот ты уже улыбаешься. Хотя сидела смурнее тучи, пока я не подошел.       Так он это специально?! Нет, то есть – он говорил это все сейчас только из-за Джанин?! И он!- Он намеренно создал ту ситуацию, при которой они столкнулись?!       Он и в самом деле заметил ее во всей той толпе?..       – Так ты следил за мной?.. – Джанин была в смятении от появления этого факта. Он выбрал ее?.. Он проявил инициативу?.. Чем она… Она понравилась ему?       «Мечтай. Если он серьезно говорил о своем намерении “помогать людям” – ты не более, чем очередная из этого списка».       «Если это все, само собой, не уловка».       Однако он так вовлечено делился с ней этим всем… Это мало было похоже на выдумку, придуманную лишь ради оправдания его знакомства с Джанин.       «Либо он просто неплохой лжец, хи-хи».       – Наблюдал? Ну... возможно, – Джон сделал такое лицо – как хулиганистый ребенок, которого родители поймали на горячем, пытающийся вымолить у них прощение своей ангельской улыбкой, – и если бы только не те его жутко, откровенно признаться, обломанные зубы… Он пожал плечами, будто истинно сбитый с толку: – Я подумал: может, у нее что-то случилось и я смогу ей помочь?       – Ты... забавный, – не смогла подобрать слова уместнее Джанин. Все еще не без этого, несомненно, но все-таки куда больше ей хотелось сказать «странный». В хорошем смысле, наверное.       – В этом весь фокус.       Он такой живой; так много говорит – а как он это делает! Он весь так и пышет энергией, уверенностью, целеустремленностью... И правда – это как прикоснуться к чему-то неземному. Джанин не слишком нравились экстравертные люди, но Джон не был навязчивым, его беседы не изматывали – его наоборот хотелось слушать и слушать, словно как много он еще ни скажи – этого все равно будет недостаточно.       – Кажется, мне и правда становится легче, – заверила она, однако сразу после с грустью допустила, что это могло быть не совсем правдой. Компания Джона в самом деле расшевелила ее, но эти чувства, справедливо будет подметить, – не распространялись за пределы данного момента: просто рядом с ним, казалось, физически невозможно было оставаться подавленной – его жизнеутверждающий настрой в пух и прах разбивал всю печаль. И он правда умел хорошенько ошарашить! Неплохая мыслительная жвачка на замену той, чем была занята Джанин только войдя в бар.       Только вот она трезво, как бы это ни прозвучало после нескольких джин-физов и с условием легкой алкогольной пелены, заволокшей разум, оценивала сложившуюся ситуацию. Все это – лишь независимое пересечение случайных судеб, которое происходит в мире постоянно, даже если Джон и заприметил ее задолго до. Он в любом случае никак не мог знать, что Джанин зайдет сегодня в этот бар; что она посетит этот город; что ее парень – ее предаст. Между ними, бесспорно, все предопределилось неизмеримо давно, а их невероятному состоявшемуся только что разговору предшествовала целая череда произвольных событий, – но это все не более, чем условности жизни. Джанин не верила в судьбоносные встречи, поэтому она заранее свыклась с реальностью того, что они с Джоном, скорее всего, после этого вечера больше не увидятся. Они слишком разные; они из разных поколений – и каждый по-своему созерцали этот мир. Нет, они буквально – жили в обособленных друг от друга мирах. Джанин даже не могла и представить, каким был Джон в повседневности; с кем он общался; чем занимался… кроме того, в чем признался только что, разумеется. Что бы могло связывать их в дальнейшем? На самом деле эта его открытость смахивала как раз на классическую отчужденность от собеседника, когда незнакомцу рассказать все как на духу гораздо проще, чем кому-то из постоянного круга общения. Он наверняка осознавал, что всему этому придет закономерный конец, причем довольно скоро, и потому вел себя так. И естественно он пришел в бар, чтобы отдохнуть, – но увидел Джанин, которая, как ему показалось, нуждалась в «спасении», выражаясь его языком. По сути, он подсел к ней, чтобы просто поболтать, когда его самого, вероятно, одолела скука, как только понял, что у нее, в отличие от большинства людей в баре, не было компании.       – Постарайся сохранить этот настрой, когда мы разбежимся, ладно.       Джанин мгновенно сникла, стоило ему лишь закончить предложение. Она бы в очередной раз заподозрила его в телепатии, если бы это серьезно не было настолько очевидно – их неизбежное прощание.       Она невольно вспомнила о главной цели своего визита в Нортфилд: отвлечься. Уже завтра они с Лорой, скорее всего, снова отправятся в «Хайв», торговый центр: перекусить в макдаке, пройтись по магазинам и попримерять шутки ради всякую одежду, которую они никогда бы в здравом уме не купили, поглазеть на плюшевых медведей в человеческий рост, мечтая, что однажды кто-то подарит им такого же, накраситься пробниками косметики, нанюхаться (наслушаться?) духами… В Нортфилде была куча мест, где можно незабываемо провести время или просто повеселиться, много возможностей – и много людей. Если на каждого из них Джанин будет реагировать так же, как и на Джона…       «Но он особенный».       Или это обстоятельства вынудили ее в это поверить.       И зачем она только накручивает себя так! В своем репертуаре – ничего не скажешь.       – Но м-мы же пока еще не расходимся?       – Нет конечно! – радостно возразил Джон, – у нас впереди весь вечер и вся ночь!       Джанин прозрачно улыбнулась, уже представляя теплый, поигрывающий приглушенным светом радужных гирлянд бар, неторопливое потягивание какого-нибудь сладкого коктейля через соломинку – и новые беседы с Джоном, который, она почти была убеждена, еще не раз ее сегодня приятно удивит.

🍸

      Атмосфера бара после холодной улицы и в синергии с предвкушением Джанин дальнейшего вечера – размягчили все ее мысли, что не касались бы Джона. Он был непререкаем в своей галантности: он все же настоял на том, что она замерзла там, в переулке, но не пытался насильно впихнуть ей свою куртку, лишь предложив вернуться внутрь. Кстати – он и в этот раз открыл дверь для нее; Джанин уже куда свободнее приняла этот знак внимания в свой адрес, юркнув в рыжий полумрак, практически осязая облако протекции, которой Джон окружал ее, и чувствуя себя необъяснимо спокойно с ним, не обремененной более неурядицами повседневной жизни: та будто замедлила ход, пока они были вместе.       Джанин сразу отлучилась в туалет, стоило им войти. Там она задержалась дольше запланированного, потому что минут пять стояла и разглядывала свое лицо в зеркале, отмечая незначительные признаки опьянения на нем: едва расфокусированный взгляд, порозовевшие щеки, возросшая привлекательность черт… У нее так бойко взлохматились волосы и так пикантно припухли губы. Она промыла глаза и расчесала кудри пальцами, еще совсем недолго пококетничала со своим отражением, войдя во вкус и потренировав парочку томных взглядов, – и, наконец, вышла в зал.       Она заняла свое прежнее место рядом с курящим Джоном, закурив тоже, и поблагодарила бармена за поданные бокалы с выпивкой. Джон предложил ей рассказать что-нибудь о себе, и это крайне ей польстило, ведь так их времяпровождение все меньше подходило под определение обычного единоразового взаимодействия, правда – она замешкалась поначалу, не зная – о чем поведать, и гадая, как отнесется к этому он. Джанин уж точно не могла его ничем удивить, поступление в инженерный колледж Росса при технологическом институте Миссури – единственное достижение, которым она располагала на имеющийся момент, хотя она и не упомянула, что находилась не в большом восторге от обучения, навязанного родителями от и до, – профессия, о которой грезила сама Джанин, была очень далека от инженерии. Однако ее утешила реакция Джона: он заметно воодушевился, похвалив ее выбор, и даже предположил следующее: «А мы с тобой чем-то похожи, не находишь?». Дело в том, что Джон, как оказалось, всю свою жизнь испытывал интерес к механике, и его работа – ну, настоящая работа – имела к этому непосредственное отношение. «Так что маякни, если потребуется починить твой мопед», заявил он и засмеялся, а Джанин задумалась (сначала чуть расстроившись, ведь у нее в помине не было мопеда): человек, понимающий что-то в хитроумном наслоении холодных железок и клубках проводов, – умел найти грамотный подход и к человеческой душе – это так... в стиле мелодрам, которыми она особенно засматривалась в старшей школе.       «Так романтично».       После этого ей точно не хотелось резко переводить тему и говорить об истинной своей мечте – путешествиях, тем не менее – она рискнула, когда почувствовала, что насыщенность их беседы стала угасать. Джанин, пусть она и могла назвать себя пугливой девчонкой, с трудом акклиматизирующейся к каким-либо переменам, в свои года уже отчетливо знала, куда хотела двигаться по жизни. Ее родители – мама и отчим – любили кататься по стране, и она разделяла их взгляды: ей нравилось гостить в новых городах, любоваться такой разной природой, она уже изъездила половину Америки и жаждала большего! Ей хотелось попасть в Европу, увидеть Амстердам с его живописными каналами и уютными узкими улочками, традиционной голландской архитектурой и множеством музеев, посетить Париж – символ любви и романтики, славящийся своими бутиками, парфюмерными магазинами и изысканной кухней, обязательно получить свое фото на фоне Эйфелевой башни и мосту Александра Третьего, конечно же – куда без Венеции в этом списке: загадочный, построенный на островах город, очаровывающий своими роскошными дворцами, величественными церквями, красочными фактурными домами, живописными переулками и водными пейзажами, залитыми солнцем и обласканными гондолами. Она бы с радостью съездила в Вену, Копенгаген, Мюнхен и Эдинбург. Она рассчитывала однажды закончить какую-нибудь школу путешествий и туризма, чтобы в дальнейшем работать гидом и путешествовать по всему земному шару. Конечно, ей наверняка придется делать что-то со своей застенчивостью, но... целый мир ждал, когда она преодолеет свои страхи, так что она будет стараться ради этого! Потому что это определенно того стоило, уверена Джанин; она будет знакомиться со множеством всевозможных людей – и наверняка когда-то у нее это начнет получаться так же просто и естественно, как и у Джона.       – Как-то так, – она вздохнула, с некоторым трепетом ожидая от него вердикта. Пока ей сильно не хватало решительности... Повествуя о своих планах, она не раз ловила себя на мысли о том, не покажутся ли Джону эти ее мечты слишком... наивными? Путешествия – это не только яркие позитивные впечатления, на самом деле она и сама прекрасно понимала это: каждый город в рамках одной страны отличался от другого своей непростой культурой, укладом жизни и особенностями местных жителей. Это могло быть даже опасно, к тому же Джанин – женщина, что вряд ли упростит ее будущую карьеру гида, к огромному сожалению...       – Вау, – но ответ Джона был емким и более чем благосклонным. – Это очень интересно, Джанин, правда. По тебе и не скажешь, то есть... ты такая смелая. И-и… – он сделал жест рукой: – разносторонняя. С богатым внутренним миром.       Он прямо-таки засыпал ее всеми этими комплиментами... Джанин неосознанно отпила коктейль, обнаружив, что там оставалось совсем немного: она часто пила от волнения в процессе своего монолога.       – Спасибо. – Она застенчиво подвигала бокал по стойке. – А ты как к путешествиям?       – Как и многие из нас. Это вынужденные путешествия, – с чувством усмехнулся Джон. – Я много переезжал за свою жизнь. Внутри страны. Но я был в Колумбии! Скучаю по тамошнему кофе.       – Оу, Южная Америка... Даже не думала о ней в этом плане. Наверное, там есть своя неповторимая атмосфера.       – Ага, это точно. И малярия. – Он поймал ее заинтересованный взгляд. – Подцепил почти сразу! Малоприятная вещь, скажу я тебе, кофе того не стоит, хе-х, а вот бегемо-о-оты-ы… – отшутился он и выгнулся в спине, удовлетворенно потягиваясь и глядя позади себя, – о! – после чего внезапно обернулся к ней, так и не закончив фразу, – а как у тебя обстоят дела с меткостью?       «Малярия? Бегемоты? Меткость?» – у Джанин было столько вопросов, но она уже словно бы начала привыкать к этой неопределенности, окутывающей Джона как его личной несравненной аурой.       – Меткостью? – Она пообещала себе спросить про остальное позже. Затем она хихикнула невпопад: – Да я на ровном месте упасть могу… я крайне неловкая.       – Ску-учная, нело-овкая, – насмешливо передразнил Джон, гримасничая, – ты классная девчонка! ¡Chica padre!       Джанин засмеялась, сконфуженно спрятав лицо со всеми хмельными эмоциями на нем за руками.       – Ну может быть, не знаю…       – Сыграем в дартс?       – Дартс? – недоверчиво переспросила она, успокоившись.       – Так точно. – Джон с готовностью спрыгнул со стула и как бы между делом подал ей руку. – Это чтобы ты не упала на ровном месте.       Джанин посмотрела на предложенную ладонь. Это было уже нечто большим, чем формальное рукопожатие или открытая дверь, но некрасиво будет, наверное, игнорировать его: Джон ведь так старался быть любезным с ней, хотя явно не обязан был этого делать.       – Не помню, чтобы я играла в дартс хоть когда-то, – призналась она, приняв приглашение.       – Я объясню правила, пошли.       Джанин слезла со своего стула под его покровительственным вниманием; она не убирала руки, Джон тоже вроде бы не отпускал ее намеренно, но как-то так вышло, что то их невзначайное касание быстро разорвалось, наверное, потому что ему требовалось взять дротики у бармена, прежде чем они смогли бы двинуться к своей цели – огороженной прямоугольной площадке для игры в дартс. Джанин рассматривала свою ладонь так, будто она была чья-то чужая… Мишень для дартса висела на стене, а рядом с ней располагалась небольшая табличка для подсчета очков с прикрученной снизу полочкой, где лежали мелки. И лучше бы Джанин продолжила изучать свою руку, ей-богу: она знала, что дартс – это когда ты кидаешь дротики в полосатый кружок, но из ее памяти как-то стерся реальный вид мишени: черно-белые вытянутые к центру треугольники, перемигивающиеся красным и зеленым цветом кольца, множество цифр по краю, стоящих по какой-то причине в хаотичном порядке, – и это все что-то означало по отдельности и давало разные результаты в совокупности.       Они стопроцентно потратят остаток вечера на то, чтобы Джанин поняла из всего этого хотя бы что-то.       – Смотри: это мишень. – Джон развернулся к ней, убеждаясь в готовности к мини-ликбезу.       …Джанин же увидела наконец-то его глаза под очками свободно, без расплывающихся по тем пятнами бликов – которые неотрывно, не моргая – так глубоко заглядывали в ее собственные, что дотягивались на их дне до самой ее души, враз растерянно съежившейся.       Неясный холодок возник на загривке – и раздулся в груди.       – Она поделена на двадцать черно-белых секторов-       Ей сделалось как-то скверно. Возможно, это действительно была первая их беспрепятственная встреча взглядами – у Джанин, признаться, имелись некоторые проблемы с выстраиванием зрительного контакта. А она уже было понадеялась, что между ними не осталось места всему этому стеснению с ее стороны…       «Это все его очки. Из-за них я как-то и забыла, что под ними, типа, должно быть что-то еще».       «Ладно – все в порядке. Ты привыкнешь. Просто не смотри ему в глаза – и все».       –…цифры рядом – это то количество очков, которое ты получишь за попадание. Очки могут удваиваться, если ты попадешь во внешнее кольцо, – Джон указал на красно-зеленую линию, проходящую сразу под цифрами; Джанин наблюдала с напрасными потугами в направлении сосредоточенности, куда усерднее пытаясь отбиться от физического ощущения того, что он продолжал на нее смотреть, – или утраиваться, если попадешь во внутреннее, – следом он указал на точно такую же линию, но находящуюся ближе к центру. – Попадание в зеленое кольцо принесет тебе двадцать пять очков, а в красное – пятьдесят. Что называется – в самое яблочко!       Она как очнулась, уловив его смешок.       – Поняла-а?       Джанин бестолково акнула, после чего Джон милостиво повторил ей теорию.       – И если я попаду сюда... – она несмело указала на черную зону внутри внешнего кольца, нумерованную цифрой «10».       – Десять очков. И сюда тоже десять, – Джон говорил про ту же зону, но в пределах внутреннего кольца. – Очки удваиваются или утраиваются только в том случае, если ты попадаешь в границу внешнего или внутреннего кольца. Ну, – он торжественно заулыбался, вернув за ухо выбившийся из прически локон, и его обходительный вид чуть сгладил ту иррациональную тревогу Джанин, – теперь все понятно? Я могу повторить еще, niña, никаких проблем.       – Я всегда думала, что смысл дартс – это просто попасть в центр, – горько усмехнулась она.       – И это тоже! Есть куча вариантов игры.       – Но я ни за что не попаду ни в одну из этих… зон.       Джон жалостливо скуксился, выпятив нижнюю губу.       – Не недооценивай себя, niña, ты обязательно справишься. Главное – целься чуть выше. А там я если что помогу тебе.       – Я попробую, – разомлев, пообещала Джанин, – но я уже немного пьяная…       – Как и я! Так что наши шансы практически равны.       Однако Джанин не сказала бы, что он был хоть сколько-то пьян. Он был, несомненно, весел, но, кажется, это его обычное состояние. В остальном Джон держался ровно, его речь, голос, в сравнении с подбитыми алкоголем голосом и речью Джанин, – оставались чистыми по содержанию и равномерными в интонации. К тому же она не знала, пил ли он до того, как подсел к ней, – но ему явно требовалось гораздо больше алкоголя, чем ей, чтобы опьянеть, потому что он был довольно крупной комплекции, а что еще важнее:       – Ты знаешь как играть, в отличие от меня, – аргументировала Джанин.       – Так иди сюда, niña. – Джон прошел назад и встал у черной линии на полу. – Давай – я научу тебя.       Она проследовала за ним, встав рядом и безотчетно определив, что на самом деле была не сильно ниже, может, дюйма на два? Он уступил место, шагнув вбок, и тогда Джанин заняла позицию, рассчитывая свои шансы. До мишени так далеко! Будет чудо, если она вообще до нее докинет.       – Ты не должна заступать за эту линию. Ты правша? – Джон дал ей дротик.       – Да. – А ей отчего-то стало приятно, что он это заметил. «Наверное, когда я курила или держала бокал», прикинула она, «а он очень наблюдательный…».       «Ну или он просто сказал наугад».       – Тогда ставь правую ногу на линии броска. Вполоборота. – Он развернул ее в нужном направлении, легонько поведя за плечи. – Левая нога – это твоя точка опоры, встань как можно устойчивее, чтобы не раскачиваться. – Джанин потопталась, расставляя ноги, ощущая тепло и вес его прикосновений. – Стоишь?       – Вроде да…       – Расслабься, Джанин, – хихикнул Джон прямо за ней, по законам реверсивной психологии вынудив напрячься лишь сильнее. – Выпрямись, отведи плечи назад. И держи дротик большим и указательным пальцами. Не наклоняй его. Вот так – легко, но уверенно. – Его рука появилась над ее грудью, демонстрируя хват с другим дротиком. – А когда бросаешь – не напрягай кисть, не дергайся, помнишь? Стой ровно. Можешь только наклониться чу-уть вперед, если так комфортнее сохранять неподвижность. – И он вновь опустил руки на ее плечи, сжимая бицепсы через ткань рубашки, как бы помогая собраться. Естественно – это как и в случае с советом расслабиться – сыграло совсем наоборот… – Не швыряй дротик, ладно? Тебе нужно отпустить его – и проводить его полет рукой, так ты лучше задашь траекторию.       – Слишком сложно, – наконец-то обреченно выдохнула Джанин, простонав.       – Переста-ань. – Джон отпустил ее и обогнул перегородку, встав за ту напротив. – Я в тебя верю! А в первый раз у всех выходит плохо.       – Умгх... – Джанин обхватила дротик как он показывал – и занесла руку, прицеливаясь. Она несколько раз к ряду представила, как уже отправила его в цель, но!.. В реальности каждый ее импульс сгорал вхолостую. Она резко вспомнила сцены из фильмов, где герои использовали вместо мишеней фотографии ненавистных им людей, и, разумеется, воображение моментально заменило полосатый круг на Дерека. «Значит, ты целый год ссал мне в уши, урод». Ярость опалила ее как из огнемета; она была явно сомнительным подспорьем в столь осознанном, требующем вдумчивого подхода деле, но как минимум выжгла в Джанин страх опозориться возможным промахом перед Джоном, так что она перестала дышать буквально на пару секунд – и совершила мах рукой вперед. Ей показалось, она выпустила дротик слишком рано, из-за чего его полет произошел больше по дуге, нежели прямой, однако… Она попала куда-то!       – Мяу! С первого раза!       Джон поспешил к мишени, чтобы свериться с результатом ее броска, пока Джанин задержалась на какое-то время, подвиснув: ей ведь не показалось, что он, типа, мяукнул сейчас?       «Ну… у каждого свои причуды, даже если я не ослышалась».       Во всяком случае, это лучше ее расточения бляканьями в разговоре с Лорой: вообще-то Джанин слыла той еще матершинницей со «своими».       – Семнадцать очков – неплохое начало, – резюмировал Джон.       – А сколько нужно набрать, чтобы выиграть? – спросила Джанин, приблизившись.       – Нужно обнулить очки, niña. Это классический вариант игры. Начнем с малого, чтобы ты не устала: триста одно очко у каждого в начале. А у тебя – осталось всего-то двести восемьдесят четыре! – одухотворенно поддержал он.       «Всего-то…»       – Еще два раза – дерзай. – Джон отдал ей оставшиеся дротики.       И Джанин повторила все в точности, как и минуту назад – поза, желаемая зона попадания, положение дротика в пальцах, выпад, – но вложив больше соответствующего намерения в движение руки – быть может, в этом как раз и заключалась ее ошибка: она переборщила с самоощущением в моменте, излишне доверившись едва полученному опыту, и бросок из плавного, едва не случайного, вышел не к месту механическим, заручившись грубым сокращением мышц, в результате чего дротик вовсе пролетел мимо мишени, отскочив от стены рядом.       – Блин.       – Ничего страшного, solecito, не переживай. – Джон тут же прошел вперед, чтобы подобрать его, пока Джанин стояла как вкопанная, невероятно расстроенная таким ужасным продолжением после настолько бодрого начала. Она почувствовала себя до того ничтожной, глупой и несуразной – а алкогольный морок лишь закрепил все эти эмоции в ее сердце, которое она почувствовала так, как не должна была: оно будто провалилось куда-то вниз. – Ты только учишься, поэтому можешь бросать, пока все три дротика не достигнут мишени.       – А потом будешь бросать ты?       – Ну да.       – Подожди – а мы играем на что-то?       – Ну разумеется, – Джон расплылся в беззлобном ехидстве, – и ты будешь обязана улыбаться весь оставшийся вечер, если я выиграю.       Джанин тотчас воспряла духом – вязкое, тягучее волнение подогрело ее изнутри, вернув легкость мыслям.       Она уже улыбнулась, сраженная его бесхитростностью.       – А если я выиграю – ты расскажешь, что означает твоя татуировка, – шустро нашлась она.       – Оу, эта? – Он поднял ладонь, осматривая так, словно сам был удивлен наличию там тату. – Да без проблем!       – Только! – упредила Джанин, когда ее кольнуло чувство азарта, – не поддавайся мне!       И вмиг задумалась. С одной стороны, она действительно не хотела, чтобы Джон ей поддавался: он сделает это очевидно из жалости и тем самым просто подчеркнет ее никчемность не только как игрока – а еще человека, что ничего не способен добиться собственными усилиями, поэтому если это и будет проигрыш – то он будет достойным, мужественно посудила она.       Но с другой... Джанин все-таки боялась ощутить ту же никчемность на фоне его победы, хотя и понимала, что он, конечно же, не станет над ней злорадствовать.       – О нет, и не надейся, niña, – Джон уперся в перегородку руками, – не будет тебе пощады сегодня, – «гарантировал» он и лишь дернул бровями вместо уже привычного ей смешка после шутки.       Впрочем – испустила смешок сама Джанин. Это прозвучало так… вызывающе, так беззастенчиво от него, словно относилось уже совсем не к их игре. Осознание этого вкупе с его цепким, проникновенным взглядом, вынуждающим как в трансе глядеть в ответ, стоило лишь вновь наткнуться на его глаза по неосторожности, – растравливало ее сердце, зашедшееся в крещендо.       И при этом всем ей нужно было постараться поразить свою цель еще дважды…       В общем-то, Джанин затратила ни много ни мало пять попыток, прежде чем оставшиеся дротики засели в мишени. К ее изумлению, единожды она даже попала аккурат в границу внутреннего кольца, что утроило ее очки.       – Уже двести четырнадцать, – обозначил Джон ее счет и извлек дротики. – Ты умница, Джанин. Ты точно никогда не играла в дартс?       – Ни разу. – Абсолютно собой довольная, забывшая за похвалой о количестве неудачных бросков, Джанин отступила, предоставляя ему пространство, и теперь заняла место за перегородкой.       «Двести четырнадцать очков», повторила она про себя, смакуя успех, «а ведь только что было триста одно».       Джон встал в стойку и поднял руку с дротиком. «Он тоже правша», справилась Джанин, хотя у нее и ранее была куча возможностей это отметить – но определенно не было такого шанса понаблюдать со стороны. «А вот он – за мной следил», вдруг вспомнила она, «и насколько долго? И что он подумал обо мне до того, как подойти? А он и правда подстроил наше столкновение! Очень умно… Заговорила бы я с ним, если бы он просто ко мне подсел, как тот парень до него? Он ведь все рассчитал, задал между нами определенное настроение – так не заморачиваются, когда ищут собеседника на один вечер. А даже если и да… Нет, он меня будто насквозь видит. А что если я ему понравилась? Но чем? И почему? Он очень милый… Он со всеми такой или-»       Она пропустила его бросок!       Джанин моргнула, возвратившись в реальность, когда сквозь мутную поволоку сумбурных мыслей и заволоченная шумом толпы – засекла движение спереди. Она перевела взгляд на мишень и чуть сощурилась, обнаружив угодивший в нее дротик.       И тут же порхнула вдоль перегородки.       – Минус двенадцать! – известила она, соотнесшись с зоной, где дротик повис, и цифрой сверху.       – Выпитое дает о себе знать, хе-хе.       – Да ты ничуть не пья-ян.       – Отойди подальше, solecito, – чутко предупредил Джон, замахнувшись вновь, – я не хочу попасть в тебя.       – Ты и не попадешь… – возразила тихо Джанин, отступив от стены, – так, что он вряд ли мог ее услышать. Впрочем, в это время он исполнил второй бросок.       Она пытливо обозрела мишень – ей потребовалось секунд пятнадцать, в течение которых она отчаянно напрягала расслабившийся в подпитии мозг, чтобы расшифровать результат попадания и вычесть очки, – и затем обернулась на Джона, состроив насмешливо-саркастичное выражение лица, вместо слов говорящее «ну я так и знала».       – Уже двести пятьдесят одно?       – Выходит так, – сдержанно пожал Джон плечом.       – Я проиграла…       – Не сдавайся ты так быстро, Джанин, – ободрил он ее, не затягивая с заключительным броском, – все может решиться в последний момент, – и приговорил третий дротик.       – Тринадцать... тридцать девять?       Джанин сделала шаг вперед, а Джон подошел к мишени со своей стороны.       – Да, – опять ссаркастировала она. – И это двести-и...       – Двести двенадцать, – помог Джон и вытащил все дротики, после чего передал их Джанин.       «Не стоило рассчитывать на выигрыш», неопределенно подумала она. Она и не то чтобы рассчитывала, конечно же, но она почему-то верила в свою чистую, независимую победу, как дети верят в Санта Клауса – безраздумно, наивно, слепо. Оказавшись вновь в ее руках, дротики показались ей какими-то причудливыми, хитроумно сделанными приспособлениями непонятного назначения, которые она видела впервые в жизни и которыми даже не предполагала как можно воспользоваться. Пусть и не переживающая так по поводу потенциального проигрыша, она все равно волновалась сильнее, чем в первый раз, занося руку для броска, – однако, к ее же удивлению, она не просто попала – дротик влетел прямо в зеленое кольцо в центре.       – Это минус двадцать пять очков, – напомнил Джон. – Продолжай, niña, у тебя получается все лучше, – ласково напутствовал он.       И он был прав! Джанин и сама подметила стремительный рост своего новоприобретенного навыка, еще всего лишь один раз не добросив до мишени. Она с энтузиазмом погрузилась в процесс, и внимательные, бережные комментарии Джона дополнительно окрыляли ее. Они доиграли этот раунд – и следующий, а после, отправив Джанин наблюдать за перегородку с шестьюдесятью очками, Джон выиграл партию, когда его оставшиеся пять очков ушли в приличный минус выбитыми сорока пятью.       – Ты выиграл, – буднично подвела она, оторвавшись от перегородки. В целом, этого стоило ожидать.       – Отыграешься, niña. Потом попробуем еще разок.       Они вернулись к бару.       Стул, на котором Джанин сидела, показался ей комфортным как никогда до этого… Игра немного вымотала ее и едва развеяла опьянение, но по-прежнему сдобренная алкоголем кровь сейчас сбавила ход в сосудах, и тот заново помутил рассудок. А еще – Джон… он опять так рядом. И он снова смотрел только на нее…       Когда он закурил, Джанин, глядя на него, тоже потянулась в карман за своими сигаретами. Он моментально заметил это, словно бы только того и ждал, – и, чиркнув зажигалкой, поднес к ее лицу; язычок пламени податливо промялся под кончиком сигареты, обугливая бумагу.       – Ты даже не осудил меня за то что я курю, – отметила она, затянувшись под его взглядом.       – А должен был?       – Не знаю. Обычно всех так и тянет сказать мне как это вредно.       Джон многозначительно хмыкнул и подобрал оставленный кем-то, кто сидел сбоку от него, заломинированный листок барного меню.       – Повезло что я не все, да. – Он изучил его недолго, а затем передал Джанин. – Хочешь что-нибудь еще попробовать? У них есть какая-то сезонная маргарита с сезонным сиропом – понятия не имею, что они под этим подразумевают.       – Хм-м-м-м-м… Оу. Тут есть пина колада.       – Будешь ее?       – Ты купишь мне?       – Ну разумеется, niña! – воссиял Джон.       Джанин слегка опешила, сделав затяжку вслед за недавней.       – Э-эй, ты забыла про мой выигрыш? – заискивающе произнес Джон. – Ты можешь пить и курить сколько хочешь, Джанин. Ты все равно будешь это делать – со мной или без меня. – Он подозвал бармена и сделал заказ. – Расслабься и наслаждайся жизнью, niña, она же у тебя еще вся впереди! А я всего лишь помогу тебе сэкономить пару десятков долларов на этих коктейлях, хе-хе. Ты еще успеешь их потратить. Так что развлекайся.       – И все равно мне неудобно...       – Уж поверь – мне вообще ничего не стоит.       Джанин вдохнула и улыбнулась, проскользив на локте вперед по стойке, чуть ли не жалобно простонав на выдохе:       – Ну почему ты такой хоро-оший?       – Потому что ты такая хорошая, niña, – сказал он так – будто иной причины просто не могло существовать. – Вот это лицо мне больше нравится. – Он скрестил руки на стойке, и Джанин машинально посмотрела на них, быстро найдя татуировку на костяшках правой.       Уловив ее взгляд, Джон выпростал руку, открывая лучший обзор.       – Это значит «выкуси, мудак», – невозмутимо пояснил он.       Джанин подняла глаза к его лицу, заулыбавшись еще сильнее.       – Это было очень давно. – Он ответил ей той же эмоцией. – Так – ошибка молодости, – и неряшливо пожал плечом.       – Ну-у, сейчас можно свести любую татуировку.       – Да, разумеется. Но зачем? Если она со мной уже больше полжизни.       – А вот я свою очень хочу свести… – вскользь поделилась она.       – У тебя есть тату? – Джон заинтересованно приподнял брови.       – Агась. Скарабей.       – Серьезно? Круто! Не покажешь?       Джанин подобралась и закатала рукав рубашки, положив руку на стойку, – жук сидел на внутренней стороне ее предплечья, как и всегда. Она не считала его уродливым или вроде того – просто он, наверное, не совсем подходил ей. Это был крайне спонтанный поход в тату-салон, несмотря на то, что она лет с тринадцати уже знала, что однажды набьет татуировку, и постоянно думала о том, что бы это могло быть: изначально ей хотелось чего-то глобального, сложного, причудливого – закрыть всю руку или, может, бедро; потом она как-то внезапно обратилась к теме минимализма и довольно долго вынашивала идею заполучить крохотное сердечко на ребрах, по итогу отказавшись и от нее, посчитав это чем-то максимально клишированным, – а Джанин ведь так хотелось обрести индивидуальность, свой личный неподражаемый имидж. Вообще-то она никогда не испытывала интереса к насекомым, но их, наверное, некий божественный замысел интриговал ее: маленькие создания самых разных форм, что точно олицетворяли собой гармонию – расписная ли это бабочка, реющая в потоках воздуха, невзрачный муравей, тихо шествующий в траве, или паук, скрупулезно плетущий паутину, – оставаясь при этом непростыми в своем устройстве и несомненно важными для поддержания всяческого баланса в мире. Они могли быть устрашающими и притягательными в одно и то же время, и нанесение на кожу чего-то столь противоречивого показалось Джанин стоящим всех рисков – она заранее очень боялась, что сделанное тату быстро ей надоест.       На самом деле это должна была быть обыкновенная пчелка – маленькая, пушистая работяга, ассоциирующаяся с цветочным летом и умиротворением.       Но все же экзотический жук-скарабей, рождающийся в обожженных солнцем песках знойных пустынь, – был тем, с чем она в итоге и обратилась к тату-мастеру.       И как смешно бы это ни звучало после стольких грез о первой татуировке – на сегодняшний день Джанин была уверена, что та отнюдь не являлась панацеей в вопросе установления такого вожделенного ею оригинального стиля. Все это – было лишь частью независимого становления ее настоящей личности, которая отныне навязывала Джанин идеи превосходства лишенной каких-либо неестественных черт кожи. Что же… она была подростком со всеми вытекающими – быть может, Джон располагал теми же алгоритмами, когда делал свое тату, хотя она не могла знать, сколько прошедших лет он имел в виду под тем «очень давно».       «”Выкуси, мудак” – что бы это могло значить? Нет – понятно прекрасно, что это значит, в смысле – кому бы это могло адресоваться? Как-то… не слишком жизнеутверждающе, что ли».       «Может, он что-то скрывает от меня… Не, типа… Да, мы только вот познакомились, но… Джон такой уверенный в себе, возможно, даже самоуверенный? Мог ли он быть по жизни, типа, задиристым, я не знаю? Возможно, когда был моложе? Люди так сильно меняются с возрастом… Ну, конечно, не кардинально… Не зря говорят, что мы все родом из детства… М-м…»       И чего она вообще хочет добиться от себя в подобном расхлябанном состоянии.       Джон провел большим пальцем по ее коже, репрезентующей жучий панцирь, мягко устроив руку в своей, и Джанин обнаружила, что его касания уже почти не котировались ею как что-то чуждое.       – Ну и зачем сводить такую прелесть?       – Мне он больше не нравится, – но не то – как безболезненно для ее застенчивости воспринялся от него очередной комплементарный жест. – Просто раньше я фанатела по Египту и всему такому. Скарабей у них считается священным насекомым.       Джон смял докуренную сигарету в пепельнице и неожиданно поднял рукав своей куртки. Он разместил руку параллельно ее – и Джанин увидела еще одну его татуировку: это была змея, ползущая по его предплечью, но с тыльной части. Она была насыщенно-черная, сделанная явно не так давно, в отличие от тату на костяшках. И выглядела она... забавно! Она была отрисована не в реалистичном стиле, как скарабей Джанин, а, скорее, в немного мультяшном. Наверное, тату-мастеру, из-под пера которого она вышла («Выползла!»), не доставало опыта, – но он все же постарался на славу и вложил в нее что-то помимо своего навыка: эта змейка была милашной до ужаса – а особенно ее очаровательный маленький язычок, – несмотря на теоретическое родство с реальными змеями, которых Джанин побаивалась.       – Какая она хорошенькая, – натурально растаяла она, пропищав в умилении, – ее точно не своди!       – Даже не думал об этом.       И они еще с несколько секунд просидели вот так – обоюдно рассматривая татуировки друг друга; Джанин даже в какой-то момент показалось, что поверни его змея голову левее – вполне бы сошло за то, что она вот-вот сцапает ее скарабея!       «Змеи вообще едят жуков?»       «Да неверное…»       Ее мысли прервал бармен, поставивший перед ними готовые коктейли.       Джон взял свой стакан, а затем и Джанин убрала руку, вернув рукав на место.       Она отпила чуть из бокала – и это было мгновенное тропическое наслаждение для ее вкусовых рецепторов. Она не любила кокос в еде, но напиткам с ним почему-то всегда отдавала предпочтение: они как-то по-особенному освежали.       – А что ты пьешь? – Джон тоже заказал что-то новенькое. Джанин незамедлительно сделала еще один глоток пина колады, прикрыв веки, глубже прислушиваясь к послевкусию: как же это хорошо!       – Олд фэшн.       – Звучит как что-то горькое.       Джон низко рассмеялся:       – Ты просто очаровательна.       И они вновь замолчали, пробуя свои коктейли.       Впервые Джанин попробовала пина коладу в кальянном клубе «Барбарелла», когда была там вместе со школьными подругами, их парнями и Дереком. Конечно, тех девчонок нельзя было назвать прямо подругами, но они были довольно дружны в череде учебных будней. Тем вечером они как раз отмечали окончание школы, и пока парни играли в плейстейшн на соседнем диванчике, они, захмелевшие после первых же коктейлей, болтали о всяких глупостях. Одну из девчонок, Трикси, так и манило делиться со всеми тонкостями их с парнем сексуальной жизни – не самой, скажем так, ординарной в их-то года. Джанин никогда так не краснела, как в тот день, словно для нее было неподдельным шоком, что кто-то еще, кроме нее и Дерека, регулярно занимается сексом. На самом деле – это было весело и волнительно! Она не пожалела, что согласилась пойти, хотя сомневалась накануне, опасаясь почувствовать себя лишней в компании: ну, она правда иногда бывает очень скучной. Дерек как назло потащил ее домой в самом разгаре вечера, потому что он наигрался в плейстейшн, а просто сидеть и общаться, как все остальные, не имел ни малейшего интереса.       «На тот момент он уже наверняка изменял мне, вот же сука».       – Еще не поздно взять маргариту, – кажется, Джон заметил, как она приуныла.       – Нет, я не- Я просто задумалась так... – односложно оправдалась Джанин, затем выпулив невеселое, если не откровенно депрессивное: – Жаль, что ошибки из жизни нельзя свести так же, как и татушки…       – Ничего себе ты задумалась, niña. – Джон неожиданно опустил руку на ее плечо и легко растер спину. – Переставай грустить, солнышко. – Джанин размякла на стуле, будто весь опорно-двигательный аппарат ее покинул, враз усыпленная его поглаживанием и завороженная тем елейно-невесомым словом... – А не то мне придется прибегнуть к крайним мерам.       «Это каким еще таким мерам?..», вяло подумала она, но ей в самом деле хотелось поговорить об этом с Джоном еще немного, особенно когда он был настолько близко, поэтому она подняла склонившуюся точно в полудреме голову и вплавилась непрочным взглядом в его руку на барной стойке, обхватившую стакан, нелишний раз приятно убеждаясь в его… материальности, – и сказала как на духу:       – Я про моего бывшего… Пять лет потратила на него... Считай что всю молодость… – зафиксированно проследив, как Джон отпил своего… как его… напитка, короче говоря.       Вместо внятной усмешки он лишь приглушенно прогоготал в стакан, только и скосившись на нее.       – Какие твои годы, Джанин. – И вернул тот на стойку, опустошенный наполовину. – У тебя все еще будет, поверь мне. Ты посмотри на меня лучше: вот кто потратил лучшие годы своей жизни неизвестно на что, – самокритично хохотнул он и закурил. Джанин, само собой, поспешила достать сигарету тоже – и он вновь уже привычным движением прикурил ей от своей зажигалки. – А жизнь уже движется к финалу. Много чего в ней было. Не могу сказать, что я прожил ее так, как мне бы хотелось. Но-о ничего уже не вернешь и не все ошибки можно исправить, понимаешь. Я могу лишь попытаться не наделать новых, насколько это вообще возможно. – Он качнулся на согнутом локте и глубоко затянулся, мерно выдохнув дым, выдержав еще пару секунд, прежде чем вновь заговорить: – Иногда сидишь так, думаешь и никак в толк не возьмешь – ради чего все это было. Осознание всегда приходит поздно, с этим ничего не поделаешь, – закончил он, а его лицо, по крайней мере доступный для взора Джанин профиль, заволокла явственная тяжелая печаль. С этого ракурса она даже увидела, как за очками дрогнули вниз его ресницы, когда он опустил взгляд, отрешенно потирая рельефную поверхность стакана.       – Ну да… – совершенно по-идиотски вкрутила она и безвыходно глотнула пина колады.       – Не подумай: я не буду учить тебя жизни. – Джон чуть развернул к ней голову, уголки его губ приподнялись в обнадеживающей улыбке. – Во-первых, ты все равно меня не послушаешь. Когда я был твоего возраста, я посылал всех с их нравоучениями куда подальше, потому что со своей колокольни всегда виднее. Но это правильно. Ты должна набить шишки на своих ошибках. И это было «во-вторых», кстати, – уже окончательно согнав с лица всю грусть, усмехнулся он. – Каждый должен побывать хоть раз в дерьме – пхе-х, извини за выражение. Иначе у тебя просто не будет стимула для развития, понимаешь. Ты никогда не найдешь своей цели по жизни и, соответственно, смысла в ней. Всегда нужно к чему-то стремиться.       Джанин обхватила сигарету губами, затянувшись и выдохнув дым, отхлебнула еще пина колады. Сейчас этот коктейль казался лучшим, что она пила в жизни, а никотиновые нотки вступали в союз с ее опьянением и выравнивали его, делая еще более желанным; оно плавно наливалось в теле, и мышцы последовательно расслаблялись под его влиянием, обмякая в некой сладостной усталости, будто она наконец-то присела после тяжелого рабочего дня. Хотя откуда ей знать, конечно же: она даже на летнюю подработку так и не устроилась, пускай ей и очень хотелось заиметь наконец-то какие-то личные деньги. Это все из-за Дерека – какая тут продуктивность, когда она целыми днями ходила как сомнамбула, хватаясь то за одно дело, то другое, будучи неспособной находиться в одной обстановке продолжительное время, – в отчаянной попытке о нем не вспоминать.       Работа, ее мечты о путешествиях, предвкушение будущего, смысл жизни… Как так можно отыскать в ней, такой разносторонней, непостоянной, хрупкой, смысл – чтобы потом его не потерять, не утратить в нем… смысл? Так ли нужно к чему-то стремиться, как говорил Джон и как всегда считала Джанин сама, если все может несправедливо рассыпаться в прах в один миг, даже после многих лет усилий, надежд, веры в воздаяние за свои старания. Слишком многое, судя по всему, зависело от безликой удачи, однако вот Джанин, как могла уже понять она, – неудачница, словно в ее жизни были какие-то невидимые, выстроенные кем-то или чем-то свыше барьеры, через которые она как ни желай – ни за что не сможет пройти, обреченная навсегда остаться здесь, на том персональном месте, которое щедро отвалила ей судьба.       Она ведь так страстно мечтала стать гидом, взойти однажды на какую-нибудь гору типа Монблана в Альпах, Килиманджаро в Африке, даже взять Эверест однажды, нырнуть с аквалангом в Большом Барьерном рифе у побережья Австралии, посетить яркие аутентичные рынки Тайваня, Египта, Индии, Японии, отправиться в дикое сафари в Кении… Боже правый, ей девятнадцать лет, а она ни разу не видела живого жирафа!.. А родители просто засунули ее в дурацкий инженерный колледж.       Она безумно любила Дерека и лишь его представляла рядом, когда думала о своей собственной семье, детях и собаке… Они должны были завести бульдога, которых обожала Джанин. Своей изменой, предательством – он разрушил ровно половину всех ее возможных мечтаний, пока родители поставили под сомнение все оставшееся – ну и какой смысл мало того, что продолжать лелеять все эти грезы, так вообще надеяться на что-то в дальнейшем? Только эта пина колада ее и радовала… и Джон, разумеется, но… В жизни Джанин не осталось ничего содержательного. Все ее планы на нее грозят уйти навсегда в забвение – и что потом? Тупое, бесцельное существование. А кто в принципе определяет уровень значимости наших жизней… То есть – смысл это вовсе не то, что было дано нам провидением; мы сами выдумали это понятие в жажде бесконечного развития, улучшения условий, в которых пребываем, познания всех сторон необъятной реальности, что окружала нас повсеместно… Мы жаждем – и сгораем в муках, когда понимаем, что все усердия оказались напрасными. Зачем тогда в принципе чего-то хотеть…       – Какая уже разница… – раздавленная своими мыслями, выдохнула Джанин и безотрадно пригубила коктейль, в моменте утешаясь одним его сливочно-ананасовым вкусом, – все равно все мы умрем, – огласила она так решительно, будто сладость пина колады значила куда больше смерти и, в сущности, всей жизни. – Ну то есть... меня не станет, и-и… какая мне уже будет разница – как я прожила жизнь, впустую или-       – Но ты ведь пока еще жива, Джанин, – Джон чуть накренился к ней на стуле, говоря полушепотом поверх отзвуков музыки, чужих разговоров и всего прочего, что составляло звуковое наполнение бара, точно делясь с ней каким-то секретом – не только в тайне от остальных людей, а вообще всего мира. – Или тебя устраивало сидеть тут грустить одной?       – Ну, нет.       – Ну вот видишь. – Он потушил сигарету и отпил из стакана. – Да все мы умрем. Я тебе больше скажу: есть шанс, что все разом. От какого-нибудь астероида или вспышки на солнце. И ничего потом не будет. Потому оно и не имеет значения, – подчеркнул Джон и опять закурил. Джанин взглянула на свою сигарету, приметив длинный столбик прогоревшего попусту табака, и стряхнула в пепельнице, следом затянувшись. – Гораздо важнее то, что есть здесь и сейчас.       Внезапно Джон взял ее за руку, нежно потирая пальцами кожу костяшек.       Контраст захваченного заинтригованным волнением духа и сникших под действием алкоголя мышц – поразил ее, будто самостоятельно она не могла ощутить никакого более участка своего тела – и только касание Джона вернуло ему чувствительность: от руки он разбрелся дальше по плечу – к груди, животу, спине и ногам, оборачивая ее в бархатистые одеяла согревающей безмятежности.       – Разве это не приятно?       – Мгх… – и сердце тоже напомнило о себе только сейчас, упруго застучав где-то в животе, – вообще-то очень…       – Окружай себя приятными вещами, Джанин, – довольно сказал Джон, продолжая поглаживать ее, – и приятными людьми, само собой.       – На самом деле я не очень люблю новые знакомства, они меня, наверное, пугают… – Она как под гипнозом смотрела на то, что делала его рука – с ее.       Джон хрипато усмехнулся и прочистил горло.       – Ну что же – это правильно с какой-то стороны. Никогда не знаешь, кем может оказаться человек. –  Он едва сильнее сжал ее ладонь и легонько пощипал тонкую кожу. Джанин – сжала его пальцы в ответ – почувствовал ли он это?.. – Но так можно и всю жизнь провести в одиночестве, серьезно. – Джон отпустил ее руку, чтобы достать телефон из кармана джинсов, и Джанин ощутила холод, тут же коснувшийся ладони. – Если будешь постоянно бояться – жизнь будет просто проходить мимо тебя. – Непродолжительно посмотрев в экран, он убрал его обратно, а затем снова взял ее за руку – уже куда крепче стискивая в своей. – Каждый сам творец своего счастья, понимаешь.       – Но ты можешь помочь с этим? – Джанин взглянула на его лицо с участливым выражением на нем. Он такой…       – Я-то? Ну разумеется, – Джон размеренно улыбнулся, и эта улыбка, отчего-то уверовала Джанин, была исключительно для нее… что бы она под этим ни понимала (она мало что понимала – она определенно пьяна…). – Но это только, как говорят, костыль. А ты должна и сама быть в состоянии уверенно стоять на ногах.       Вот для этого она в данный момент конкретно не в состоянии…       – Я многого боюсь, – с тревогой созналась Джанин. – Что не устроюсь по жизни... Не найду работу, которая мне понравится, не встречу своего человека, с которым проживу до старости-       – Ты никогда не узнаешь, когда встретишь своего человека, niña. Это вполне может оказаться старость.       – Это вот и пугает больше всего, ну, в смысле... Как дожить до нее, когда тебя все пугает, – она пропустила неуверенный смешок. – Родители стареют с каждым днем, и я боюсь однажды остаться одна.       – Ты никогда не останешься одна, Джанин. В конце концов, мы с тобой встретились и это, посмею предположить, удачное в некотором роде знакомство. – Джон допил свой напиток, а Джанин неотрывно следила все это время за переплетением их рук, совсем позабыв про пина коладу. – Не так уж сложно кого-то встретить. Можно даже встретить человека, с которым ты не виделась десятки лет, и не расставаться больше ни на день. Все зависит только от тебя.       Джанин моментально подумала о том, могли ли они с Дереком вновь сойтись однажды… и эти мысли рассеяли весь покой ее разума! Не он держал ее за руку – это был Джон, и он вкладывал в этот жест то, о чем, вероятно, Дерек не мог даже догадываться, вечно слишком занятый своими заботами.       – И это тоже пугает, – иронически хихикнула Джанин, хотелось верить – навсегда убежденная в мудачестве бывшего парня.       – По крайней мере, сейчас я есть у тебя. – Рука Джона застыла, и она воспользовалась этим: слегка вывернула кисть и проскользнула меж его пальцами, наконец-то прижавшись так тесно к жару его ладони, безжалостно дразнившему ее своей непрочной близостью… Джон без промедлений содействовал ей идентичным движением – и тогда их пальцы уже переплелись, а у Джанин защемило горло. От возрастающих взаперти чувств грудь стесняло все сильнее… – Так что ты не одна.       – Только на сегодня…       – Да кто знает, как жизнь сложится, – в Джанин все облетело… замерло… похолодело… зажглось – на этих словах: это было слишком сильное впечатление, чтобы разобраться в закрученном им клубке эмоций.       – Умгх... – Теперь наступила ее очередь – и она осторожно затерла загрубевшую кожу между его большим и указательным пальцами. Что-то смутное, текучее – затрепетало и загустело в ней. Ей так хотелось… оказаться к нему… еще ближе… – Эм... может, еще разок выйдем на улицу? – спросила она, и за этим ее сердце забилось чаще.       – Как скажешь, солнце.       Она положила давно истлевшую сигарету в пепельницу.       Они разомкнули руки, чтобы встать со своих мест, но Джанин знала: следующее их соприкосновение, которое непременно произойдет, будет на порядок чувственнее этого.

🍸

      Они зашли в тот же переулок, в котором стояли в прошлый раз. На улице было очень темно, только белый диск луны освещал землю, стены здания, отбрасывая бледные сизые тени, и нестерпимо холодно: Джанин тут же вся съежилась, стоило двери бара закрыться за ними.       Джон сбоку от нее достал сигарету и прикурил, а она и думать об этом не могла – лишние телодвижения сулили растрату большего количества тепла, которое она старательно пыталась возродить в себе, вздрагивая.       В стремлении отвлечься – Джанин запрокинула голову, концентрируя плывущий взгляд на луне и россыпи звезд, скучившихся на небосклоне между двумя зданиями, образующими переулок.       – Что ты там высматриваешь? – мягко поинтересовался Джон.       – Звезды, – произнесла Джанин как-то полувопросительно, направляя больше усилий на то, чтобы совладать с назойливой дрожью в теле. – Небо сегодня такое чистое. Можно поискать созвездия. – Она обхватила себя руками. – А вон там – похоже на Малую Медведицу. Вообще это н-наверное единственное созвездие, которое я знаю, хотя вон там звезды... так стоят. По-по-особенному, наверное, какой-нибудь Скорпион, я не знаю, почему-то похоже на скорпиона.       Она была пьяна, ее голос звучал увереннее, пусть и сбивался на слогах, и громче, и слова лились невероятно легко – правда отрицательная сторона этого состояла в том, что Джанин совершенно не успевала обдумать эти слова перед тем, как они вырвутся.       Она посмотрела на Джона, но он продолжал молчать, теперь тоже вглядываясь в бездонную черноту наверху.       «Я несу какой-то бред».       – Позавчера было затмение, – наконец-то поддержал он ее, – обратила внимание?       – Да, кажется... – Она действительно заметила нечто подобное, когда они с Лорой запоздно возвращались домой после кинотеатра. Она опять перевела взгляд на небо. – Луна такая яркая, что освещает все... Это так очевидно, наверное, но я никогда об этом не задумывалась... Почему звезды светятся?       – Из-за процессов, которые происходят в них. Они выделяют энергию в виде света. Но луна это не звезда, cielito, это просто камень в космосе, отражающий свет солнца. Поэтому она и светится.       – Значит, она отражает солнце, которое всегда где-то там... – Джанин подвисла на пару секунд, перекатываясь с пятки на мысок, скованная в мыслях и опьянением, и вольно гуляющей по коже прохладой. – Ты так много знаешь, – сдавшись – в каком бы то ни было смысле, – выпалила она.       – Ну-у-у, есть такое, – насмешливо, притворно-застенчиво подчеркнул Джон. – Вообще один мой друг увлекается темой космоса. Тараторит о нем как сумасшедший, представляешь. Это его страсть.       – Ого, круто, – несдержанно хихикнула Джанин. – У тебя видимо очень интересные друзья.       – Да, лучше и не скажешь. – Вдруг он вновь перевел тему на нее: – А ты, стало быть, мечтательница, Джанин?       – Ну... бывает. Не скажу, что я много мечтаю. Ну – о таком вот, таком... высоком, как звезды, – она громко вздохнула. – Просто когда наступают такие переломные периоды...       – Какие – такие? – зацепился Джон, судя по голосу, усмехнувшись.       – Мой парень. Бывший парень, то есть. – Джанин опустила взгляд к нему в полуобороте головы. Он, кажется, уже давно отказался от слежения за небом, глядя лишь на нее. – Когда такое происходит, начинаешь много думать.       Внезапно его рот растянулся в улыбке, вызывая движение усов, что практически закрывали верхнюю губу.       Он зубасто оскалился.       – Ну ты сама напросилась, traviesa. – Джон сморил сигарету в две последних затяжки и шагнул прямиком к ней, сщелкнув попутно в сторону окурок и запоздало выдохнув дым; он оказался вплотную к ней – и закинул руку на плечо, приобнимая... нет, прижимая ее к себе.       Джанин чуть оступилась, естественно – она еще в баре безумно хотела обнять его, но никак не ожидала, что он сам все-таки сделает это. Джон – его тело... казалось таким большим и надежным, и… оберегающим – как минимум он сейчас защитил ее от замерзания! Почти поскуливая, она расцепила свои руки и желанно прильнула к нему, сильно вздрогнув от окатившего холода, а затем мелко содрогаясь уже от нарастающего на груди тепла, перебредающего к ней от Джона. Она бездумно скользнула рукой ему по боку, углубляя объятие, под курткой... шелестя лишь по тонкой ткани футболки, под которой не было уже ничего, помимо него самого. Сердце екнуло, разослав разгоряченную кровь в конечности. Джанин показалась себе такой слабой, когда держала его, а ее ноги изошли мягким, приятным покалыванием, словно под кожей гуляли пузырьки воздуха.       Она почувствовала одну руку Джона, поддержавшую спину, легшую на лопатки; а после и вторую: она возникла чуть выше, но не задержалась и там, огладив плечо, поднявшись еще вверх, – после чего Джанин ощутила его леденяще-горячие пальцы кожей головы, что, запутавшись в волосах, принялись ритмично почесывать затылок.       – Какая же ты милая, – настолько легко, беззаботно произнес Джон, как рядовой комплимент – потому что он всегда так думал, осенило Джанин, «он точно… чувствовал ко мне… нечто такое…».       А она – чувствовала вибрацию в его груди, пока он говорил. И его запах… Он пах чем-то чистым, чуть морозным, отдаленно свежестью гвоздики, совсем едва сладостью ванили, влекуще-динамичным – уравновешенным смешением парфюма, выстиранной одежды, мест, в которых он мог бывать ранее, – и, на удивление, нисколько сигаретами, хотя он часто курил.       Джанин невольно потерлась лицом о его футболку, будто бы пытаясь инстинктивно спрятаться от сложившейся ситуации, что, подозревала она, была значительно неправильной, однако это же действие заставило ее смущаться еще сильнее.       Ей стоило прекратить... Она даже сама дальним краем сознания этого хотела. Или нет… Она различала дыхание Джона на себе, раздувающее грудную клетку, – и отражала ему уже свое глубокое дыхание, которое ненароком вжимало ее в него все плотнее… И ей ведь тогда придется столкнуться с ним лицом к лицу – как он будет смотреть на нее после всего этого? И что… произойдет дальше – говоря о возрастании близости между ними.       В то же время Джанин боялась, что Джон первый оттолкнет ее. Но он сам это начал? Да, но что если он все же не думал, что она теперь так прилипнет к нему? Это ее гарантированно сломает…       – Джон, – позвала она, приглушенная стеснением, когда тишина сделалась уже невыносимой.       – М-м? – просто вопросил он.       Кажется, все это его вообще не тревожило, в отличие от Джанин.       И понимание этого – растравило в ней конкретное… желание.       Закусив краешек губы, Джанин опустила руку и робко коснулась его запястья. Она боялась, Джон воспротивится ей, но не наткнувшись ни на какое сопротивление – она с давящим на горло чувством нерешительности вскользнула пальцами в его ладонь, что тут же сомкнулась в уже таком знакомом, согревающем кожу и сердце прикосновении, мгновенно приручая и прогоняя страх...       Она хотела сказать... что-то – только ей не хватило духу. Всю смелость она потратила на то, чтобы поднять голову.       Джанин посмотрела Джону в лицо и не поспела за улыбкой, дурашливо исказившей губы, оказавшись не готовой к его столь стремительному ответному вниманию.       Он, должно быть, мог не только почувствовать – а еще и услышать, как отстукивала ее несчастная сердечная мышца исступленный ритм.       Он загадочно присвистнул, ощутимее сжав ее руку, и слегка качнул головой, точно рассматривая.       – Не смотри так, cosita linda.       – Как – так? – расплывчато отозвалась Джанин, приободренная недомолвкой, сквозящей в его голосе.       – Вот так. Такими глазами.       – Каки-ими?       …Джон отпустил ее руку и полез за сигаретами, отступив обратно к стене позади.       Джанин… уронила взгляд на свои кроссовки. Она будто бы стояла посреди пустого, выжженного, безжизненного поля, продуваемая порывами северного ветра и глухим отчаянием. Внутренности обледенели… споткнувшееся сердце – грузно упало к желудку и осталось лежать там, источая миазмы уныния и пробуждая странное фантомное чувство на своем прежнем месте – обветренная сквозная дыра.       Она ощущала себя ужасно стыдно. Стыдно и невообразимо отвратительно.       А еще она снова замерзла.       Джон, очевидно, считал ее эмоции по одной позе, и потому сказал – размыто, оставляя место для множества интерпретаций, как делал постоянно:       – Ты маленькая, Джанин, – не упрекая, а буквально преподнося это как неоспоримый  факт.       Теперь ей не понравилось, как он произнес ее имя. Тем самым он будто бы обозначил шаг назад в контексте их знакомства – точнее, принудил Джанин сделать этот шаг; отодвинул от себя. Ведь она… маленькая. Что это вообще должно значить?!       Она, наконец, обернулась, обнаружив его совсем близко. Благо что яркая рыжая точка сигареты первой увлекла ее – и она сморгнула невольно направленный на лицо Джона взгляд. Ей не хотелось на него смотреть.       – Мне девятнадцать, – напомнила она, бесцельно разглядывая шахматный узор на его куртке.       – Маленькая для меня.       – Ты выглядишь на не больше тридцати пяти. – Джанин, вероятно, по ускоренной программе прочувствовала всю досаду, что оставляет за собой так называемый «эффект лестницы» – когда правильный ответ приходит в голову лишь тогда, когда неправильный уже был высказан и закреплен в истории. «Тридцать пять минус девятнадцать», чуть ли не наугад пыталась вычесть она, «это… шестнадцать. Супер – это почти столько, столько я живу на свете, а это, если судить по тому, насколько я от этого света уже устала, прямо скажем дохуя». К тому же, честно говоря, она понятия не имела, оскорбит ли его этим предположением – или наоборот порадует: из-за очков, в которых постоянно отражался свет то люстр, то уличных ламп, сейчас – из-за сумрака переулка – она не могла толком рассмотреть глаза Джона, тогда как нижнюю часть его лица в любых условиях значительно скрывала от нее борода. Джанин предположила его возраст по голосу, смеху – довольно грубым, низковатым и хриплым на определенных нотах, – рукам – заскорузлым и покрытым кое-где первыми пятнами пигмента, – и волосам, на висках и под нижней губой тронутых редкой сединой.       Впрочем, он мог быть не многим моложе ее сорокатрехлетнего отчима.       Джон усмехнулся. И это тоже ей больше не нравилось.       – Ладно, извини меня, – не выдержала она.       – За что?       – За то что я это сделала, – с легким раздражением, или, скорее, даже норовом, – объяснилась Джанин, продолжая удерживать взгляд на его груди.       «Как же холодно…»       – Но ты ведь ничего еще пока не сделала – хотя уже извинилась, – с некой подковыркой засвидетельствовал Джон, – не хватает чего-то между этим всем, niña.       Джанин сглотнула слюну и непроизвольно облизнула губы.       Сердце вспорхнуло и забилось как прежде, только уже разительно болезненнее.       Она понадеялась, он… сделает первый шаг, как с объятием, но... пустая надежда: Джон даже не двинулся с места, раскуривая сигарету.       Однако она, кажется, услышала, как он произнес что-то себе под нос, либо на испанском – либо слишком тихо, чтобы было возможно разобрать.       – Я не хочу портить тебе жизнь, понимаешь. Я же только что тебя спас, – сказал он, но каким-то образом придав фразе абсолютно другое значение, быть может, из-за оттенка манерности, промелькнувшей скользкими нюансами в интонации.       – Почему сразу портить… – буркнула Джанин.       – Ну, не сразу, – усмехнулся Джон, но его шутки тоже уже не заражали. – Ты хотела поцеловать меня?       Джанин чуть сквозь землю не провалилась. У нее загорелись щеки и вообще все лицо – и ретиво заколотило в груди уязвленное сердце. Смерть от переохлаждения была явно отложена – она вспыхнула как лучина, едва поднесенная к огню, основательно задвинув взгляд как можно дальше от Джона, остерегаясь шевельнуть и пальцем, пытаясь раствориться на ветру.       – Не знаю… – будет хуже, если она глупо смолчит.       – Зачем? – невзыскательно-спокойно спросил он.       – Я не зна-аю, – тверже повторила Джанин.       – Тогда пошли внутрь?       – Нет.       – Джанин, – Джон искренно рассмеялся, – наше первое разногласие – вот видишь. К чему приводит эта твоя любовь.       – А при чем тут любовь… – засуетилась она.       – А как ты можешь целовать кого-то без любви?       Вот сейчас она точно если не провалилась – так сравнялась с землей, задавленная унижением.       – Ладно, извини меня, пожалуйста, это было лишнее, – отчетливо проговорила Джанин и до распирания легких вздохнула, ища ясность ума в прохладе улицы и акцентируясь на телесных ощущениях – пережив набег прокатившихся от затылка до копчика мурашек. – Пойдем уже обратно, я очень замерзла.       – Так ты хочешь или все-таки-и-и…       Джанин физически почувствовала, как замкнуло ее мозг.       Озадаченная своим положением, она пропустила момент, в рамках которого Джон подступил к ней – она не заметила его в потемках, но вскоре выявила в колыхании воздуха, однако это все – несущественные мелочи на фоне того, как он дотронулся до ее: точно потусторонним, только вот-вот бестелесным призраком – накрыв спину поверх рубашки, утверждая прикосновение в продвижении руки вперед – дальше вдоль линии плеч, желая то ли развернуть Джанин к себе – то ли просто удержать на месте.       Она и так – оставалась на месте, приросшая к асфальту.       И Джон – подтянул ее к себе.       А у нее сжалось все внутри! Все ее маленькое пристыженное существо!       Джанин даже не шелохнулась в растерянности. Джон приобнял ее, придержал рукой затылок и, пригнувшись вслед за незначительным наклоном головы, – поцеловал в губы. Почву выбило из-под ног. Джанин едва успела вернуть ему это легкое, практически неуловимое касание в движении собственных губ, ощутив одну кольнувшую рот щетину, – прежде чем Джон отдалился – и схватил ее.       Резко и ошеломительно, каким, скажем, мог бы быть удар – удар по ее изничтоженному неизвестностью сердцу, – поймав в тесные объятия как в ловушку.       Он шумно выдохнул над ней, фыркнув и как бы капризно промычав:       – Зачем нам это было нужно, Джани-ин.       – Извини. – А она просто вдыхала его запах (вот теперь она явно чувствовала сигареты), удовлетворенная и на том, поджимая губы в намерении реанимировать в тактильных воспоминаниях их… поцелуй. Это и правда случилось только что – данность до того немыслимая, что у нее никак не получалось устроить ее в сознании, как кусочек паззла, что не подходил ни к одному фрагменту картины. – Я ни к чему не призываю.       Джон захохотал, негромко и тоскливо, чуть ли не стоная:       – Ты захотела – я исполнил, как фея-крестная. – Он отпустил ее, но задержав руки на плечах. – Пошли внутрь, – кивнул на бар, – вечер-то еще не окончен.       – Ты не обижаешься на меня? – растроганно пробормотала Джанин.       – Что? Не-е-е-е-ет, Джанин! – уверил Джон, вдруг перейдя на испанский в продолжающемся смехе: – No-voy-a-ofenderme-con-una-chica-tan-bonita-como-tú! – и после добавив: – Не пойми неверно, Джанин. Испанский очаровал меня. Мне приходилось много на нем общаться. Мне он правда нравится! Иногда слов лучше этих и не подберешь... – Ей показалось – он подмигнул ей под стеклами очков.       – Умгх...       – Я сказал: разве я могу обижаться на такую девушку как ты, Джанин.       Джанин испытала приятный трепет, поднявшийся в ней истомным паром. Она не знала испанского как такового, но «bonita», как единственное знакомое слово во фразе Джона, четко осело в голове. Существовали шоколадные батончики с разными фруктовыми начинками, что выпускались под аналогичным названием, большими буквами красующимся на обертке: как-то, жуя один из таких батончиков, из пустякового любопытства она погуглила перевод – таким образом Джанин узнала, что означало это слово.       И вот что: «красивая».       Она бы ни в жизнь не подумала, что простая конфета окажется способной в перспективе поменять что-то в ее судьбе.       – Ты сказал «bonita»?       – Разве?       – Ну-у... – Ауч… Черт.       Да, познания Джона в испанском, по-видимому, стоили восхищения, раз ему удавалось настолько проворно переключаться в мыслях и вплавлять его в родную речь, однако его американский акцент все еще оставался вполне узнаваем, обманывая слух впечатлением того, что он по-прежнему говорил на английском, и донося все слова весьма досконально: у Джанин действительно не затребовало усилий то, чтобы выловить то пресловутое «bonita», но все-таки она уже не была так уверена, что расслышала все верно. Возможно, она услышала лишь то, что ей бы хотелось, – так что в свете этого подозрения она почувствовала себя полной идиоткой, куда большей, чем когда Джон раскусил ее с поцелуем: тогда она хотя бы руководствовалась присущей девичьей легкомысленностью, а отныне – она была простой зазнавшейся дурой, пытающейся подогнать действительность под шаблон своих вздорных фантазий.       – М-м-м-м-м, – со сладостью в выражении растянул Джон, и все мысли Джанин тут же сжались в точку и иссякли, освободив место для бессознательного щенячьего восторга, вызванного его голосом. – Какая внимательная, Джанин. Поймала меня за руку, посмотрите на нее, – пожурил он ее, нагнав на себя хитро-игривый вид.       Она ликующе улыбнулась, так и светясь от счастья.       «Луна – это камень, отражающий свет солнца», проступили внезапно в памяти слова Джона. «Типа я камень… а он солнце… я свечусь, потому что он, типа, светится».       «Джанин, ты пьяна, иди домой».       Она… чуточку взгрустнула, и впрямь вспомнив о доме, точно так же буквально представив завершение вечера в образе чего бы то ни было страшного, уродливого, хромого: какого-нибудь монстра, выползшего из канализации, – что бесшумно подкрадывался к ней со спины, неумолимо преодолевая метры, чтобы сцапать и утянуть в бескрайнюю черноту неизведанного…       – Пойдем. Еще по коктейлю?       – Я бы немного поела на самом деле... – призналась Джанин, когда то чувство… влюбленности («Эм??? Ну ладно, и в самом деле тупо уже это отрицать, во всяком случае я хз, как это назвать иначе») – слегка утихомирилось в ее животе, теперь мягко подогревая изнутри, но миролюбиво передав пальму первенства чувству голода, что в свою очередь властно заявило о себе, пробравшись сквозь всю эту, блин, драму, что она тут устроила.       – О-о-о ну наконе-е-е-е-ец-то! – неожиданно-пылко возгласил Джон, а она аж влетела в него всем телом, заведенная его реакцией; не успев по обычаю укорить себя за подобную опрометчивость, она наоборот обрадовалась еще сильнее – когда Джон крепко обвил ее руками, одобрив объятия. – Наконец-то ты созрела, niña, я уж думал не осмелишься. Твой урчащий живот жалко слышать.       – Не урчал у меня живо-от, – развязно хихикая, подхватила Джанин, едва осев в его хватке в совершенном самозабвенном доверии. «Он такой будто бы плюшевый!»       – Еще как урчал!       «Такой… идеальный».

🍸

      Они зашли в бар, и Джанин не могла не подметить, что ее ноги справлялись со своей задачей удержать ее на весу уже не так уверенно. Там, на улице, ее ощутимо обдуло свежестью, говоря в частности о возвращении из алкогольного беспамятства ее какого-никакого самообладания, но здесь, в замкнутом помещении со спертыми запахами закусок, древесины, сигарет, видимо, пролитого где-то пива, где еще и, наверное, неладно работал кондиционер, контраст температур ударил ей по мозгам – и она резко опьянела, не совладав с бухнувшей в лицо перинной духотой бара. Потерявшая пару очков в маневренности, она кое-как добралась до стула, благо что Джон все это время был рядом и держал ее за локоть, раз за разом пресекая столкновение с людьми, которые так и норовили выскочить на ее непростом маршруте, и не с первой попытки вскарабкалась на седло, что заменяло собой сидушку, мгновенно нафантазировав под собой пони – и придурочно прыснув от абсурда.       Наконец-то она сидела – Господи. Хрена с два она теперь встанет с этого места.       Она облокотилась на стойку и тут же обернулась на Джона, что устроился на своем стуле. Пока он заказывал ей поесть, она неизбежно, неистово думала, отвергнутая реальностью со своими смехотворными потугами втиснуть разорванное внимание в ее упорядоченный ход; она думала самую малость о Джоне, а затем – о себе через Джона: она, должно быть, такая миленькая сейчас; она широким жестом убрала с лица волосы, перекинув всю копну на одну сторону, уловив аромат душистого шампуня и пряных сигарет, представляя, как цвели разгульным багрянцем ее щеки, как влажно отблескивали в танце гирлянд глаза, как шевелились губы, томительно приоткрытые, поддразнивающие воображение своим намеком на невысказанность слов… Мог ли Джон это замечать? Честно говоря, его вид, догадалась она со взвесью спутанных переживаний, мало рифмовался с ее легковесным развязным настроем – он выглядел вполне собранно: то, как он общался с барменом, последовательно жестикулировал, даже выдерживал позу – ничего из этого не выдавало его опьянение, хотя он пил наравне с Джанин с тех пор, как они встретились.       «Это как-то… нелогично», мучительно родила она мысль, тыкая отвечающий за аналитические способности отдел мозга – как птичий трупик палочкой, «он словно бы и не собирается пьянеть…».       На самом деле Джанин, разумеется, тоже не планировала так надираться: это произошло как-то само собой, первые несколько джин-физов она в этом смысле даже не почувствовала, по-настоящему распознав характерные перемены в уме только на четвертом бокале… или это был пятый? Боже милостивый – сколько же она выпила сегодня? Не стоит сводить со счетов и ту бутылку пива в компании Лоры, после которой ее, кстати говоря, и посетила спонтанная идея прогуляться до этого бара.       Так она еще и прикончила немаленький бокал пина колады – точно…       Но, признаться, тот коктейль был сногсшибательно вкусным. И с тем же эпитетом – алкогольный. Вот на нем ее конкретно накрыло.       – Будешь курить?       Это был Джон, конечно же. Джанин уставилась на него, дружелюбно улыбающегося, а после – на протянутую им пачку сигарет, которую каким-то образом не заметила изначально у себя практически под носом.       Она не знала, что он курил, но вряд ли что-то легкое, тогда как сигареты Джанин были относительно некрепкими – она в принципе не слишком злоупотребляла этим, только за сегодняшний вечер выкурив столько, сколько ей спокойно хватило бы на пару дней.       Она полезла в карман, и Джон легонько пихнул ее:       – Вот они, solecito, – ласково просмеявшись. – Ты оставила их тут, когда мы ушли. Я пока придержал у себя, а то тиснул бы кто по простоте душевной.       – Что сделал?.. – Она приняла из его рук пачку, действительно распознав в них свои сигареты.       – Забрал, – деликатно истолковал Джон, улыбнувшись еще нежнее. – Как ты себя чувствуешь?       – Пьяно, – прямо высказала Джанин и шикнула в усмешке. Она убрала сигареты в карман, перед этим достав одну и вставив в рот, оценив свою меткость на шесть баллов из десяти.       Она по уже укоренившейся привычке дождалась, когда Джон предоставит ей зажженную зажигалку. Ну или просто ушла в себя ненадолго…       – Это хорошо? – подшучивающе отозвался он, после подпалив и свою сигарету.       Джанин не ответила, по правде говоря – и не понимая, что ей на это сказать. Дело было не в том, как она относилась к своему состоянию, а, скорее, в самом вопросе. Первоначально она, конечно, все же задумалась над ответом – и это потребовало от нее акцентироваться всецело на моменте, пока грубовато-смеющийся голос Джона продолжал эхом вопрошать в ее голове. И вот уже после… «Что он ожидает услышать?», вскользь и без подтекста подумала она, «как-то все это… Будто бы что-то не так, как было до этого… До того, как мы вышли на улицу…».       А затем над стойкой промелькнуло движение – и Джон любезно придвинул к Джанин тарелку начос с разнообразной начинкой, точно сразу же забыв о сути их разговора, о том своем последнем вопросе, так и растворившемся в воздухе, затерявшемся в вихрастых клубах дыма, словно теперь куда важнее для него было то – чтобы она просто поела. «Это так… целенаправленно? Это его отношение ко мне… Внимание… Я не знаю…» Джанин по инерции взглянула на предложенную еду, и от тут же воспарившего к ней запаха желудок пусто поджался, однако в бок ей, снова требовательно напоминая о себе, ткнуло то непонятное чувство – оно упорно допытывалось ее признания, затмевая все мысли о еде, уюте бара, радости нахождения рядом с Джоном.       Этот бар... Они с Лорой неплохо провели здесь время в то их единственное совместное посещение, но сейчас ее, Лоры, тут не было, она спала на соседней улице в своей квартире, судя по всему, либо так и не проснувшись с ни разу с тех пор, как Джанин ее покинула, либо проснувшись, увидев ее записку – и приняв как должное, иначе бы она наверняка уже позвонила или написала ей – она же не писала? Сердце у Джанин отчего-то встревоженно заклокотало… Она непослушными руками достала телефон и нажала на кнопку включения, мимолетом запаниковав при мысли, что он вообще мог разрядиться, но… Нет! Он работал, и никаких уведомлений не значилось на экране-       «ЧТО?», ее ошарашила расстановка цифр, демонстрирующих время, «час-тридцать два?! Уже так поздно?!».       Теперь она точно разбирала панику, неприятно наступившую на грудь, – как она могла настолько не уследить за временем? Руку, в которой она держала сигарету, охватило пламенем тревоги при одном беглом взгляде: она сидела тут, безрассудно пила и курила – в едва знакомом месте, в едва знакомом городе – с едва знакомым человеком, который почему-то был так приветлив, учтив, осторожен с ней. Джанин за все время их знакомства столько раз думала о необязательности этой встречи перед лицом непреложной судьбы и дальнейшем расставании – но она до сих пор так и не задумалась над тем – для чего они с Джоном встретились, уже не в разговоре о судьбе – а по его личному мнению. Она зашла в мысленный тупик, напоровшись на понимание того, что… она не могла найти разумного объяснения, которым он мог бы оправдать это все. Поболтать с ней? Джанин реально такой интересный собеседник, чтобы трепаться с ней до глубокой ночи? Поиграть в дартс? Очень, наверное, увлекательно было отхватить на ее фоне победу – проще разве что отобрать конфету у ребенка.       Выпить?       О…       Напоить ее?       Джанин мельком взглянула на Джона, суматошные догадки плясали подле ее сердца, небрежно укалывая потенциалом своей нехорошей сущности: он мирно попивал свой коктейль, прежний или уже новый, и не менее безмятежно курил, одномоментно с этим всем – не переставая вести за ней наблюдение. Он отреагировал на ее взгляд обыкновенной, рефлекторной улыбкой – словно бы Джанин затребовала это от него сейчас, и до нее все-таки внезапно дошло: он абсолютно трезвый. Он смотрел на нее как бы между делом – но и будто бы так пристально, так неотрывно, редко переключаясь на что-то постороннее, даже теперь, в эту секунду – желая увидеть, как она сделает первый укус. Что-то в этом всем не на шутку настораживало Джанин: общение с ним буквально затянуло ее как в какую-то воронку, вдруг вынырнув из которой, она наконец-то смогла посмотреть на ситуацию под другим углом. Джон – незнакомец для нее, и все их противоречивые прикосновения друг к другу, объятия, поцелуй – ничего решительно не меняли, он – совершенно чужой человек, который и правда делал все – чтобы она об этом забыла.       «Даже если он… тоже… чувствовал что-то ко мне… он же должен был понимать, что наша разница в возрасте, вероятно, слишком большая – ему нечего со мной ловить, я…»       «Но я сама, кажется, влюбилась в него…»       Но ей было всего девятнадцать и не так давно ее жизнь, можно сказать, – поделилась на до и после, когда ее парень бросил ее. Она не знала – как ей возвращаться в родной Сейлем; в ненавистный колледж после окончания летних каникул. Джанин была в отчаянии – и вела себя соответственно, когда Джон, что был в разы старшее, быть может, опытнее, мудрее и подкованнее в вопросах человеческой психологии – не мог этого не понимать. Это ему стоило выступить в роли некоего морального камертона; взять на себя ответственность, не потакать ее чувствам-       «Не играть так со мной…»       …Если, естественно, он не устроил это все лишь ради того, чтобы…       Джанин едва заметно, взволнованно огляделась, изучая обстановку бара – и сталкиваясь с ощущением нарывающего жемавю в контуре каждой деревянной колонны, содержании каждой картины на стене – и лице каждого человека, безразличного к ее существованию. Желание есть как отрезало. Тарелка начос начала выглядеть откровенно угрожающе, как если бы она точно знала, что там лежала отрава. Джанин вновь глянула на Джона – только на его руки с выцветшей татуировкой на одной из них, с каким-то холодом подумав неясное: «Он трогал меня… этими руками?».       – Что с тобой, солнце? – Джон звучал обеспокоенно. – Ты не ешь мясо? – он цокнул. – Я должен был спросить о твоих предпочтениях. Я думал, что смогу тебя приятно удивить.       – Нет… – горло закупорил тяжелый ком, – дело не в еде.       Посерьезнев – насколько это оказалось возможным в реалиях расшатанных выпитым эмоций, – Джанин отложила дотлевшую до фильтра и естественным образом уже потухшую сигарету в пепельницу, после чего, пересиливая себя, сосредоточенно всмотрелась в него.       – Зачем ты… подсел ко мне?       – Я же уже говорил тебе, – кивнул Джон. Он не выглядел хоть сколько-то задетым ее тоном, его губы, как обычно, растягивались в беспечной улыбке. – Ты была такой грустной. Я не мог этого позволить.       – И все?       – А что еще?       Джанин помолчала недолго, собираясь с разлетающимися при любом намеке на концентрацию мыслями.       – Это звучит… странно, – по итогу сказала она, не отыскав других слов, что были бы в состоянии верно передать ее ощущения.       Но все это и правда – странно.       А Джон всего-навсего рассмеялся.       И ничего больше не произнес – приложившись к своему стакану.       Джанин начала пугать эта его веселость. Джон будто специально делал это: пытался показаться очень бесхитростно-жизнерадостным, компанейским, свойским – искренним. И в груди у нее что-то зашевелилось... Это было ворочание интриги, морось откуда-то взявшегося разочарования, дыхание страха – все явственнее с каждым новым его смешком, секундой, в течение которой Джанин на него смотрела, разглядывая одежду, руки, волосы, очки... его глаза. Когда Джон в следующий раз обратил к ней лицо – его глаза, пусть их выражение и оставалось так же замаскировано бликами, показались ей неприятными, какими-то уже слишком бесстыдно-глубоко в нее заглядывающими. У нее даже захватило дух. Что не так? С ним, с глазами – самой Джанин? Или это все из-за этих ее новых мыслей касательно него?       Или на самом деле в его глазах не было ничего настоящего, что шло бы напрямую от его чувств и эмоций; потому что они лишь отражали эмоции и чувства в них смотрящего, хотя сами по себе навсегда оставались       пустыми. Статичными. Лишенными живительной искры… Мертвыми.       «Нельзя мне кажись столько пить…»       Стойко перенеся давление ее изучающего взгляда, наконец, Джон сказал – очень спокойно, на йоту тише, чем говорил до этого:       – Ну вот ты и попалась, глупышка.       Это был голос, от которого у нее по спине даже сквозь жар – сбежала ледяная лавина. Очень ровный, бесцветный тон, которому не помешали ни музыка, ни разговоры людей, настолько прочно, фундаментально проникающий отзвуками в голову, что, казалось, Джон сейчас гораздо ближе, чем есть; так близко, что Джанин ничего не сможет уже сделать и никто не сможет ей… помочь, дотянуться до нее, схватить за руку и отдернуть в сторону.       Под его очередным взглядом она ощутила себя как под прицелом.       Вся мимика на лице Джона растаяла – исчезла так незаметно, что сложно уже было представить, что он смеялся вот только что.       Он все еще смотрел ей прямо в глаза, застыв.       Джанин тем временем разъедал удушающий, давящий камнем, топящий в неизвестности ужас, продирающийся в сознание сквозь опьянение и тягуче разрастающийся в немую истерику. Было чувство, будто на нее глядел не один человек, а сразу десять, двадцать – и все они ее окружили, они ее презирали, хотели уничтожить вместе со всеми воспоминаниями о ней, точно ее никогда и не было, стереть из мироздания, удалить все следы пребывания – а еще не сделали это лишь потому – что время остановилось.       Джанин ощущала это. Как остановилось время.       – Что? – выдохнула она, субтильно и поло, как привидение. Ей было страшно даже заговорить, как если бы она верила, что это могло спровоцировать нечто необратимое. Конечности отнялись, и все тело как смерзлось, переставшее осязаться на стуле. Джанин практически не чувствовала собственного сердцебиения.       Джон неожиданно усмехнулся и вскинул брови, а его лицо опять стало... обычным. То есть – никакой более той плоскости черт. Он уставился на нее и заморгал, и каждое движение век надвигало на него все больше... объема? Живости.       – Что с тобой, niña? Ты разве забыла? – он снова хихикнул. – Мы же об этом с тобой и говорили. Ну-у-у-у? – Не встретив понимания в ее глазах, он попробовал еще: – То, как я шокирую люде-е-ей... – крутанул ладонью пару раз, будто этим жестом подгоняя ее мысли, – те-ем, что-о-о... – выдержал кульминационную паузу… – помогаю им, – Джон произнес это так обыденно, но и в то же время – триумфально, словно по его мнению – одно это слово могло тут же расставить все на свои места.       Джанин захлопала глазами. Все когнитивные процессы в ее голове напрочь заглохли.       – Ты это сейчас серьезно? – как не своя вымолвила она, чувствуя какую-то нереальность происходящего, будто кто-то из них мог бы оказаться не человеком, а мимикрировавшим под него пришельцем. Самое нелепое в этом рассуждении было то, что Джанин даже не могла утверждать наверняка – кто из них двоих мог бы им быть. Джон пытался добиться взаимопонимания между ними, но в то же время он точно каким-то неуловимым образом подрывал все закрепленные у нее в голове понятия о том, что есть что в этом мире, на которые она опиралась всю жизнь. Она чувствовала себя выжатой, опустошенной, почему-то обманутой, а все логические конструкции, которыми она оперировала, оказались поставлены под сомнение.       – Niña, – мягко-снисходительно вздохнул Джон.       – Что это значит? – вдруг озаботило ее.       – Э-э, «малышка», наверное.       И это простодушное, чуть беспардонное «малышка» – остановило, разбило и вымело сор всех тех ее беспорядочных мыслей своей приземленностью.       Джанин устало выдохнула, сглотнув горьковатую алкогольную слюну, нависнув над тарелкой начос и понурившись, смирившись с тем, что она мало того, что, блин, напилась в обстановке, где делать этого определенно не стоило, – так еще и едва не довела себя из-за этого до какой-нибудь панической атаки. Когда она безотчетно оглянулась на Джона – тот уже по-прежнему улыбался ей в своей непреходящей безобидной манере, выжидательно сложив на стойке руки, пока его грудь размеренно вздымалась и опускалась, намекая на отсутствие каких бы то ни было оставшихся у него слов. Он просто смотрел на нее, может быть, рассудив, что ей необходимо время, чтобы обдумать что-то… прийти в себя… успокоиться.       Кажется, она совсем запуталась.       – Я что-то не так сказал, Джанин? – все-таки нарушил он тишину, может, минутой после.       – Нет, просто… – Джанин с трудом подняла к нему взгляд из-под бровей, который она сама бы назвала виноватым, – мне просто показалось, что ты специально… со мной так… такой со мной.       – О, Джанин. Какой? – Джон сделался невероятно удивленным.       – Ну типа… ты пытаешься меня... Хочешь что-то от меня.       – Чтобы ты улыбнулась, – сказал он и тут же шире улыбнулся сам. – Только и всего.       – Использовать, – набравшись смелости и сохмурившись, выдавила Джанин. Ей подурнело. В этом и правда тяжело было сознаться, хотя не ей, наверное, следовало переживать по поводу слов. Это Джон – говорил обтекаемо, какими-то загадками, заговаривая ей зубы точно намеренно, словно не видя, что она не в лучшем расположении духа для понимания всяческих витиеватых речевых оборотов.       – Что? Ка-ак? – еще более изумленно вопросил он.       – Мгх, – Джанин прикусила язык. Его недогадливость начинала потихоньку раздражать. – Переспать со мной.       На лицо Джона в несколько слоев – легла эмоция потрясения. Он вытянулся, распрямился, приподнялся на руках над стойкой и раскрыл за линзами очков глаза и рот в ухмылке.       – ЧТО? – он был так поражен ее обвинением – но по хохочущему тембру голоса она… лишь предположила, что он все-таки не злился сейчас. – Не-е-ет, Джани-и-ин. Mi so-o-ol… Конечно же нет, почему ты так подумала?       Джанин угрюмо скуксилась, обратившись к обыкновенной ребячливой обиде: на Джона, на себя и весь мир одновременно – за то, что ей было так сложно понимать их истинные мотивы, что постоянно ставило ее в неловкое положение.       – А зачем еще тебе со мной возиться?.. – Она прямо чувствовала, как закапывала себя все сильнее. Она правда становится такой мнительной, когда напьется?       В то же время – ей действительно хотелось убедиться, что его действия в ее сторону были кардинально противоположны злонамеренным; иначе говоря – ее и впрямь интересовал вопрос: зачем?       – Вот поэтому, Джанин, – очень ласково проговорил Джон, точно всякая неосторожная интонация могла вновь спугнуть ее. – Ты такая милая. Глупышка. – Он пододвинулся к ней, отчего их предплечья соприкоснулись, положил ладонь поверх ее и незначительно сжал – повседневным жестом признания и одобрения, как руку той, которая уже не была для него незнакомкой – и стояла, может, даже на уровень выше. Он заговорил где-то над ее плечом: – По правде говоря, Джанин. На самом деле я гей.       Джанин подумала, что ей это померещилось в скользящих мелодичных потоках кантри, бессвязных разговорах толпы, взвинченности эмоций и пьяном бреду, что все вместе и без того изнуряли ее рассудок своими разноречивыми настроениями. Потом она поймала себя на мысли, что капельку отрезвела в одну секунду – однако кренящаяся картинка перед глазами все еще твердила об обратном. Джанин бы обязательно обескураженно воззрилась на Джона, если бы нечто в ней не упало – избавив от потребности как-либо ответить на услышанное.       – Ну, о таком не говорят так сразу, разве нет? – отшутился он на ее молчание, ничуть не стесненный, видимо, ни этим самым несвоевременным в истории каминг-аутом, ни ее реакцией, полной в своей скупости. – Но ты правда милая. А твой взгляд… разбивает мне сердце.       – Но… – растерялась Джанин, – ты меня поцеловал.       – Тебе хотелось этого, – элементарно пояснил Джон. – Я могу поцеловать тебя снова, если ты захочешь, – и усмехнулся, качнувшись еще ближе к ней.       – Нет, – категорично отрезала она. Она только что озвучила ему такие серьезные подозрения – а он сразу же предлагает ей это?       – Ну – не обижайся.       Но Джанин взаправду расстроилась – как же так! «Это так жестоко – он так… жесток… дает мне надежду… потом отбирает…» Кажется, она и сама уже начисто забыла о тех своих опасениях, как будто лучшим исходом для нее было бы все же желание Джона, ну, трахнуть ее, чем… то, о чем она узнала, – и что стало для нее настоящим шоком.       Ну почему он тогда ведет себя с ней так?!..       – А как же твоя бывшая… или не бывшая… – вспомнила Джанин в неразберихе мыслей, – и ребенок… – В другом разговоре она ни за что бы не подняла эту тему: хотя она уже много чего о себе поведала Джону, она чувствовала, что его личная жизнь по большей части, как бы он ни задевал ее, останется в стороне. Джанин просто не хотела лезть не в свое дело, однако последние события не могли ее не смутить: что еще такого он мог скрывать? или посчитать ненужной для нее информацией, к которой, видимо, он и отнес свою ориентацию… даже когда понял, что между ними начало образовываться некоторое напряжение.       А может, и не было никакого напряжения – и Джанин это все себе всего-то придумала…       «Но поцелуй-то был!..»       Ага… Она практически заставила его себя поцеловать.       Какой ужас.       – Ну и что? – непоколебимо ответил Джон. – Разве же теперь у меня не может быть ребенка? – И она ощутила всю тупость своего вопроса: и правда – а почему нет?       Джон сел ровно, но не отпустил ее руку. Он подтянул ее ближе, заставив Джанин развернуться к нему, и взял второй рукой; расположил ее ладонь на стойке тыльной стороной вниз, держа в колыбели своих, – и плавно, словно непроизвольно, замассировал кожу: у Джанин она была тут чуть бледнее, почти розовая, и его смугловатые коренастые пальцы с короткими, аккуратно подстриженными ногтями сильно контрастировали с ней.       – Ты напомнила мне мою дочь, помнишь? «Котенок» – так я ее называю. «Gatita» на испанском. Если бы я мог видеть ее после того, как начал говорить на нем, – кто знает, может, я бы называл ее так. – Внезапно его касания стали такими... прочувствованными? Он сильнее надавил на ее ладонь, пощипывая кожу, отчего внутри Джанин все вновь взбудораженно всколыхнулось. – Но я могу называть так тебя, Джанин, – бережно, с придыханием изрек он.       – Как хочешь... – слабо откликнулась она. Движения его пальцев действовали подобно гипнозу, опускающего в жаркую утробу блаженной неги еще больше испытываемых при этом ощущений…       – Мне бы хотелось, чтобы ты снова улыбнулась.       Джанин тут же неосознанно сделала это – и то, она чувствовала, была самая пьяная ее улыбка из всех возможных, что бы это ни значило, – как по команде.       – Ты само очарование, gatita. – Джон высвободил ее ладонь, разогретую касанием, и она задумчиво сжала кулак, точно надеясь сохранить это чувство там как можно дольше. Впрочем, она почему-то была уверена, что он еще не раз коснется ее. Или...       «Э-э-эй, прие-ем! Он гей!»       Пока Джон разговаривал с барменом, Джанин заново его рассматривала, вооруженная этим новым открытием: приличная одежда, чистые ботинки... Он выглядел... ухоженно, наверное? Его руки, волосы… Не его борода, но, быть может, это простительно? По крайней мере даже его брови казались аккуратными, хотя они и были довольно густыми, так что вряд ли это их первозданный, так сказать, вид.       «Хе-хе, ну ты рассуждаешь прям как твоя бабуля. Не все следящие за собой мужчины – геи».       Но Джанин ничего не могла с собой поделать! На самом деле – гармонично сочетая в себе тактичность характера и внешнюю опрятность, Джон производил впечатление пунктуального, порядочного человека, нашедшего и умело удерживающего баланс между вниманием к себе – и всем ближним. То, что он не признался ей в своей ориентации, когда это уже однозначно следовало сделать, – могло быть еще одним признаком его чуткого отношения как минимум к тем людям, которых он ни за что на свете не хотел бы ранить. Это не слишком предусмотрительно, наверное, и не совсем «по-взрослому», раз уж на то пошло, но ведь у каждого из нас бывают слабости, не так ли?       Во всяком случае – теперь Джанин уверена, что Джон все-таки был заинтересован в ней в том или ином виде…       «А что если он вообще выдумал это все… Чтобы проверить, как я отреагирую. Ведь если я разочаровалась этим фактом… ну, тут ему и гадать нечего – что это значило».       В стихнувшем гомоне посетителей бара Джанин услышала тихий стук, и это побудило ее быстро перенаправить взгляд к его источнику. Им оказался Джон: он снял очки, чтобы вытереть глаза, и их дужки коснулись стойки.       Он посмотрел на нее, еще не вернув те обратно, и проморгался.       Может, это отражавшийся в них свет или игра теней делали с его глазами что-то жуткое – но сейчас она могла видеть их без каких бы то ни было преград. И они… совершенно обычные; просто очень-очень темные – до той степени, что в радужке не угадывался зрачок, что сбивало с толку и против воли утягивало внимание в магнетическую черноту их омутов, – в крошечных складочках морщин, будто бы натурально сощуренные под нависшими веками и широкими, низко посаженными бровями – возможно, именно это все и придавало его взгляду той самой зловещей проницательности.       Джон надел очки и жалостно приподнял брови, наморщив лоб, полуулыбнувшись словно бы через силу – и в целом приняв покаянный вид, что Джанин не могла расценить иначе, как извинение.       А затем к ним подошел бармен и поставил на стойку бокал – жидкость в нем была белесовато-розовой, если только это не заслуга освещения, а на поверхности определенно что-то плавало.       – Пока ты обижалась на меня, – заговорил Джон, перед этим шумно набрав в грудь воздуха, – я узнал, что у них тут есть парочка коктейлей, что не входят в меню. – Джанин заулыбалась еще сильнее: она чувствовала волнение, вероятно, не под ситуацию сильное, понимая, что он заказал ей какой-то особенный коктейль, но отнесясь к этому так, будто точно была уверена, что на дне лежало что-то вроде кольца. Таких масштабов это был восторг, который она изо всех сил старалась держать в себе.       Джон зажал ножку бокала между пальцами и пододвинул к ней.       – Это лавандовые пчелиные коленки. Или коленки лавандовой пчелы, не знаю, – он хихикнул. – Пробовала когда-нибудь пчелиные коленки?       – Нет, – Джанин рассеянно улыбнулась и приняла бокал. На тонкой пенной подушечке и правда лежала веточка лаванды; благоуханные ниточки душистых трав уже долетали до ее ноздрей. – Спасибо... – поблагодарила она трепетно, точно это слово было чем-то сакральным.       – Правда нет? Ну, это неплохой коктейль. Приятно-сладкий. Я люблю такие. – Джон удовлетворенно прищурился, положив руку под грудь в более расслабленной позе. – Но с лавандовым сиропом я еще не пробовал. Тебе должно понравиться. Думаю... ты такая же приятно-сладкая, как и этот коктейль.       От невероятного смущения, уже лезущего за грани приличного, Джанин поспешила сделать первый глоток. Да, сладко... Медовый привкус, кислые нотки апельсина, лаванда... усмиряющая всю тревогу своим нежным, ненавязчивым терпковатым послевкусием.       Она поставила бокал на стойку и облизнула губы, услаждаясь вылившимся в кровь алкогольным бессилием.       – Ну как?       – Это очень вкусно...       – Полагаю, мне наконец-то удалось тебе угодить.       – И не в первый раз, – таинственно отметила Джанин и ухмыльнулась в жеманном наклоне головы.       – Но к начос ты так и не притронулась. – Джон, безусловно, принял ее жест к сведению и парировал прельстительным полуоскалом. – Или ты не об этом?       У Джанин перехватило дыхание от вкрадчивости тона его голоса и вообще самих слов. Она, честно говоря, толком и не поняла, про что конкретно он подумал, но то, как он говорил, и с каким наслаждением доносил до нее эти слова, балансируя на грани их смысла, как будто дразня ее всей этой недосказанностью... Ах!       У нее все сжалось между бедер...       «Падруга он гей!»       «Но он же по-любому заигрывает со мной!..»       «Это просто ты уже в слюни!»       «Ни-и-е-е-е-ет мне не показалось!» – вела сама с собой дискуссии в голове Джанин.       – Угу, – только и отозвалась она, лакнув коктейль.       Джон неопределенно хмыкнул и покрутил своим стаканом, наблюдая, как скользит по стенкам алкоголь:       – Снова этот взгляд. – Он сделал мелкий глоток. Это не было чем-то вроде укора, потому что он, насколько она могла понять, улыбался, разве что он не обернулся с этой улыбкой к ней, просто глядя куда-то вперед.       Джанин тоже отпила из своего бокала. Кажется, этот коктейль становился только лучше! Она вытащила веточку лаванды, почувствовав, как та коснулась губ, и расположила рядом, а затем все же прикоснулась к начос: на кукурузных чипсах лежали кусочки, вероятно, курицы, мелко нарезанный помидор, лук, колечки маслин, некий горчичного цвета жидкий соус, опалесцирующий под светом люстры, и какая-то порубленная зелень.       Джанин выудила одну чипсину с водруженной на ней начинкой – и закинула в рот. На языке моментально выступила слюна, потому что это было действительно очень вкусно, на что, должно быть, и рассчитывал Джон. Джанин посмотрела на него, надеясь вызвать прежнее довольство своим признательным выражением лица, но он неожиданно не заметил ее внимания.       Джон молчал.       А она не находила себе места в этом безмолвии между ними, пока отголоски музыки и неутихающие разговоры зазря заполняли ее голову нагромождением разноголосых звуков, то и дело своими неустойчивыми мотивами подбивающие ее к совершению какой-нибудь импульсивной глупости…       Блин.       Она и правда уже изрядно пьяненькая.       – Какой взгляд? – все-таки не смогла удержаться Джанин – и следом не выстояла перед соблазном расплыться также в игривой улыбке, отодвинув вбок тарелку начос и в приступе кокетства сползя дальше на барную стойку, подперев щеку рукой, смежив веки одновременно от тепла, разливающегося сладостным нектаром по телу, подталкивающего к развязности, и приоткрыв всего один глаз, потому что ей очень хотелось уловить каждую реакцию Джона, каждый взгляд на себе.       Нет, она… однозначно крайне пьяна.       – Так как коктейль? – Он наконец-то на нее посмотрел. Он улыбался... И он вдруг показался ей каким-то... другим, каким-то более...       – Очень вкусно. – Под его взглядом Джанин просто плавилась. Она сделала еще один глоток, не распознав толком никаких новых ощущений от выпитого, и так безостановочно утопая в пленительно-алкогольном экстазе.       ...более отстраненным, то есть... другое слово...       – Он крепче того, что ты пила до этого. – Оставаясь... таким... Джон прикрыл глаза, глядя куда-то сбоку Джанин. – А ты даже практически не закусывала. – Вернулся к ней – и…       ...более... неподвижным? Нет, нет... там было что-то...       – У-у-у-у-уф, – Джанин шумно выдохнула, сложив губы трубочкой, уронив голову на мгновение. Горячие спиртово-лавандовые пары собственного дыхания обожгли ей ноздри. – Я пьяная, – зачем-то известила она и захихикала невпопад, после обратившись к манящей черноте на изнанке век, пульсирующей в унисон ее сердцебиению.       Когда она затем открыла глаза – барная стойка со всем, что на ней находилось, раздвоилась перед ней на несколько секунд, далее чрезвычайно медленно собираясь обратно во что-то цельное.       – Считаешь, gatita? – Джон запрокинул голову, осушив свой стакан. – Ну – раз уж эти пчелиные коленки так хороши, думаю, они заслуживают того, чтобы быть допитыми.                   ...он такой... такой...       Джанин фривольно гоготнула, или икнула, и охотно сделала следующий глоток, однако коктейль никак не заканчивался, что почему-то огорчило ее, как если бы Джон только что приказал ей опустошить бокал, а она не справилась... Тогда она сглотнула остатки алкоголя, разбредшиеся во рту со слюной, и совершила еще один – к тому же куда больше, морщась, чувствуя, как в возобновившемся влиянии алкоголь обжигает пищевод, щиплет уголки губ, замирая каплями, – допив в результате до дна.       Она обрушила руку с бокалом на стойку, чуть не повалившись вслед, но все же подумав едва живой долей засбоившего мозга – как неплохо было бы прилечь сейчас… всего на минуточку… чтобы успокоилась та буря, что поднималась все выше и выше из ее живота.       О-о-ох ка-а-ак же голову повело...       И так печет все внутри…       – Ты сегодня в ударе, pequeña perra, – невыразительно поощрил ее Джон. Он следил за ней, скорее, любовался ею – в полуразвороте головы, скосившись сверху вниз, опершись подбородком на кисть и в той же руке покачивая над стойкой пустым стаканом. – Все пучком?       Джанин крутанула головой и благодарственно улыбнулась ему... как смогла, обронив какой-то невнятный звук, переломившийся секундным позывом тошноты, что должен был служить положительным ответом.       ...он выглядел – таким…       Он – не улыбнулся ей. Но он наблюдал за ней – со странным выражением во взгляде, как показалось в полузабытьи, во всей его позе, – словно бы... некое... превосходство...       …таким…       …таки-им…       Ох…       ...хищным?       «О блять. О Господи…»       Жжение из живота внезапно стекло вниз – кипящей лавой, приятной лавой, мягкой… обволакивающе-сосущей… влажной?..       Кажется, ее белье стало каким-то... скользким.       Джанин приподнялась, она хотела только вздохнуть, но плохой контроль дал о себе знать – и вместо этого получился стон. От понимания, что Джон мог услышать это, низ живота свело почти до боли...       Ерзая, убеждаясь в наличии стула под собой, с которого, как то и дело мерещилось ей, она вот-вот рисковала упасть, она нашла снизу какой-то выступ на седле – прямо между своих бедер. Она вцепилась в него в онемении рук, надеясь получить опору хоть в чем-то, и он… эта штука… однозначно находилась там, промеж ее ног, так что… она стиснула ее в почти неумышленном сокращении мышц, что моментально отразило ей их смертельную слабость, и тоскливо прогнулась в пояснице, позволяя ногам обмякнуть, но ненароком… а затем и вожделенно – вжавшись в какую-то другую, оказавшуюся прямо там же, часть седла промежностью… тотчас придя в себя от точно электрического разряда, прошедшего вдоль всего ее тела – аккурат через сердце…        …О, нет…       Это была вовсе не боль...       Что-то такое же равное по силе, но прямо противоположное по истине...       – Еще коктейль? – спросил Джон.       – Угхм... наверное?.. – Джанин бездельно вгляделась в тарелку начос, понимая, что ей не хотелось больше пить... Ей не хотелось есть... Ей хотелось, чтобы ОН – коснулся ее… прижался к ней... вжал ее в эту стойку и...       От одной мысли она захныкала, заелозив на стуле.       Она определенно промокла насквозь.       «Боже… неужели… это происходит…» – неконкретно подумала Джанин, имея в виду – это все… и…       Ее зыбкий взгляд безвыходно блуждал по стойке, пока сердце как сумасшедшее – страстно, буйно ударяло о грудную клетку… Перед ней необозримой вереницей рассыпалось многообразие всяческих местных деталей – множество разноцветных бутылок в баре привлекали ее внимание, тогда как от смены бирюзового света гирлянд на одной стене на зеленый – на другой – взгляд оступался, обрывался, замирал, пытаясь ухватиться за что-то, чтобы не упасть... Два человека за стойкой ходили туда-сюда, обслуживая людей, звуки ударяемых бильярдных шаров, опускающихся стаканов, внезапных выкриков, разбухающий и оседающий в ушах гвалт – ничего из этого не пугало Джанин в ее периодическом выпадении из канвы фактического бытия, но бросало камешки под ноги ее концентрации, у нее не получалось нормально думать... Наверное, тут стало люднее, она не знала… точно шумнее… Она обернулась и за этим почувствовала, как инерцией ее чуть качнуло на стуле, она хотела только осесть уже взглядом на Джоне, однако… его нигде не было. Она попыталась найти его, не обремененная никакими вообще мыслями, даже, может, самыми очевидными, инстинктивно следуя исключительно поставленной цели, и вдруг – довольно скоро увидела его в паре метрах от себя, загораживаемого каким-то мужчиной.       Она увидела, как он протягивал через стойку руку к метнувшейся к нему барменше, только вот у той не было ничего похожего на очередной коктейль, они просто… соприкоснулись руками? Нет – она забрала что-то из его руки, что-то достаточно небольшое, чтобы Джанин не могла разглядеть отсюда.       А потом Джон вернулся. Джанин смотрела, умирая от неуправляемых, не щадящих ее рассудок мыслей о нем, как он все приближался, обходя сгрудившийся у бара народ, и, в конце концов, вновь сел рядом с ней.       Он закурил.       – Сколько времени? – задалась Джанин вопросом, чтобы сказать хотя бы что-то – адресованным то ли Джону, то ли себе самой... Она хотела достать свой телефон и… увидела пачку сигарет, молниеносно соблазнившись и уже в следующую секунду подобрав ту непослушными пальцами, принявшись выковыривать одну.       – Третий час.       – А-а, – совершенно никак не отреагировала она, честно говоря, абсолютно равнодушная ко времени.       Джон забрал сигарету из ее рук, сказав как ни в чем ни бывало:       – Ты такая милашная, gatita. – Джанин только хотела возмутиться, но уловив его речь – тут же забыла о том, что вообще намеревалась закурить: эта картинка сразу же выбилась из ее памяти.       Джон закатал рукава до локтей и скрестил на стойке руки, расслабившись на стуле, пока его сигарета висела и дымила в губах.       Джанин снова приметила змею, пригревшуюся на его предплечье.       А он опять одаривал ее этой своей изящной обольстительной улыбкой…       – Ты милая. Хотя такое со мной бывает нечасто.       – Правда?.. – вырвалось у нее, пусть она и не совсем понимала того, что он говорил, по большей мере слыша только собственный голос внутри своей головы.       – Ага. Ты такая... r-ricura, – он произнес это очень отчетливо, едва ли не урча, и затянулся, придерживая сигарету пальцами, и выдохнул перед собой. – ¿Quieres que te joda?       Он протянул к ней руку и запустил пальцы в волосы, почесывая кожу головы; начал выводить круги – множество, расползающихся по ее макушке.       Джанин прикрыла глаза от удовольствия, пораженная градом мурашек, устроив щеку на своих сложенных руках.       – У-умгх...       – Просто скажи «да», niña. Или «si». – Эти… касания... его руки… она повторила за ним на автомате, на гулком выдохе:       – Si…       – Глупышка, – невинно хихикнул Джон. – Ты просто космос.       Его рука перешла с головы на шею сзади – легонько, ритмично прощупывая-выглаживая с двух сторон.       Джанин закрыла глаза, вверяя всю себя его действиям, и простонала – и отныне ей хотелось, чтобы он услышал это; хотелось – чтобы он прекратил уже мучать ее;       хотелось – чтобы сжал.       «Ты уже все понял, Господи!..», вопила она про себя – поскуливая в действительности, «ну давай уже!..»       Она невольно закусила губу, однако мгновенно себя одернула: ощущение своих же зубов, впивающихся в гладкую налитую плоть, омрачило ее разум и лишь способствовало усилению напряжения между ног… Сердце – увязло в трясине разгоряченных эмоций. Джанин осторожно открыла глаза, боясь увидеть любое лицо Джона, сходя с ума от его присутствия рядом – и на своей коже – и в своих мыслях; особенно там…       Он не сводил с нее взгляда – она различала его жесткий волевой оттенок даже через сине-зеленое отзеркаленное сияние гирлянд – и не могла оторвать глаз от его – таких завораживающе глубоко-черных...       Возбуждение, она чувствовала, оставило свой маркий след ошеломления в ее жалкой невразумительной мимике…       – Джанин, – губы Джона задвигались, но взгляд – тот так и не дрогнул, будто он находился в далеких раздумьях, – если я предложу тебе уйти отсюда со мной, ты пойдешь?       «НАКОНЕЦ-ТО».       – Да!.. – она очень быстро ответила; выдохнула с воздухом из легких; выскулила.       Джон встал, не отнимая руки от ее шеи. Джанин, не помня себя, поднялась со стула рефлекторно за ним, и тогда та скользнула по ее спине уже на бок и подтолкнула по направлению к центру зала. Она сделала шаг, с трудом преодолев стулья, когда Джон приобнял ее, прижав ее руку своей к телу с одной стороны – и схватившись за другое плечо. Он оказался так неповторимо близко, он держал ее – направляя ее, казалось, идя быстрее, чем она могла бы успеть за ним в таком состоянии. На секунду ее снова обдало тем студеным дуновением неупокоенного страха, всякое чувство контроля начало утекать от нее, оно предательски подменилось змеей, что, холодная, проползла по ее спине, извиваясь и предостерегающе шипя с кровью в ушах, Джанин зашевелила рукой, на которой окаменели пальцы Джона, интуитивно пытаясь согнать с себя его хватку, разжигающую в ней с каждой едва усваиваемой сознанием секундой чувство все большего внутреннего недомогания, высвободиться, отпрянуть, но она –       случайно задела там что-то внизу – что-то, что, ме-е-е-е-едленно дошло до нее, не должно было, наверное, там... так… выпирать...       Подстегнутая возбуждением, она поняла, что это.       И она обмякла в этом понимании. Ее колени ослабели, как-либо двигаться стало невыносимо, ей хотелось рухнуть от усталости и нетерпения – и легкой остаточной паники, однако явственно зудящей в предчувствии, потому что как бы она ни хотела… этого – она не могла знать наверняка, что действительно будет после того, как они выйдут наружу сейчас... Она же ведь… совсем не знала Джона за пределами этого бара, а там – на улице и дальше, слишком много... всего, и!.. мир там такой… большой-необъятный, и!.. Джон такой… большой… и… и?       Он что – совсем не замечал тех ее даже неуверенных сопротивлений?..       Джанин не… знала; она не могла утверждать ничего – в отношении никого из них.       Да она едва понимала, что вообще происходит...       Она через титаническое превозмогание удерживала глаза открытыми и смотрела на людей, их смазанные движением и алкоголем лица, вслушивалась в далекие, но еще значительно близкие голоса, словно не хотела покидать их, как если бы они все могли стать для нее кем-то важными за все это время, родными, необходимыми…       Люди просто расступались на их пути, пропуская и не удостаивая хоть бы толикой какого-то внимания, куда более увлеченные своими личными заботами.       Они уже подошли к двери, к которой подходили вместе и немало раз до этого, когда Джанин полновесно обуяла дикая смесь ужаса и желания – порожденная мыслью, что как до этого – они сюда, в этот теплый, шумный, безвкусный, но все же умиряющий раздосадованное и уставшее от потрясений сердце примитивностью своей обстановки бар – больше не вернутся.       Джон толкнул дверь от себя – и по разомлевшему лицу Джанин хлестко мазнуло острым ночным воздухом.       Снаружи было… исключительно темно и тихо.       Она не успела свыкнуться с новыми ощущениями, мыслями – даже изменившейся картинкой – сплошная тьма в глазах, – когда Джон уже повел ее вперед, все дальше уводя от бара и не позволяя толком сознанию попасть-таки в стремительное течение реальности. Практически держа весь ее вес на себе – он будто бы бесконечно бросал ее в чернильную пучину безвестности. Джанин просто следовала за ним как на шарнирах, забывая подумать даже о том, чтобы о чем-то подумать, чувствуя струящуюся отовсюду прохладу, все сильнее опутывающую ее тело, и без того лишенное инициативы, остужающую взмокшую кожу. В тишине безлюдной улицы она слышала их шаги, казавшиеся гораздо громче в представлении заострившегося в хаотичных звуках бара слуха, они шли точно бы все… быстрее! – наступая в неглубокие лужи, зачерпывая и разметывая воду подошвами, что окропляла ледяными каплями ее голые ноги.       – Д-Джон!.. – неуверенно воскликнула Джанин, определенно ощутив, как намок в кроссовке носок.       Джон сжал ее плечи с той неостановимой силой – какую никогда ранее не вкладывал в прикосновения, развернув так порывисто, что у нее раздалась и тут же улеглась ужасная головная боль, – и вмял во что-то твердое позади. Джанин едва не упала, вытянувшись в испуге, когда он следом навалился на нее и прижался всем телом, она тут же ощутила сначала щекотку, а затем дискомфорт – и уже сразу боль, надломившую шею: его щетину, язык, зубы – он не кусал и не сосал, он – натурально пожирал ее, обдирая кожу, загребая сухожилия и защемляя мышцы, придвигая ближе к себе – и одномоментно задавливая под собой. Джанин… обомлела под его напором, потеряв дар речи и возможность адекватно дышать в тесноте и стиснувшем горло спазме, что-то непонятное… рельефное? – мучительно упиралось в спину, пока спереди однозначно его эрегированный член – упирался ей в ногу – в непосредственной близости от...       Она захрипела на сумбурном выдохе и налегла на… что-то сзади, неожиданно нащупав ремень джинсов Джона и добравшись до не иначе как высшей точки исступления во внезапно проснувшейся способности мыслить складно, самолично изведя всю себя в первобытной жажде, блять, почувствовать уже его       глубоко – внутри себя,       сдерживая рвущуюся в ней страсть… стоически терпя зубы на своей шее – и дрожь в каждой мышце, перенаправляя всю панику в суетливо-скованные движения ног.       Джон прикусил ее челюсть, и она уловила солоноватый запах сигарет. Она думала, он поцелует ее сейчас – он же поднимался все выше! – но он безжалостно проигнорировал ее губы, приоткрытые в приглашении, клеймив въедливым укусом щеку и после – тут же вонзившись в скулу, достигнув за мякотью плоти самой кости!       Джанин коротко вскрикнула, зажмурилась, забилась и дернула головой, сбрасывая его с себя, и Джон моментально отстранился, разительно медленнее накрыв ладонью ее рот.       Глядя перед собой – она даже так его не видела, обманутая сумраком и растерянная в полубреду.       Всю левую часть лица совместно с холодом руки – заморозило льдом под пленкой его слюны…       – Прости меня, детка, я не хотел делать тебе больно, – сказал он, шумно и жарко дыша, но в последовавшей же череде действий обвил рукой ее спину, едва лишь позволив Джанин расслабиться в стихнувшей в позвоночнике боли – как уже сместив касание на затылок, и припал к шее с другой стороны выдержанным, широким, тяжелым укусом – принявшись с той же кропотливостью грызть. Джанин застонала в пытке, вернувшейся в многократном объеме, в то время как Джон – не успокаивался, он точно не слышал ее, не ощущал шевеления губ под своей ладонью и не замечал рук, отталкивающих прочь, казалось, чем отчаяннее она старалась донести до него всю тягостность своего положения – тем больше уверенности он набирался, жадно двигая ртом на ее отнимающейся шее.       О ГОСПОДИ!!!       Она не могла быть громче из-за его руки. Стылость улицы и адреналин окончательно отрезвили ее как ударом молота – Джанин будто вынырнула из долгого, бессистемного, пронизанного духотой и головокружением сна, осязая и слыша мир таким, каким он был в своем неподвластном непреклонном проявлении, – каждый из его звуков, что разом на нее осыпались чудовищной какофонией, сопроводившей резкий взрыв боли, который на секунду окунул ее в бездну агонии. Она вскинулась под Джоном в задушенном крике – и он наконец-то замер, однако облегчения как в первый раз – это теперь уже не принесло.       Как больно!!! У Джанин молния сверкнула перед глазами, когда он... прокусил ее кожу?!       Но отныне он просто лизал ее шею, то место, откуда зародилась и продолжала мерно истекать боль, и во всей этой чертовщине оставалось непонятным – влагу его слюны ли она по-прежнему чувствовала, подпитанную прохладным воздухом, – или собственной крови, что сочилась из раны, которую Джанин даже не могла на себе распознать… Внезапная ласка, чем до́лжно было считаться поглаживанию ее затылка, дезориентировала ее и как минимум отдалила от недавнего намерения вывернуться из плена – тогда как напрочь отвернуло ее от этой мысли ощущение напряженного члена, когда Джон откровенно вжался в нее тазом раз – и затем снова, покрывая шею мокрыми поцелуями, под которыми все жжение постепенно разглаживалось, кожа словно немела, как от анестезии, а мир заново становился тише, переставая так рябить в глазах и гудеть в ушах.       Он обсосал угол ее челюсти, убрав с лица руку, ущипнул пониже ключицы и одновременно с тем зализал участочек под ухом, оглушая и обогревая Джанин своим дыханием; совершенно безынтересно прошелся по груди, прослеживая ее очертания под рубашкой и разве что прихватив сквозь ткань кожу на ребрах, и только опустившись до живота – начал уже неприкрыто ощупывать ее тело, незамедлительно подключив вторую руку, тиская бока, бедра, царапая ногтями, оставляя в воспоминаниях неистлевающий жар каждого своего недавнего прикосновения…       Джанин была настолько шокирована тем укусом и в принципе всем, что он делал сейчас, – шокирована ситуацией, которую лишь теперь осознала, пленена созвучными движениями языка – и рук, что ни одно слово, вообще ничего – не приходило на ум. Она стояла чуть не хныкая – или все-таки – да, – сбито дышала и гладила Джона, поднырнув ладонями под рукава его куртки, согласно повторяя под ним изгибы своих талии и поясницы, и с потаенной похотью ждала, когда произойдет нечто, что она наверняка снова не ожидает.       Но осмелев в одночасье… она сама сделала то, чего никак не могла ожидать от себя.       Она опустила руку… вниз, хотя ей, если честно, так не хотелось отрываться от его живой кожи… Но она сделала это, стерпев перед – лихой кульбит сердца. Она проскользила подушечками пальцев по грубой джинсе – и тем же путем вернулась назад, напоследок уступив нерешительности в повторившемся идентичном действии, и вскоре не оставляя никакому уже промедлению шанса – протиснулась меж их телами и дотронулась до его члена,       с нажимом проведя по всей длине, выглаживая, разминая, бесстыже прощупывая,       выгнулась в осадившем сладострастном изнеможении и потерлась щекой о его волосы, совсем не замечая за туманом в голове того, как покачивались в бессловесной мольбе ее бедра – жажданно льнущие навстречу.       Джанин чуть не стекла наземь, словно оплывшая капля воска, впрочем, ощущая себя именно тающей в огне свечей, когда рука Джона поддела пояс ее шорт – и… излиновала под ними кожу ногтями от паха до пупка, совершенно издевательски притормозив, чтобы оттянуть и тут же отпустить обратно резинку трусов. Она все-таки осела слегка, подогнув коленки, – подбитая тягучим спазмом, до сих пор чувствуя его фантомное касание там, греющее живот, стекающее в намеке других не свершившихся касаний к местечку между бедер…       Она только было прокралась ладонью под его футболку, коснувшись спины, как он едва отодвинулся, сказал:       – Хочу съесть тебя, сладкая, – шипящим шепотом – и вновь зализал кожу, приникая одними губами на словах: – Ты такая вкусная. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Это?       …И на этот раз он совершенно просто, без заминок, отнюдь не блефуя, забрался рукой в шорты и повел ту уже к нужному месту,       ловко отодвинул ее трусы пальцами –       и проник в нее.       Джанин полувыдохнула-полувскрикнула от неожиданности и того, насколько безумно приятно это было. Ее ноги, все тело – потеряло опору несмотря на Джона и, вероятно, все же машину, в которую он ее вдавил. Слишком скоро захотелось большего; внизу все голодно засвербело… Джанин застонала Джону на ухо, додумав его реакцию и распалившись в представлении этого еще сильнее… От возбуждения внутри все, казалось, расплавлялось и сливалось в одну цельную массу, равномерно заполняющую каждый уголочек тела вплоть до кончиков пальцев, доподлинно отображая все ухищрения форм, пульсирующую в такт погрязшего где-то в этом всем сердца… Все естество Джанин было крайне чувствительным, напитым раскаленной кровью, спело истекающим соками. Палец Джона небыстро задвигался в ней, проскальзывая меж мокрых складочек плоти, хрупающих отросшими волосками и хлюпающих влагой, и сознание Джанин засосало куда-то, она подалась бедрами и снова безотчетно сжала его член через джинсы, сходя с ума от ощущения густой сырости на своей шее – и между ног. Крошка льда осыпалась за ее грудной клеткой, не замораживая, но явно отрезвляя, вырывая из манких лап истомы, когда вдруг Джон       убрал руку       и схватил ее. Тут Джанин все же пришлось вспомнить, как работать ногами, потому что он шагнул в сторону и потянул ее за собой. Запинаясь, она шла следом – ей не оставалось ничего кроме, так что все силы она пожертвовала лишь слежению за происходящим внизу: даже сквозь дурман алкоголя и похоти она иронически переживала за сухость ног, боясь опять наступить в лужу.       Да, кстати, это действительно была машина – причем довольно большая, что-то типа внедорожника, наверное, Джанин вообще не разбиралась в машинах, но они как-то долго, что ли, ее обходили... Точно она могла сказать лишь что, что она была белой: хотя ее глаза успели мало-мальски привыкнуть к черноте улицы и ту к тому же дополнительно рассеивали огнями фонари где-то впереди, где окружение глянцево отражало оранжевый свет, ночь все так же хотелось назвать непроглядной, сплошной, на ее фоне машина внеположным, единственным светлым пятном вырывалась из общей палитры цветов и играла на контрастах со зрением – утяжеляя тьму в глазах при последующем взгляде в сторону.       Запнувшись и чудом не свалившись, не разбирая земли под собой, Джанин ко всему прочему задела нечто сбоку от себя, налетев плечом. Быть может… да: боковое зеркало. Это было вовсе не больно, да и не то чтобы подобному мгновению вообще стоило придавать значение, но именно после этого Джон несдержанно встряхнул ее и негодующе воскликнул:       – Эй!       Он толкнул ее, но продолжая держать за левую руку, по итогу уже очень больно дернув, так, что у Джанин, вероятно, что-то произошло с плечевым суставом.       Она даже не успела возразить, как он вцепился в нее целиком, когда она чуть было все-таки не рухнула несуразной куклой, аляписто скрученной из лоскутков ткани, не устояв на ногах.       – Осторожнее с машиной детка! – на этот раз это было просто по-менторски строго. А Джанин, наконец, увидела лицо Джона: на нем не было очков, и его углубленный тенями взгляд давил на нее в придачу к телу. – Ты могла ведь и оторвать его, – с каждым словом его тон размягчался, сделавшись в конце концов вновь шутливо-ласковым, в довесок оформленным легкой улыбкой, пока, однако, смотрел он все еще напряженно, пусть и без признаков раздражительности.       Джанин обмерла в его руках. Как-то... «Что-то не так», подумала она. И с ним, и со всем... этим. Слишком уж настойчиво он удерживал ее рядом с собой – или нет? Он всего-то не дал ей разбить колени об асфальт – само собой, но… Та его вспышка злости из-за того, что она случайно зацепила его машину, когда он вообще-то сам был в этом виноват, поведя ее за собой таким образом, – немного озадачила ее.       – Извини… – млея в неоднозначности чувств, выдохнула Джанин.       Взгляд Джона враз расслабился под сдвинувшимися ввысь бровями.       – Оу, я напугал тебя, солнышко? – он подлинно удивился этому, и это, должно быть, действительно было так – сейчас он чертовски ее напугал. – О нет, это ты извини меня. – Он неторопливо прильнул к ней и смял в ладонях ягодицы, впившись ногтями, и Джанин встала на носочки, обескураженно замычав. Она была бы очень благодарна, если бы он не прикладывал столько силы, а так – внеочередной болевой импульс, исказивший ее разум, – или... уже не только лишь таковой? – Нам надо кое с чем разобраться, да. А то ты-ы, пха-х, так течешь, – сыто промурлыкал Джон.       Говоря по совести, Джанин никогда не думала, что ей подойдет что-то вот такое – страсть, настолько близко граничащая с грубостью, что эти понятия то и дело перетекали одно в другое. Шею до сих пор пощипывало после того укуса, но боль была такой, как бы это… интимной?.. Она толком и не вникла в суть слов Джона, не сумев соотнести их смысл за пламенным бураном обуявших чувств, как он уже юркнул рукой ей под шорты снизу и ущипнул бедро с внутренней стороны, теперь не оставив в ощущениях никакой двоякости: Джанин вскрикнула от изломившей напополам боли, попыталась интуитивно согнуться, отскочить от ее источника, но Джон – дернул ее за волосы вниз, тем дав пищу новой эмоциональной встряске. Она застонала горлом, запрокинув подбородок, обнажив шею, мгновенно вспомнила о том, что он делал с этой частью ее тела только что, когда мышцы там заныли и воспламенилось жжение (он точно повредил зубами кожу…), и закрутилась в протесте, поверив и запаниковав в этой вере, что он укусит ее прямо так – в глотку, как зверь. В прочих находящих ощущениях у нее не было времени представить, каково это будет, но наверняка… чересчур – для простых грубостей.       – О...отпусти!..       – Ты так мило умоляешь. – Вопреки слезной просьбе – Джон потянул ее в сторону, и она качнулась туда же, кое-как переставляя ноги и держась за его руку на себе. – Поумоляй меня еще.       Но она могла предложить ему только свой изумленный выдох.       То, что он говорил, и то, что делал, что говорил тогда и сейчас, делал сейчас – и минутой ранее – все это вступало друг с другом в бесконечный конфликт. Джанин уже почувствовала себя сумасшедшей. Джон почти принуждал ее – но он и умело поддерживал впечатление, что это все – лишь часть прелюдии и он не причинит ей дискомфорта большего, чем это будет для нее допустимым.       Он подвел ее к задней двери машины, открыл ту и затолкал внутрь. Она упала на четвереньки, налетев на сиденье под собой, замешкавшись от непонимания – как оно оказалось под ней настолько быстро, и бессознательно поползла к дальней двери, тут же развернувшись и сев, чтобы увидеть, как Джон залезал прямо за ней. От созерцания этого, от почти насильно заполняющего ее понимания… реальности того, что происходило с ней (на что она… почему-то пошла), ее сердце охватило какое-то странное беспокойное волнение – и она остолбенела, словно вырезанная в дереве, в этой запинке распробовав на дне эмоций нечто еще более неясное – но ровно настолько же сильное и всепоглощающее.       Пока она тупо смотрела на него, раз за разом прокручивая в по-прежнему нетрезвой голове путанные бессодержательные мысли о том, что «это Джон… это он… но… я… это правда он?..», Джон, проигнорировав ее присутствие, пролез между передними сиденьями и вскоре толкнул водительское вперед. Затем, когда Джанин уже подумала, что сейчас он обернется к ней, он подлез ко второму сиденью – и поступил с ним аналогичным образом.       И вот уже теперь…       Он был с ней.       – Сними ботинки, быстрее, – он не наседал, но его голос показался ей угрожающе требовательным, поэтому она занялась своими кроссовками прежде, чем вообще заметила какое-то движение за собой.       Ее потряхивало в искушении, в страхе, в их диком гибриде, так что она даже не стала задействовать дрожащие руки. Кажется, никогда в жизни еще ее так не трясло. Она кое-как стащила кроссовки, поддевая носками за пятки, и они попадали вниз, под сиденья, пока Джон в это время снимал с себя куртку.       И после не осталось ничего, что могло бы его отвлечь, и он поймал ее, растерянно вдохнувшую звук ошеломления, за бедра и стащил ниже на сиденье, так, что теперь она затылком упиралась в дверь. Это было не самое удобное положение для шеи, но он не заставил ее мириться с этим долго – еще ближе подтащив к себе. Даже несмотря на то, что Джон отодвинул оба сиденья, в машине было относительно тесно, к тому же темнее, чем на улице, да и происходило все слишком стремительно для Джанин, которая разве что запоздало ахала, но не успевала отвечать ни в каком виде на его действия, что он обрушал на нее одно за другим: он просунул ладони под ее ягодицы, приподнял и тут же отпустил, свободнее расположив ее тело, а следом сдавил ноги под коленками и вскинул вверх, из-за чего обе голени Джанин в следующее мгновение упали на его плечо, правда – правая почти сразу же сорвалась. Она едва подтянула бесполезно повисшее в воздухе колено обратно к животу – как Джон за раз подгреб пальцами резинки ее шортов и трусов и стянул все на бедра.       ...Холод тут же прошмыгнул между ног Джанин, коснулся влаги там, внизу... Она сжалась насколько только позволяла поза – стараясь отодвинуться от Джона так, чтобы... ну… не открыть ему излишне вид на себя, – от ужалившего смущения и чистейшего проявления ужаса, от которого поплыло в глазах. Ей стало страшно на обрывках предположений того, что Джон будет делать в дальнейшем. Какой-то он совсем... неуступчивый? Она в самом деле совсем – совсем не знала его. Что произойдет, когда он окажется в ней? Это ведь случится вот-вот. Как только он сорвет одежду окончательно – уже некуда будет деваться.       Конечно же, завершившись, выйдя на неожиданный вывод даже слишком... неожиданно – эти мысли затмили всякие сомнения и не отразили в Джанин ничего – кроме сильнейшей вспышки умопомрачения, что замедляло ее реакции и пьянило по-новой – только оставляя переживать все чувства, умноженные и припечатанные, наяву.       С какой-то стороны, эта его торопливость правда льстила... Неужели он так ее хотел?       Поток искалеченных возбуждением, алкоголем и паникой мыслей прервался, когда Джон дернул ее шорты и белье дальше – прочь, до колен, и, выпутав из стоп, выбросил вниз, к ее кроссовкам. Джанин стерпела массивный удар стыда поддых – все ее переживания стянулись к однозначному определению и на уровне, схожим со звериными инстинктами, призвали к конкретным действиям. Ей было уже наплевать, какую картину она откроет перед Джоном своей возней: она была голой – и она не могла этого вынести; ее рассудок обнищал. Джанин неосознанно уперлась руками в сиденье и потащила себя от него, но внезапно обнаружила, что у нее не было сил: плечо, за которое Джон тряхнул ее, оказывается, все еще болело, а сама она была несносимо тяжелой для себя же, потерянной, такой незнакомой, непонятной, будто она – уже не она, не Джанин, и руки ее – больше не принадлежали ей – и все оставшееся тело. Ясная животная паника настигла ее и разворотила безжалостно в челюстях. Джанин подошла, вероятно, к истерике, смотря, боясь смотреть – но в принципе ничего в контузии чувств не видя, как Джон раздвинул ее ноги, подмяв одну коленом, а другую защемив между спинкой сиденья и собой. Она была слишком открыта – и она н и ч е г о существенного больше не могла сделать с этим, умирая в бесчинстве немых эмоций, призванных этим впечатлением.       …А она еще и подняла взгляд на лицо Джона, обманутая его промедлением.       Он смотрел на нее. Как давно он?!..       И он безобразно улыбался ей.       Джанин невольно вспомнила Дерека – его образ, может, из соображений психологической защиты, нарисовался в памяти сам собой. Дерек никогда не позволял себе такого отношения к ней в постели, хотя их секс и был страстным, пожалуй, но он все же заботился о ее ощущениях не меньше, чем о своих, и уж точно не наслаждался так стыдом, который она испытывала, да еще и с таким нескрываемым уничижением в выражении.       Неужели она все еще его любила?..       А Джон… он обращался с ней – как с мясом.       – Пе-перестань! – воскликнула Джанин, задергав обездвиженными ногами, тщетно пробуя перевернуться, но взамен находя лишь больше причин для набирающей обороты паники. Это было невыносимо. Она не могла пошевелиться, и мир вокруг нее последовательно обрушался, неважный более ничем, кроме того, что происходило здесь. Она уставилась на Джона и не могла уже отвести взгляд, жаждая встретить понимание, в то время как его глаза, никак не изменившиеся, только подпитывали нарастающий в ней и вокруг нее ужас.       – Что такое, gatita, тебе не нравится? – удивительно, как он еще находил уместным прибегать к подобному трепетно-заботливому тону и вопросу вообще после того, как искусал и исщипал ее всю, как... С чего он в принципе взял, что ей нравится грубый секс?! Несомненно, она хотела этого в баре, но поведение Джона, честно говоря, приобретало все больше тревожных черт после того, как они ушли оттуда.       Однако…       – Не надо… – однако все же неуверенно произнесла она. Его голос… Он… А она… Она попробовала успокоиться. Может… ей стоило дать ему шанс? Возможно, это Дерек был чересчур нежным? А возможно, Джон и правда мудак с не совсем здоровыми наклонностями, во всяком случае – это тоже опыт, верно? Они потрахаются сейчас – и разбегутся восвояси. Общаться с ним было, конечно, крайне увлекательно, но это все – веский повод не встречаться снова, даже если без поправки на секс. Какой-то он диковатый, что ли... Джанин не хранила в себе предрассудки насчет внешности и вообще, но черт возьми, та его странная татуировка на костяшках с ее спорным значением, сколотые зубы, шрам на брови, несколько возмутительная непоколебимость характера, странные глаза и всякие прочие странности до кучи – это все не заостряло так ее внимание на себе и не требовало шибкого анализа, покуда Джон оставался для нее всего лишь случайным собеседником в баре. Но сейчас, после всего, что уже между ними было, эти отдельные штрихи сложились в цельный набросок – и окрасил этот набросок определенным цветом нынешний Джон, с которым осталась Джанин наедине, не то что без посторонних людей, а в целом – в максимальном отдалении от всего мира за пределами этой машины.       Мог ли Джон быть… эм, опасным?.. В том смысле, что… хотя бы просто в некотором роде антисоциальным? Джанин передернуло. Ну какого хрена она попала в такую ситуацию, а… Ее отталкивали люди, что тем или иным образом попирали общепринятые законы, устои, правила; да вообще мораль. Потому что она сама – была слишком законопослушным человеком.       – Но почему? – если судить по эмоции на лице и плотоядному восхищению, заложенному в вопросе, – он все равно будет продолжать то, что начал.       Джанин не ответила. Ей по ряду причин не хотелось развивать эту беседу. В первую очередь – ну… да, они зашли слишком далеко и вряд ли он теперь уже, разложив ее такую под собой, ее просто отпустит, поэтому… пусть продолжает, наверное?.. Черт его знает!       О Господи, она что… стеснялась сказать то самое гребаное «нет»?       Но он же... хотел ее... он... они уже... Как она могла прервать это?..       Джон навис над ней, опустив ладонь совсем рядом с грудью. Рубашка Джанин натянулась под его весом. Опершись на руку, он еще теснее прижал обе ее ноги, и она вздрогнула от боли конкретно в правой, задавленной его коленом.       – Ай-й-й-й!!!       – А-а-а-а-а-а-а, gatita, – он сказал это так кокетливо-озорно, не двинувшись назад ни на дюйм, – ты мне подыгрываешь?       – Что?-       Он вставил в нее пальцы до упора и надавил большим на лобок, тиская в ладони промежность и одновременно выглаживая ее изнутри. Джанин безнадежно дернула коленками, наткнувшись сразу же на былую скованность, и сгинула в горячем пламени своей беспомощности, видя его свечение по ту сторону век. Она сдержала первый стон, выдав его сдавленным писком, но не поспела за вторым – и всеми остальными звуками, что срывались с ее губ в пропасть безумия, к которому она была близка как никогда. Она слышала хлюпанье, которым обозначало тело не иначе как свое предательство. Оно было бесполезно перед намерениями Джона. Оно только и могло – что хотеть его.       Джон двигал рукой и, быть может, говорил что-то еще, пока на Джанин накатывали разрушительными валами чувства унижения и наслаждения, одно из которых в конечном итоге обязано было ее убить; отключить ее разум, чтобы она просто не сошла с ума. Она завела руки над собой, пытаясь найти нечто, за что можно было бы ухватиться, чтобы стравить хоть на что-то то неистовое желание, что в ней заряжалось, или по крайней мере вытянуть себя из оглушающей бездонности его пучины.       Он вытащил пальцы из нее – и ее испугала неизвестность, что последовала за этим, поэтому она все-таки открыла глаза. Она посмотрела на Джона… что начал вдруг с откровенной медлительностью расстегивать свои джинсы: выудил ремень из шлевки, расправился с пряжкой, пока он, наконец, не повис без цели… Нестерпимо было то, как он продолжал смотреть в лицо Джанин, а еще более невозможными были его слова сразу после того, как она отвернулась:       – Нет, верни. Иначе я перестану.       Это известие проняло ее до самой души, будто было тем, свершения чего она не хотела ни за что на свете.       Она возобновила взгляд, но не столько следуя напрямую указу, а, скорее, желая понять по его лицу – он не шутил? Он правда может так легко все это прекратить? То есть – у них все еще все под контролем?       И неужели она действительно была против того, чтобы он останавливался?       Воспаленное любопытство в ней взяло верх над стыдом (на самом деле она не могла уже больше выносить его вездесущее внимание на себе) – и Джанин обратилась глазами туда, где шевелилась рука Джона. На удивление, она не почувствовала ничего, что выбивалось бы из паноптикума тех чувств, что уже и так завывали в ней, – вероятно, это все просто-напросто вызрело до той точки, где называлось шоком. Она не знала, но она и правда оцепенела, пока по некоему неосязаемому пласту ее сознания раскатывалось тонким, но прочным слоем понимание того, что сейчас произойдет.       Джон уже расправился с пуговицей и расстегнул молнию, с трудом стянул на себе джинсы вниз, чтобы они обнажили пах. Одной рукой и не глядя – она была уверена, он не прекращал следить за ней, – ему явно сложнее было с этим справиться.       – Очень хочешь посмотреть? – Джанин услышала его голос таким, каким он должен был быть в ухмылке. Она вытерпела еще один рывок задетого сердца за ребрами, что спугнуло прочь ее душу, затрепетавшую теперь, вероятно, в ногах: она ощутила характерное, призванное давлением покалывание, изрешечивающее конечности тысячами игл. Она вновь попыталась поправить позу – и у нее и в этот раз ничего не вышло. Ей не выбраться из-под Джона, пока он сам этого не захочет. У нее не было выбора – она ждала; того, на что опять не сможет повлиять. И лучше уж она все это время будет смотреть туда, на его руку, чем рискнет вступить в новое, заранее обреченное на провал, противостояние с его переполненным самодовольством взглядом.       Он покончил с джинсами – и его стоячий член дрогнул под этим действием, упруго натянув черную ткань боксеров.       Джанин не заметила, как задышала чаще. Быть может, она не дышала какое-то время до этого, и… Господи! Она будто первый раз в жизни должна была увидеть член!       Интересно, как это было…       «Да плевать на Дерека!» – сразу же оборвала она едва давшие ростки мысли.       Джон не сразу нащупал резинку, безуспешно пытаясь поддеть ее пальцами, – пару раз те соскальзывали, и она шлепала ему по коже, покрытой черными волосами. Джанин на мгновение показалось, что это он делал специально – раззадоривал ее, играл, издевался… Если это было так – у него получилось добиться результатов: каждый раз, когда, думалось, вот-вот – и… Джанин переносила мини-инсульт. Она внезапно поняла, что никак не могла синхронизировать в своей голове этого Джона – и того, которого повстречала в баре. Они были такими разными в ее памяти – хотя являли собой одного и того же человека, конечно же: одинаковое лицо, голос, руки… Но Джанин предположить даже не могла, чего ей стоило ожидать от Джона, что раздел ее и раздевался сам – чтобы после…       О боже!       Она просто не могла уже думать об этом!       Она сгорала от возбуждения, и продолжающий зудеть в ней страх отныне слился с ним воедино, принеся себя в жертву его огню; все эмоции закрутились и сплелись, проносясь в груди единым потоком всесожжигающей страсти.       Джанин впилась в его широкое предплечье, с некоторой стервозностью давя ногтями, намекая на свое нетерпение, подгоняя,       а затем ей стало очень плохо, дурно, просто отвратительно от тошнотворной мешанины из чувств и эмоций, как только она увидела его       темный толстый член, качнувшийся под животом,       когда он, наконец, высвободил его из трусов.       И она уставилась на НЕГО, уже не обнаружив занемевших под весом Джона ног, но не он теперь, казалось, а одно вожделение – давило на нее сверху, пролившись в животе сладкой тяжестью. Ей хотелось отодвинуться от него – и придвинуться еще ближе, прямо – НА. НЕГО. Она едва вильнула тазом… и вмиг осеклась в неожиданной куцей свободе, когда Джон приподнялся, выпуская ее ногу из-под себя, и толкнул ту с сиденья, после чего его собственное колено угодило следом – и подошва ботинка скрипнула песком где-то там, когда он уперся в пол. Джанин вздохнула от ощущения живительной крови, потекшей в конечность, и не придала особого значения тому, как он уже устроил ее сброшенное бедро на своем, мощно впившись пальцами, а вторую ее ногу, наоборот, теперь подмял под себя: ту едва разъело судорогой, когда она быстро снова начала затекать, к тому же он неосторожно царапал там кожу ребристостью подошвы, пока ерзал, и-       Джон подкинул ее бедро и тем самым придвинулся под него максимально близко, потянув Джанин на себя. Его член прижался к ней стволом, соскользнув с половых губ, она смотрела туда – и не осознавала этого чувства в неразберихе ощущений, а затем рука, за которую она держалась, уже явно напряглась – передав и ей это напряжение, как только он перенес на нее весь вес своего тела, чтобы-       Он чуть отдалился и, обхватив член под головкой, направил себя в нее!.. И он протиснулся в нее!- А после он подхватил ее под бедро!..       И он вошел глубоко в ее лоно, вжавшись в пах своим и тут же двинувшись вверх.       Джанин вскрикнула, потому что это было-       Чувство заполненности им было сладостно-тягучим, особенно когда он двигался внутри, растягивая ее, причиняя нечто, схожее с нанесением, она уверена, ножевого ранения – только на эротический лад... Она была влажная – и она подробно чувствовала его в себе, каждый толчок и то, как он, казалось бы, проталкивался все глубже, налезая, удерживая за ногу, подтаскивая на себя теснее и уже почти не оставляя себе возможности качнуть тазом назад: он бился исключительно – в нее, отдаляясь не более чем на пару дюймов, как уже возвращая ей себя всего в очередном коротком, но сокрушительном рывке.       Джанин закрыла глаза и разомкнула губы, роняя волнительные выдохи, отдавшись пленившей яркой эйфории; она замерла, словно все ее кости срослись воедино, в томительном предчувствии… оргазма? Если бы у нее остались хоть какие-то мысли о Дереке (она не могла сейчас удержать там никого, кроме Джона), она бы удивилась реакции собственного тела: ей никогда не удавалось кончить только лишь от его действий, ей приходилось ласкать себя в процессе, чтобы добиться разрядки, и это не слишком, честно говоря, ее тревожило – во всяком случае, убеждала она себя, Дерек был с ней в этот момент, так что он тоже наверняка был причастен к этому всему…       А теперь…       Что же – она определенно не прикасалась к себе. Но она знала это чувство. Это оно. Это не может быть ничем иначе. Она выгнулась и застонала – и чем громче она была, тем увереннее оно становилось, набухая и последовательно растекаясь выше, и само собой – Джон был значительно ответственен за его все укореняющуюся силу, он сокращал время между толчками, будто мог понимать, что она… О боже – он же ведь почувствует, когда она?..       Сознание Джанин унесло далеко-далеко от сути происходящего – невероятное удовольствие поглотило ее, она осела в нем и в конце концов стала им: каждая клеточка ее тела пела, приближаясь к пронзительной высокой ноте, мышцы плавно напрягались, дыхание сбивалось, из горла рвался натужный крик, а на лице выступила испарина, к нему прилил жар – следом резко прокатившийся до низа живота и уже там вкрутившийся острым объемным импульсом в нежную плоть. Джанин не собиралась сдерживаться – она закричала, когда между ног все сжалось в неторопливо-мучительной пульсации, Господи, она просила еще, она умоляла быстрее, она чувствовала, как ее мышцы прихватывали член Джона в ней, из раза в раз натыкаясь на него в ритмичных тяжелых сокращениях, пока его не прекращающиеся, но вдруг в САМЫЙ невыносимый момент замедлившиеся движения внутри жестоко, основательно разбивали их натиск, многократно увеличивая по времени и впечатлению – всю эту блаженную пытку…       Джанин судорожно, изнеможенно простонала и обмякла, абсолютно обессилившая в изнеженных эмоциях. Джон больше не менял темп – он двигался медленно, безошибочно поднимая в теле воспоминания о только-только стихнувшем оргазме – лучшем, нахуй, в ее жизни! – и она вздрагивала от любого случайного спазма, запоздало скрутившего живот.       – Джани-и-ин…       Она приоткрыла глаза, не видя ничего в размывшейся темноте – лишь отдаленное свечение своей обнаженной кожи.       – Ты такая громкая, – лукаво усмехнулся Джон. – Ну же – посмотри на меня.       Джанин легко перевела взгляд – но все в ней как-то неопределенно встрепенулось, когда она разглядела его лицо с упавшими на него волосами, замкнувшее довольной гримасой, – точно бы она могла уже от него отвыкнуть. Ей сделалось… странно, то есть… неудобно? Как только желание, получившее наконец выход, начало оседать в ней, в сознании заворочался моральный дискомфорт. Она ощутила себя ужасно – перед этим не ощутив больше тех возвышенных переживаний, что влекли ее, когда она смотрела и думала о Джоне до того, как…       Блин.       Какая же она все-таки дура.       Получила свое и уже размышляет над тем, как все быстрехонько свернуть.       И как все же сильна эта самая грязная животная потребность…       – Ты сделала это, правда? – Джон прикрыл глаза и закусил губу в улыбке, будто услаждаясь этим знанием. – Ты так сжала меня, Джанин, – она стыдливо отвела взгляд, – тебе хорошо?       – Да, – нехотя ответила Джанин. Это была правда, ей не сложно признаться в этом, однако что действительно она не могла уже выдержать – так это внезапно Джона, как все еще в себе – так и просто рядом, тем более разговаривающего с ней – с такой приторностью, слащавостью в голосе.       Это была ошибка… Нет – не их встреча! Наверное…       Да нет же – Джанин была безмерно рада Джону в баре, но только лишь тому Джону, с которым у них, раз уж на то пошло, должно было случиться несколько встреч в дальнейшем – прежде чем они хотя бы поцелуются, чего говорить о… вот таком. Они явно слишком поторопились со всем этим. Джанин его – не знала, и это осознание отчетливо зазудело на подкорке именно в этот момент; не знала – и… хотела ли узнавать вообще? Джон, конечно, неплох собой, но… а вот нос его ей, кажется, не очень нравился – с такой выразительной горбинкой; и борода эта колючая; да и мужчины в теле ее никогда не привлекали; к тому же столь немолодого возраста… блин. Почему изначально это все не казалось ей таким важным? В груди поселилась горечь… Джанин не ориентировалась в этих непрошенных противоречивых чувствах, охвативших ее сейчас, но была чуточку знакома с их неуловимым принципом, потому что подобное происходило и с ее отношением к Дереку: в какой-то спонтанный промежуток времени из обожаемого и единственного во всем мире – он превращался в гадкого и мерзкого для нее; кстати, бывало, как раз после их секса – и включительно ее оргазма, за которым порой вместо благодарной любви к нему – на нее пасмурной тучей надвигалась болезненная дисфория. Было ли дело в ослабшем в крови влиянии алкоголя, заново вспомнившемся подозрении о том, что после секса Джон сам не захочет продолжать их общение, ведь это – все, что ему было от нее нужно, ведь он использовал ее, как какую-то шлюху, в том, что он вообще был, ну, не тем человеком, или просто-напросто в обычном послеоргазменном стыде, которым тело по ошибке отреагировало на всплеск каких-нибудь гормонов и после усмирения которого все вновь будет как прежде – да черт знает…       – Это хорошо. Я рад. Джанин, – он делал странные паузы между словами, словно говоря через усилие, желая на самом деле сказать нечто иное, излишне акцентируя внимание на каждом, – поразительным образом изреченными с неодинаковыми интонациями: поощрительная, восхищенная и… никак не трактуемая – но прибившая ее имя – будто гвоздем. – Теперь очередь папы да? – ей очень не нравился его разноголосый нестройный тон: какой-то… навевал мысли о чем-то искусственном.       Эм!!!       Как он… что он сказал?..       «И что я должна ответить на это…», с толикой тревоги подумала Джанин. Вероятно, она просто вымоталась психически. Она частенько замыкалась в себе, когда не справлялась с ходом непрерывного сюжета жизни, и тогда общение даже с близкими людьми, даже с Лорой – приходилось ей в тягость. «Перестань… Он не виноват, что я такая шизанутая. Господи… Расслабься – это Джон, помнишь, Джанин? Тот самый горячий мужик из бара, с которого ты так текла. Не будем с ним встречаться больше – но только не обламывай ты его так, а. Ну потерпи».       Что-то далекое в подсознании подсказывало ей, что у нее и не было другого варианта.       – Потерпи немного, ладно? – он сказал это синхронно с тем – как она произнесла то же самое в своей голове – как?! Он понял все по ее лицу?! Но… Шокированная ситуацией, Джанин даже не попыталась отойти дальше от этой идеи, отыскать другой смысл его слов – ведь он очевидно не мог читать мысли, люди так не умеют, он должен был иметь в виду что-то свое, – и в том же замешательстве она не сильно удивилась тому, как       Джон спихнул с себя ее руку – и прижал ту, взяв за запястье, к сиденью. Точно так же он поступил и со второй. Он навис над ней и принялся наращивать амплитуду толчков, двигаясь уже на всю длину, и Джанин, почувствовав, как снова креп он в ней – и на ней, до боли сдавливая руки, двинула локтем на пробу: и… ничего; она не могла вырваться. На этот раз ощущение беспомощности, обездвиженности было далеко от чего-то приятного – она все еще не против того, чтобы Джон продолжал – хотя она и не очень-то этого хотела, если честно, но безустанно себе напоминала, как несправедливо будет все так стремительно прекращать, – однако она точно была против того, чтобы он удерживал ее с подобной жесткостью. Зачем?..       …И тут она с ошеломляющей четкостью вспомнила – каким он был на улице.       Когда кусал ее; щипал; сжимал и тискал, не соизмеряя силы.       «Он сделает это так, как он хочет», с пока еще неразборчивым испугом подумала Джанин, «то есть грубо. И…»       «Ах! То есть!- Он правда просил меня потерпеть?!»       Он так раздавил ее запястья, что она не могла разогнуть пальцы. Кисти начали холодеть… Возможно, она оттого не заметила, как он увесистее навалился на нее, – но она почувствовала другое – как ни за что бы того ни хотела: от лобка до желудка, словно тот взаправду ударили кулаком снизу – именно так хлестнуло Джанин изнутри страшной, тупой, рассеянной болью, когда Джон втолкнулся в нее, выбрав ее немеющие руки опорой.       Она взвизгнула: «Больно-больно!!!» – и еще раз дернулась – безрезультатно. Она попробовала по крайней мере оттолкнуть его ногой, которую единственную не держало его тело, но от этого тоже было мало толку: поза исключала возможность сделать что-то кроме того, чтобы ударить его пяткой по спине или еще слабее – коленом по боку, Джанин так или иначе не успевала собраться даже ради таких выпадов: Джон резко нарастил темп и обрывал всякое ее едва задуманное действие, он врезался в нее с таким остервенением, что ее, несмотря на зафиксированные на месте руки, оттаскивало назад – к двери машины, в которую она очень скоро врезалась макушкой, одновременно закричав:       – МНЕ БОЛЬНО!!!       И это было действительно очень больно. Джанин давилась криком, сгорала в нашедшей со слезами истерике и ощущении того, как нарывает что-то внутри, куда он с силой вбивался, задевая какую-то точку, что отвечала оседанием чрезвычайного распирающего чувства – будто на животе лежал камень, на который надавливали сверху. Она стиснула его бедрами, но это вообще ни на что не повлияло; она требовала его остановиться – но он был между ее ног что гранитное изваяние – и его казалось нереальным выдавить, нереальным предпринять самой хотя бы что-то в злополучном сближении их тел: Джон входил в нее быстро, с оттяжкой, отбивая не только все внутри, а еще и снаружи – кожу, мышцы, сами кости, ему же ведь и самому должно было быть больно от этого, а он!-       Джанин не знала, от боли ли залихорадило его тело, с которого на нее повалил жар (или это загорелось в бесплодных потугах и муках ее собственное тело?), однако это все в любом случае потеряло смысл, как только она в череде своих вскриков и плача услышала – как он застонал.       Ей ни капли не полегчало, когда он отпустил ее руки, с тех пор, как начался этот ад, – вообще ничего не сулило спасительного облегчения: ее голова билась и терлась о дверь, ее живот разрывало, а высохшая смазка превращала каждую фрикцию – в истязание. Джанин стало трудно дышать, когда Джон упал на нее и теперь вцепился в волосы – он просунул ладонь между дверью и ее головой – и прижал ту к себе. Он был чертовски здоровым и тяжелым, как медведь, но по крайней мере это чуть отдалило его от нее снизу – и сам он замедлился, после чего она наконец-то смогла открыть глаза, пылающие оттого, как сильно она зажмуривалась в попытке вытерпеть этот кошмар, даже не запечатлевшийся в ее памяти из-за своего разрушительного влияния.       Она снова ощущала лишь то, как он мягко шевелился в липкой тесноте ее лона – раздвигая плоть, сминая, натирая, опускаясь грузными, взмокшими бедрами; его вес приносил с собой боль, он будто начинял ею ее чрево, как плотоядным паразитом, что отныне навсегда останется в ней. Он сопел, потел и вздрагивал, елозя волосами по ее лицу, стискивая в ненавистном, душном объятии. Невозможность издать хоть какой-то звук, полноценно дышать – травила Джанин паникой. Ее рот и нос были зажаты его плечом, но руки… Он же ведь больше их не держал! Она в ту же секунду кое-как выпростала их из-под него и кинулась сталкивать прочь, однако он был просто чудовищно неподъемным. Понимание, что она ничего не могла сделать в подобной ситуации, выкорчевывало сердце у нее из груди.       Вдруг по салону прокатился пронзительный, моментально оглушивший ее звук, прерывистое гудение, которому вскоре начали вторить пульсации крови в ее голове; она не сразу признала в этом звуке – телефонные гудки.       На самом деле она более-менее оправилась разумом, когда Джон поднялся с нее, разве что она была уже не так рада вернувшейся свободе: казалось, теперь ее телу было больше места, чтобы гореть и болеть.       И это действительно был телефон. Джанин увидела его в руках Джона, что, пытаясь отдышаться, щурился в светящийся экран, продолжая нависать над ней, но почти замерев между бедер.       – Ебаный же блютуз, – сказал он так… просто, едва лишь омрачившись интонацией в затрудненном дыхании, то есть... будто то, что произошло только что, что он сделал с Джанин, – не было для него поводом для хоть какого-то беспокойства, – тока подойди с ним к машине.       Джанин боялась пошевелиться – она хотела бы, чтобы Джон волшебным образом про нее забыл, но сейчас она как минимум не желала притягивать его внимание к себе. Она уставилась туда, где... она не могла смотреть. Там, в полумраке салона, под его животом, в паху, из поросли темных волос – проглядывался кусочек кожи, сразу пропадающий – в ее волосах в том месте. Он все еще был внутри нее. Он был в ней. Она смотрела сквозь пелену слез и не могла поверить – что это правда; все, что происходило все это время, все ее чувства, эмоции, дикая невыносимая боль – одна сплошная неотвратная правда. Он сделал это с ней, он делает – и будет... Она сжала мышцы, напрягла ягодицы в надежде избавиться от него там, отодвинуться, но она оставалась на месте невзирая на все старания, как и его член – оставался погруженным в нее наполовину. Она... хотела этого? Хоть когда-то?.. Это правда должно было случиться?..       Осознание... очень медленно приоткрывало перед ней свою дверь.       Они в машине. Одни. Она – под ним. Ей некуда бежать. Он делает с ней то – что хочет. Ему плевать, что это подразумевает под собой причинение ей боли.       Неожиданно Джон, от которого она была без ума, стал таким безвозвратно отвратительным.       Как так вышло?! Почему она пошла с ним?! Нет – этого не должно было произойти! Она!.. Она… не для таких, как он. Он старый; толстый; грубый; он использует ее, как вещь.       «НЕТ!!!» – зажглось в сознании неоновым табло.       – НЕ!- – ее душераздирающий вопль затопил запертое пространство салона на манер буйной реки, прорвавшей плотину, однако Джон ее – непозволительно просто заткнул: та рука, которой он упирался в сиденье, перескочила на ее лицо, но соскользнула, в результате чего он едва не свалился вниз, удержавшись благодаря другой руке, в которой больше не было телефона: тот с грохотом улетел на пол, теперь освещая полоток машины, не переставая заунывно гудеть в ее динамиках.       Джон жестом наказал ей молчать, прижавшись губами к ее губам, подложив палец между.       Свет горящего экрана телефона выхватил часть его лица из тьмы.       – Тише, солнце, – прошептал он жарко, – мы с тобой заигрались, правда, – после этих слов она ощутила его неспешное движение вперед-назад в себе, – пусть это будет нашим секретом, а-ага? Это очень сближает. – Он сполз с нее вбок, подобрав телефон, и вновь приподнялся, отжавшись одной рукой, – и внезапно взмолился, скорчив напряженно-жалостливую гримасу, выдав почти без запинки несмотря на еще не выровнявшееся дыхание: – Серьезно, пожалуйста, gatita, только не кричи, ладно? Только не сейчас, это правда очень важный звонок, не подставляй меня, прошу тебя. – Он еще ненадолго задержал на ней взгляд, будто проверяя, точно ли она его поняла, и лишь затем ткнул в экран.       Когда гудки смолкли, Джанин, разумеется, тотчас заорала.       …Но он зажал ей рот – едва вырвавшийся из легких воздух оформился в какой-то звук.       И на этот раз он прекрасно сохранял равновесие. Она почувствовала весь свой череп, раздавливаемый его рукой, благо он быстро убрал ее, но       опустился к ней опять сам, весь, целиком, держа вес на предплечьях, – и от следующего мощного, размашистого толчка, которым он не иначе как наказал ее, у нее на пару секунд почернело в глазах.       – Подловил, глупышка, – шутливо захихикал Джон.       Джанин звонко, но обрывисто вскрикнула, подавившись слюной. Сердце едва не лопнуло, пресыщенное кровью… Он нашарил ухо в копне ее волос, зарывшись, как собака, и прикусив – не менее болезненно, чем могли бы животные зубы, и совершил еще два идентичных толчка, последовательно утопивших ее в нечеловеческой боли, рвя ухо вверх за собой, чего она почти не ощутила в полубеспамятстве, она…       Она уже просто не могла закричать; у нее не было сил и никакого желания напрягать мышцы.       Весь имеющийся у нее потенциал упирался в осторожные выдохи, к которым она подходила как к краю обрыва: примиряясь с риском оступиться и упасть в пропасть.       – Мы тут не одни, Би! – заорал Джон ей в лицо – над ее ухом, пульсирующим в приливающей крови.       Белый шум в голове Джанин взрезал посторонний голос – очень громкий, раздавшийся отовсюду сразу:       – КАКОВА ХУЯ ТЫ ТАМ ДЕЛАЕШЬ?!       – О-о нет, gatita, ты совсем плоха, – прошептал Джон, нависая над ней и трогая щеку – так, будто хотел проверить температуру. Он то еле двигался в ней, то совсем останавливался, но даже незначительное проникновение оборачивалось пыткой. Его живот давил прямо в ее. Ее тошнило. – Такого больше не повторится, обещаю тебе. Ну-у же, Джанин. Смотри на меня. – Он продолжал щупать ее лицо, попытался растормошить, в то время как Джанин вообще застыла – дыша через раз. У нее иссякало что-то в груди синхронно с нарастанием удушья – и нет, она ни в жизнь не посмотрит на него. Ее взгляд переманило ему за плечо, где значилась сплошным пятном бежевая обивка сиденья, и она ушла полностью в себя, хотя и мыслей – тех тоже не было. Джон фыркнул капризно: – Gatita, перестань. Давай, – и похлопал ее по щеке, – просыпайся, попугайчик.       – АЛЛО!       – Я сказал: мы тут не одни! – Джон рыкнул куда-то вбок, словно ожидая обнаружить там незримого собеседника, – не раздраженно, а, скорее, настаивая на том, чтобы его услышали. Его ладонь не прекращала машинально «ласкать» кожу Джанин.       Голос недолго помолчал.       – ВСЕ В ПОРЯДКЕ?       – Более чем.       – ТОГДА ПОЧЕМУ ТЫ ЕЩЕ НЕ ЗДЕСЬ?       – Я… – он вернулся к Джанин своими черными бездушными глазами, угнетающими волю даже сквозь прострацию, – думаю я влюбился, Би.       – ЧТО?! – взвизгнул голос.       – Так вышло, – Джон совсем беззлобно усмехнулся, – ты ведь меня не любишь...       – А-А. НУ ЯСНО, – в сдержанном возмущении отозвался голос. – ТАК И ЧТО ТЫ СЕЙЧАС ДЕЛАЕШЬ? – переспросил он с наигранно-будничной интонацией.       – Люблю Джанин. – Джон склонил вниз голову, будто пытаясь спрятать лицо. Джанин засекла это движение краем зрения, пережив едкий укол испуга, вздрогнув всем телом: она на мгновение поверила, что он сейчас снова рухнет на нее – и тогда обязательно произойдет что-то – гораздо страшнее всего уже произошедшего.       Однако он действительно просто двинул головой в усмешке, а его руки по-прежнему держали его над ней, поэтому куда бы Джанин ни обратила лицо, не желая ни видеть, ни слышать, – она ощущала его присутствие, когда они сильнее проминали сиденье, тепло и запах, исходящие от них.       Он был везде.       Голос издал неопределенный звук.       – НУ ПОЧЕМУ ТЫ ПОСТОЯННО ЭТО ДЕЛАЕШЬ?!       – Она такая милая, Би. Она тебе понравится.       – ВЕЗИ ЕЕ СЮДА.       …И Джанин очнулась. Та передышка, которую Джон ей дал, планируя то или нет, помогла ей чуть прийти в себя, и она невольно вернулась сознанием обратно в реальность, прекрасно сопоставив смысл услышанных слов.       И слова эти были ужасны. Они причинили боль бо́льшую, чем Джон, возможно, потому что ранили не физически, а нанесли незримый, безжалостный удар по рассудку. От них нельзя было закрыться – как и от Джона, сопротивляться которому, приняла горестную данность Джанин, бессмысленно, а это значит –       он сделает то, о чем они просили.       Джанин ощутила прилив сил в адреналине. Она резко, слишком резко для того, чтобы разум сумел совладать с новым знанием, поняла – в какую ситуацию угодила.       Ее.       Хотят.       Похитить.       Она вскинулась и завизжала, обретя смутную надежду, когда Джон следом подскочил с нее. Она забила-затолкала его руками, натыкаясь – на его руки, что ловчились ее поймать, отбиваясь от них, будто одно случайное прикосновение к его коже могло оставить на ней ожоги.       – НЕ ТРОГАЙ ЕЕ!       Джон вдавил одно ее запястье в сиденье и потянул к себе за второе.       – Ты хочешь побороться? – с пугающим задором произнес он; увлек ее руку себе под футболку, задирая до груди, – или потрогать меня? – и жутко загоготал.       Джанин и правда вцепилась в него ногтями. Ревя, она скребла по его груди настолько яростно, насколько осталось запала и позволяла хватка, и продолжала царапать и рвать все, до чего могла дотянуться, когда он почему-то ее отпустил.       Но потом он сдавил ее горло – и боль в животе вернулась из эхо себя – лично, как только он зашелся в сильных, жестких, головокружительно тяжких толчках между ее ног.       Она вдохнула истошный крик и запинала его пяткой, в панике нащупала руку на своей шее, тщетно пытаясь отодрать, пока та все плотнее смыкалась с каждым ее промахом.       – НЕ ТРОГАЙ БЛЯТЬ ЕЕ! – повторял голос, но Джанин уже плохо его слышала.       – Я трогаю ее по самые яйца, Би. – И он в очередной раз твердо врезался в нее. Джанин толком не почувствовала этого: она задыхалась. Давление в черепе росло, в легких пекло, она выпучила глаза и затаращилась, свистя горлом. Голова должна была вот-вот лопнуть, если он не сломает ей позвонки раньше. Она захрипела.       – ЛАДНО, ЛАДНО! ПОЖАЛУЙСТА, ХВАТИТ! – начал умолять голос. – ПЕРЕСТАНЬ, Я ПРОШУ ТЕБЯ!.. Ч-ЧЕРТ- НУ- НУ ЗАЧЕМ?!       Джон больше не отвечал ему. Он просто вдалбливался в ее тело – и утяжелял руку на шее.       – ТИ! ТИ! ПОЖАЛУЙСТА! БЛЯТЬ! ОНА НУЖНА НАМ! Я ПРОШУ ТЕБЯ! НУ БЛЯТЬ!       …От внезапного вдоха закружилась голова. Джанин всхрипнула, разинув рот, наконец-то заглатывая воздух. По всему телу сбежала горячая волна болезненной энергии, выжав внутренности, скрутив жгутом и обдав затем мокрым холодом. Конечности налились мертвецкой слабостью.       – Прости-прости-прости-и-и, – затараторил Джон и мягко лег на нее, – это слишком хорошо, Джанин, ты слишком-       Голос из динамиков не затыкался, что-то говоря, пока он облизывал-покусывал ее лицо, пыхтя и отдыхиваясь в унисон ее хрипам, – наваливаясь снова, снова, снова; раздавливая под собой; опять не давая вдохнуть.       – Все в порядке, Би, она в порядке…       – ПОЖАЛУЙСТА, ПЕРЕСТАНЬ!       – Я уже скоро, Би, просто-       – ОНА ЦЕЛА? – перебил голос.       – Ну конечно...       – ОНА ДОЛЖНА БЫТЬ ЦЕЛОЙ И НЕВРЕДИМОЙ, ТЫ ЖЕ ПОНИМАЕШЬ?       – Конечно...       – ТИ-И-И, – заскулил голос, – У НАС ВООБЩЕ НЕТ ВРЕМЕНИ!..       – Не хнычь, дружище. – Джон едва приподнялся грудью с нее. – Еще буквально пять минут – и мы едем.       Джанин не внимала тому, о чем они говорили, с трудом отходя от испытанного ужаса, – но не последние слова: она верно истолковала их значение – и даже представила, что за ними последует, только это вдруг не встретило в ней прежней борьбы: она дышала – и это все, что могло быть важным сейчас.       – БЫСТРЕЕ.       Раздался звук, оповестивший об окончании звонка.       – Ты слышала? – Джон очевидно обращался к ней – его тихий голос обернулся шипом, прицельно поразившим сердце: и вновь в машине остались лишь они вдвоем; лишь она – и боль, которую обещал возросший сверху вес. – Очень жаль, Джанин, мне бы хотелось еще долго наслаждаться тобой. – Он облизал ее челюсть и шею, задевая нанесенную ранее им еще на улице ранку, стиснул в ладони ягодицу, перед этим подтянув на себе ее бедро. – У тебя такая крошечная киска, тебе говорил кто-нибудь об этом? – Сжал кулак в волосах. – Скажи: ты кончила еще хотя бы раз? – Он входил увереннее, глубже, чаще, теряя по крупицам выдержку с каждой секундой, приоткрыв рот во вздохах, заводясь сильнее от собственных грязных фантазий.       Джанин напряглась всеми фибрами своего измученного тела, предвкушая новый кошмарный акт. Тошнота поднялась к горлу и стекла с колючим, разбредающимся жжением к груди – словно она проглотила еловую шишку. Она отвернулась от него; коснулась негнущимися пальцами плеч, огородившись зыбкой верой удержать подальше от себя, и безмолвно заплакала, когда… воспоминания… осознание… нежелание принимать… смиряться… Она заливисто всхлипнула, снедаемая горем, слезы лились из глаз и терялись в волосах, и так уже влажных от пота, кожа под ними прела, боль тугим обручем смыкалась вокруг черепа.       Джон громко простонал и зашипел, и ткнулся в сиденье лбом рядом с ее головой, снова зависнув бедрами; его член практически вышел из нее; рука шевельнулась в опасной близости от шеи, тем не менее – сейчас это произошло будто бы по одной лишь случайности.       – М-м-м-м-м-м-м-не могу, – взмолился он, возникнув над ее лицом. – Котенок… перестань- – размеренно погрузился в тело по основание и замолчал, закрыв глаза, зажмурившись – хрипло выдохнув через рот и после перестав дышать вообще на пару мгновений. – Перестань сжимать меня…       Джанин не имела представления, о чем он говорил: наверняка просто издевался – она не знала, не понимала, не могла затормозить летящий разум, чтобы осознать в принципе слова. Она была на пределе, внутри все мутило, боль прочно обосновалась в животе, будто являлась неотъемлемой органичной частью всех физиологических процессов, – билась в такт с кровью в венах и артериях, вздымалась вверх в скупом раздутии легких, гонимая первыми натуральными спазмами, Джанин вот-вот должно было вырвать, ко всему прочему – резко из болота всех этих омерзительных ощущений вынырнула нужда помочиться… Она подобрала в себе последние крохи усилий и едва двинула тазом, попытавшись облегчить положение разведенных, давно затекших ног. Ничего не помогало… Становилось хуже… Ее правая ягодица лежала аккурат на краю сиденья, угол зажимал мышцы, все тело ныло, задавленное, издерганное, искусанное и исщипанное, избитое, вот-вот сползет вниз… Нет… Джон не позволит этому случиться… Он держал ее крепко и надежно держался сам, упираясь ногой в пол и предплечьем в сиденье, – и елозил на ней, и трогал шею, лицо, сминая губы, залезая в глаза… Нигде… никак… не увернуться… от его противных рук… языка… зубов… Член лениво скользил в ней, волосы раздражали истерзанную слизистую, она даже почти не ощущала его тихие движения внутри – настолько там все пылало... Боже… Тошно… Хотелось умереть наконец-то… лишь бы это все уже прекратилось…       – Давай, малышка, – сказал Джон еле разборчиво в шуме разгоряченных напряженных выдохов, – попробуй сама.       Его пальцы появились снизу – сели на челюсть, добрались до губ и нажали на щеки: Джанин податливо раскрыла рот, поморщившись, когда почувствовала изнутри свои же зубы, и… в ней не осталось ни моральных, ни физических ресурсов ни на какую совершенно реакцию, поэтому она без тени сопротивления вобрала в рот собственную ладонь, пропихнутую туда Джоном, и прикусила большой палец, как только он, надавив на подбородок, вынудил ее сделать это.       Но он не останавливался.       Он давил – все сильнее, облепив лицо ладонями, тогда как позади не оставляла никаких вариантов дверь машины, в результате чего голова Джанин оказалась зажата между ними, а ее рука – зажата в ее же челюстях – как в тисках.       Джон явно активнее задвигался между ее ног, с каждым толчком заставляя интенсивнее вонзаться зубами.       Она скорчилась от самолично причиняемой себе боли, если уместно будет в этой ситуации вообще так выразиться. Рьяные инстинктивные попытки оттолкнуть его навлекали лишь больше мучений – он нажимал и нажимал на челюсть, ее руку, параллельно задвигая ту все глубже в рот. Каким-то чудом мыслительная способность все еще оставалась в строю: Джанин заревела, понимая, что еще вот-вот – и она передавит губительно все сосуды; раздробит кость; оторвет от себя кусок мяса.       Она затрепыхалась рывками в никак не переносимой более пытке, рыдая и раздирая в животной истерике ногтями Джона под собой, что вскоре убрал руки и позволил ей наконец разжать зубы в крайний момент – до того, как она повредила бы что-то себе. Ладонь вспыхнула до кончиков пальцев, а в месте укуса затрепетала под кожей кровь. Джанин тут же осмотрела руку, все же ожидая с замиранием сердца рваной раны, но различив один синюшно-алый отпечаток прикуса. Очень скоро ее взгляд неминуемо провалился дальше вперед, потому что ее внимание привлек Джон, который подорвался с нее даже прежде, чем она это засекла телом, избавившимся от его веса.       Всего на мгновение…       Потому что следом он обхватил ее колено и налег сверху, прижав к животу, скрутив в еще более дискомфортную, абсолютно беззащитную позу; неотдираемой хваткой уперся в плечо. Джанин вскрикнула раз – и не могла затем воспроизвести звука внятнее непрерывного страдальческого воя, подневольно заевшего в горле, потому что Джон внезапно сорвался на бешеный свирепый ритм – и до сих пор не являвшаяся ей в подобном виде боль – сразу же сменила вектор, сделавшись откровенно адской; она опоясала живот и поясницу и обманом распространилась на бедра. Нижнюю часть тела Джанин пробило судорогой – она чувствовала, как наливалось все внутри невыносимой тя-я-яжестью, словно огромная кровавая гематома; она чувствовала – боль, будто что-то отдельное, материальное, давила на чрево, росла, рвалась от центра, вытесняла без того скудный воздух из легких и пульсировала в унисон крови в ушах. Его толчки до упора вжали ее в дверь, шею заломило, подбородок подпер грудь, а в затылок втиралось твердое, ноги чудились точно пережатыми толстыми веревками, особенна та, которую Джон согнул и придавил под собой – какая-то кость, может, тазовая, неправильно упиралась в бедро, прищемляя сосуды.       Джанин чувствовала себя разбитой.       Переломанной по всем сочленениям.       Изжеванной в мясорубке.       Буквально гротескно скомканной грудой из мяса, костей и выжженных нервов, изрыгнутой в соленую безветренную бесконечномерную пустоту.       Тьму…       Джон впился пальцами в ее скулы и, быть может… плюнул в лицо; с нещадной силой врезался в последние разы; прижался и замер, и –       страшная резь раздалась в животе Джанин, будто внутренности разорвало петардой.       На языке расцвела горечь.       Засвисте-ло мо-рем в у шах и       за то пи ло…

чер… но… той…

гла… з…за…а…

…а…

⬛

◼️

◾

▪️

▫️

◽

◻️

О… на…

⬜

      …О на му чи тель-но медленно пришла в себя.       Сумрак неторопливо расступался перед ней, назойливый гул утекал, и первое, что она увидела после того, как, кажется, потеряла сознание на несколько секунд, был       Джон.       Сколько действительно могло пройти времени?..       – Что это… – он едва отдалился тазом, – такое было... – плавно вдвинулся обратно, – Джанин?.. – и еще раз – затем усмехнувшись: – Ты отключилась только что?.. – Скорчил растроганную гримасу, посмеиваясь. – Ты просто невероятная, gatita... Обожаю тебя!.. Это было… великолепно. Ты очень старалась для папочки да-а?.. Пхе-х – у-умница, Джанин. Отдыхай пока что…       Она его не слышала… Он звучал так, будто находился вне машины... Как бы ей хотелось этого прямо сейчас… Она с трудом проглотила ком слизи, стекший в глотку. В полубреду ей показалось, он вообще должен был обращаться к кому-то другому, но точно не к ней: она – определенно ощущала себя где-то «не здесь».       Потом он убрал с себя ее ногу, и та упала с сиденья. Он слез с нее – Господи… она не могла в это поверить – и одновременно испытала извращенную, отравленную, нарывающую гнойником радость. Это было таким облегчением – при подоспевшем осознании, что она осталась жива, – что Джанин отказывалась признавать, что слезы, продолжающие разъедать кипятком и солью щеки, – не были слезами самого что ни на есть искреннего счастья. Этой эмоции гармонично аккомпанировала обдавшая ее тело уличная прохлада, когда дверь машины открылась. Она сфокусировала взгляд, увидев первым делом свою сиреневую клетчатую рубашку, сбившуюся под грудью, после – безвольно раскинутые бедра и… Джона, что стоял снаружи. Она не видела его лица, но она знала, что это он. Он оттирал что-то со своих джинсов.       Джанин наконец-то сомкнула и подтянула к себе обе ноги, простонав от вросшей в них и поясницу скованности, – и сдавленно гаркнула, дрогнув и чуть не скатившись с сиденья, когда неожиданно ее живот прострелило болью.       – Блять, – машина качнулась под Джоном, забравшимся в салон, – не-е-не-не-не-не-не-не, блять, ну- ну что ты натворила, пизда ебливая, а?       Джанин обхватила себя руками, прислонила коленки друг к другу и дополнительно скрестила лодыжки, зажмурилась, выдавливая последнюю влагу из глаз, отвернула голову, сжалась – вся, закрывшись от него со всех сторон так, как только могла сейчас это сделать.       – О-о-о mi sol, – он огладил ее стопу в носке, помассировав слегка пальцы, – не плачь. Хватит уже, – «подбадривающе» хлопнул по бедру. – Давай – успокаивайся. Ты меня слышишь, плакса?       Она его – слышала. Он был здесь. Он остался. И все это никак не сочеталось со свободой, которую она едва успела обрести.       Слезы покатились с лица на сиденье под ней – новыми неудержимыми потоками.       Джон схватил ее за ноги и рванул к себе. Джанин даже не закричала – оборвалась болью на полузвуке и надрывно закашлялась, вновь и вновь спазмирующие мышцы выталкивали стоны из ее груди, однако завершающие свой короткий путь в глотке, распирая и обжигая в бестолковых муках. Она не могла распахнуть глаза, двинуть даже челюстью – тотальное бессилие упало на нее многотонным грузом, распластав на сиденье. Ей было уже безразлично, что Джон появился прямо над ней, нависнув черной, холодной, грозовой тучей и запечатав ртом ее рот, затолкав язык, сожрав обреченный, запертый рев. Он укусил ее за губу – и всего лишь неприятная дрожь одиноко ударила в тело, после чего Джанин как прежде обмякла, а свежая боль тут же потерялась в темном кровавом море, на дне которого она лежала и последовательно растворялась. Он сосал ее, вылизывал ее, она – оставалась такой же неподвижной под ним, опрокинутая навзничь болезнью; выдохшаяся в анабиозе эмоций; раскинувшая налитые свинцом конечности, – и периодически куда-то падала, едва осязая что-либо вокруг себя, кажется, все-таки умирая.       А затем ему, быть может, наскучило – и он сполз на ней ниже. Джанин только-только приготовилась к ласковому дыханию улицы,       когда ощутила Джона между своих бедер.       «Боже… нет… только не…»       «Отстань… Отстань… Отстань... Уйди-и…»       Она почти не шелохнулась – только если от удивления, когда почувствовала его там… как-то не так; невзначай, невесомо. Она бы приняла эти касания за действия рук, если бы кожу не припорошило щекоткой: это были не руки, это было его лицо. Впрочем – ей быстро заново стало плевать… пусть делает то, что, ебаный, нахуй, урод, хочет… он не сможет перекрыть по значимости то, что уже и так с ней сотворил, разве что-       «Не-е-е-е!..»       В душе что-то перевернулось… Оторвалось, схлопнулось. Джанин задрожала как в предсмертной конвульсии, захрипела-застонала-закричала на одной избитой ноте, боль далеко в утробе преумножилась под руководительством воспрянувших нейронов и вздула живот… Он укусил ее – с той же ненасытной, ненормальной, аморальной жаждой, как и много раз до этого. Боже… Боже… просто оставь ее уже наконец… что тебе еще от нее нужно…       А после он зализал ее ногу – все по тому же кошмарному сценарию, словно пытаясь подобрать если не кровь – так хотя бы ту боль, что принесли его зубы, не избавляя – а бесконечно смакуя, как если бы он хотел испробовать собственную жестокость на вкус.       Господи – она почувствовала его язык прямо там.       Она… надеялась, что он… Но он смог; ему это удалось – теперь осквернить ее уже едва живое существо, растоптанное им же накануне. Этому не будет конца, подсказала полупрозрачная мысль. Это будет длиться вечность. Она не умрет. Она уже – мертва. И это все – заевшая в остывшем, стагнирующем в агонии, сознании инквизиция, в которой ей предстояло вариться, вариться, вариться – невозможное количество несуществующих на потусторонней стороне бытия лет.       Он кусал, лизал, сосал – вбирая клочки лобковых волос, – и по кругу, опять, чтобы затем – еще раз. От слюны все горело, точно ошпаренное кислотой, – разодранное, стертое, набухшее в воспалении сукровицей.       Джанин обнаружила Джона в очередном незримом спрессовании воздуха над собой – и она была даже готова к руке, что так привычно сдавила щеки, насилу разжимая челюсти, но потом…       Она различила нечто, упавшее в рот, – нечто странное, какое-то… жидкое?       Никаких других предположений, к сожалению, быть не могло.       Он сплюнул в ее рот.       Гущу слюны и, очевидно, спермы.       И заткнул ладонью, когда ее тут же затошнило от мерзотнейшего привкуса, потекшего в горло.       Алкоголь из желудка начал подниматься по пищеводу ввысь, не достигнув свободы за закрытыми губами – направился в сопровождении натужных выдохов аккурат в полость носоглотки.       Джон потащил Джанин за волосы и в несколько движений выволок из салона, когда кислая сыворотка рвоты уже брызнула у нее из ноздрей. Из-за перемены положения тела, резко набрякшей головной боли – тошнота усилилась. Она упала на четвереньки, чуть не разбив нос, но стесав об асфальт ладони и коленки, – и ее вырвало обильной раскаленной струей, забрызгавшей руки и каплями отлетевшей в лицо.       Ее выворачивало наизнанку, пока в это же время в ее животе творилась невообразимая бойня.       В вакханалии чувств ей казалось, что она снова теряла сознание – разум беспорядочно мерк и зажигался, земля под ней то пропадала – то ударяла исподтишка, отбирая шаткое равновесие.       Когда пик приступа наконец-то прошел – настал черед того ужаса, что нескончаемо бродил у нее внутри; его нельзя было выблевать; он заточенным зверем кромсал и сжирал заживо ее плоть.       – …майся, ну?..       Джанин пыталась обуздать свое рваное разрозненное дыхание, подстроить под болевой ритм, чтобы хоть как-то сдюжить с пыткой, но у нее не получалось взять тело под контроль. Она определенно слышала, как Джон что-то сказал, но ей было похеру, блять, на то, что он говорил. Он понятия не имел о том – что она чувствовала сейчас; как ей было плохо. Ее не волновало его присутствие. Разумеется, она была бы другого мнения, если бы только способна была допустить, что он может обрушить на нее новую порцию насилия, однако в данный момент об этом даже не думала; за него все уже делала боль, которую он в нее поместил, будто оставив в аллегорическом виде – подлинный отпечаток своего больного разума.       Она села на ноги и согнулась, обхватив живот. Ее рубашка была сухой, она точно не ощущала раны там, на коже, и это сначала ввело ее в ступор, а затем ужаснуло, уронило сознание во тьму: значит, рана зияла под кожей, запрятанная глубоко промеж внутренностей – и ей не удастся до нее добраться, чтобы зажать ладонями.       – Джанин. – Ее едва не вырвало еще раз от его голоса. – Вставай.       – Не могу… – прошелестело у нее в ушных раковинах – словно сказанное кем-то третьим, кто мог быть сбоку от нее.       – Почему?       – Бо-лит…       – Да что ты, радость моя. У меня тоже, может, болит, не подумала об этом? – Она увидела его ботинки, когда он обошел ее и сел на корточки прямо перед ней, держа в пальцах сигарету. – Смотри, что ты сделала. – Кажется, он задрал футболку. Она не смотрела. – Это тоже. И вот. Не очень-то приятно, – заключил – и усмехнулся, – но разве ж я скулю как…       Он с вычурной демонстративностью вздохнул.       – Джанин. Я не ругаю тебя. Но ты ведешь себя как ребенок, это глупо. – Джон встал и следом сам взял ее за плечо, оторвав от живота, и потянул вверх.       – Н…не!- Не!- – сокрушенно заблеяла Джанин.       – Встава-ай. – Как только он ее отпустил – она вернулась к прежней позе подобно тугой пружине. Она не могла не заметить, что уже не только боль понуждала ее сжаться. Джон. Стоило ему до нее дотронуться – она мгновенно вспомнила все, что он делал, когда касался ее ранее; его безжалостность отзвуками дребезжащего стекла пробралась в ее сердце, оросив осколками, когда что-то в ней одномоментно с этим, по-видимому, разбилось… – Давай не будем ссориться, ладно. Я понимаю, что тебе плохо. Я тоже, бывает, могу перебрать. Но все же это не значит, что нужно светить голой жопой.       В тот же момент, когда он все-таки заставил ее подняться, Джанин почувствовала, как по ее ногам побежала теплая влага. Она бы приняла за это что угодно – кровь, сперму, даже внезапный гребаный дождь, если бы только вместе с тем не разглядела сквозь завесу боли появление специфической опустошенности, что разбухла вакуумом чуть пониже.       – Джанин-       Она…       –…ну ты издеваешься?       …обмочилась.       Ее парализовало. Она стояла, надо полагать, благодаря Джону по большей части, что поддерживал ее за локоть, сгорбленная и трясущаяся в изнурении и лихорадке, но после этого – прекратила в том числе и дышать самостоятельно. В голове промелькнула подброшенная паникой мысль – задохнись; перебори удушье и по крайней мере отключись.       – Cuánto te quiero, – произнес Джон невыразительно, без конкретного настроения; его голос ядом пропотевал прямо в мозг… Эти слова могли означать как что-то по-повседневному невзначайное – так и «сейчас я убью тебя», вспоминая о его беззаботном подходе ко всему, в равной степени. – Стой тут.       И последняя фраза вообще ничего не решила в этих подозрениях.       Джанин стояла – тут, стиснув коленки, в одних носках на сыром зернистом асфальте, потому что у нее… не было… ничего не осталось… никаких более мыслей, эмоций, (идеи сбежать, пока он не смотрит). Она заснула, впала в глухую кому с открытыми глазами, все исчезло в оторопи рассудка: она не ощущала ни времени, ни пространства, их больше не существовало относительно ее восприятия; эпизоды из прошлого не проносились у нее в памяти, там тоже было пусто, будто бы всей ее жизни, предшествовавшей этому дню, и не было на самом деле; ничего вообще не было – право первенства принадлежало исключительно боли, которая затмила время, отравила воспоминания, заменила абсолютно все сенсорные системы: Джанин чувствовала металлический привкус во рту, слышала рокот кровяного прибоя, видела горячую кровавую дымку, подернувшую глаза, ощущала кровь в голове – как она там бурлила, жгла и давила.       Она хлестнула как ножом по груди – когда Джон появился рядом с ней, обвив рукой талию,       за чем последовало прикосновение к ее промежности.       Джанин невольно отвела таз назад, проронив какой-то несвязный звук. Рука на боку не позволила ей отскочить дальше.       – Не бойся, это просто салфетка, – «благодушно» поведал Джон, – тебя же нужно вытереть?       Она больше не верила ему; ни одному его слову; за самой ласковой, умиротворенной фразой – мог притаиться буквальный удар. Казалось, само тело Джанин реагировало на его действия раньше, чем она могла это замыслить: оно вздрагивало, уклонялось, уходило с траектории рук, что, впрочем, продолжали невозмутимо свое дело. Джон обтер ее всю в схождении ног, меняя салфетки одну за другой и скидывая грязные на землю, затем пригнулся и перешел на бедра, еще ниже – смыл мочу с голеней. Взгляд уперся в его широкую спину, она слышала, как шуршал он салфетками, чувствовала, как пятнал мерзкими пальцами только-только ставшую чистой кожу – и не совсем понимала, честно говоря, что сейчас вообще происходило. В голове вспух плотным знойным облаком штиль.       – Это все или ты собираешься еще чем-то меня удивить? – с неуместной увлеченностью усмехнулся Джон и проложил длинный прохладный след от щиколотки до колена.       – Агх… У…удивить?.. – заинтригованная интонация его голоса отразила в ней срочную потребность ответить.       Он молча выпрямился, вытянув очередную салфетку из пачки, и прошелся по ее лицу: лоб, щеки, подбородок. Джанин зажмурилась и слегка отвернула голову, избегая гнусных касаний; разъеденную слезами кожу едко запекло, будто в нее втерли перец.       – Сними носки.       Хотя ей совсем не хотелось становиться еще ниже него, словно бы она верила, что он, как засадный хищник, как тигр, тут же набросится и вгрызется в затылок, – ей пришлось это сделать: в лучшем случае Джон просто будет настаивать до тех пор, пока она не послушается. Непрошенный стон выгнал воздух из ее рта, когда снова заворочался внутри напряженный, болезненный ком; ноги потеряли опору. Едва лишь нагнувшись, Джанин не выстояла – ее качнуло вперед, на него, в его поганые грубые руки, что моментально подхватили ее утомленное болью и унижением тело.       – У…у меня все кружится… – поторопилась Джанин объясниться, – и живот разрывает…       Вместо ответа или какой-либо еще поддевки – Джон подвел ее к машине. Она не противилась: боль обманом казалась гораздо страшнее и него, и всего того гипотетического, что он мог бы с ней сделать.       Он усадил ее на заднее сиденье, наказав не трогать то руками и оставив ноги снаружи, и после сам снял ее носки; скрутил в узелок, мельком огляделся и швырнул в сторону. Джанин невольно посмотрела туда же, увидев большой мусорный контейнер, что стоял вплотную к сетке-рабице, – больше ничего особенного выделить она не могла. Это место было похоже на… какую-то площадку… парковку, наверное, огороженную забором, однако тут не было ни других машин, ни нормального освещения.       Как и людей.       Неужели никто их не видел?.. Не слышал?.. Неужели никого вообще не было поблизости?..       Она подумала о том, что нужно было осмотреться нормально, хотя бы приблизительно понять, где они находились, но не стала: у нее не было никакой мотивации; ей было все равно; ее тело и рассудок бил озноб и она только наполовину осознавала то, что уже и так видела.       И это… какой-то бред…       Почему он не… он не… не отпустит ее?.. Зачем она ему?.. Она поклялась бы, что никому ничего не расскажет…       – Прости, но они были мокрые.       Она, возможно, и хотела бы сказать ему что-то, но изнемогший мозг никак не желал складывать ее невесомые хрупкие мысли в речь.       Теперь Джон обтирал салфетками ее ступни: пятки, подошвы, каждый палец и даже между ними.       Прикосновения там всегда вызывали у Джанин щекотку, но, разумеется, сейчас это тоже отошло на второй план, особенно на фоне того, какие чувства поднимал в ней его голос.       Ему так легко давались все эти слова, пока ее тут выкручивало, как старую трухлявую половую тряпку, на всех этапах самоощущения, а само это абсурдное затишье выматывало еще сильнее сверху прочего. В дурманящей безысходности родилась странная мысль: если случится нечто основательнее того, что он делал с ее ногами, уже и неважно – в хорошем или плохом смысле, жуткая боль сразу же отступит сама собой.       Задачу стереть с рук пыль и рвотную слизь Джон уже вверил ей, передав пару салфеток, и Джанин, стараясь не разбередить мелкие ранки, аккуратно промокнула ладони.       Она… долго смотрела на свои руки.       Это ее? Это…       Дрожащие, грязные, в шелухе стертой кожи…       Это все на самом деле происходило с ней?..       Затем уже она наблюдала, как Джон, предварительно забрав использованные салфетки, надевал на нее трусы. Джанин покорно продела ноги, после чего он натянул их до колен и остановился, когда дальше ему помешало сиденье.       – Остальное сама, – сказал он, взял ее под голени и переместил внутрь салона. Джанин нескладно поерзала, сев прямо. – Шорты не трогай. Сиди на них.       И он закрыл дверь.       И стало так… тихо… Джанин слышала лишь то, как тяжело пульсировало ее сердце и монотонно пищало в ушах. Она испытала иррациональное чувство облегчения, положившись на заманчивую догадку о том, что все закончилось, что «сейчас он отвезет меня домой, убедится, что я буду молчать об этом всем, и просто отвезет домой!» – и она была до того потрясающа, что любые другие мысли под ее весом угасали в зародыше. В этом секундном проблеске надежды словно бы и в животе все капельку улеглось,       однако вскоре долгожданные тишина и покой ее вновь покинули, растворились, выветрились дымом, как только дверь с пассажирской стороны открылась.       Джанин поторопилась надеть до конца белье. Ей крайне тяжело было двигаться, но она не могла терпеть наготу больше. Покончив с этим, она неожиданно обнаружила под собой свои шорты – что?.. Когда он… Она действительно не помнила, чтобы Джон подкладывал их под нее, но точно могла сказать, что их не было на сиденье до этого.       За то время, что она одевалась, он отодвинул назад одно сиденье – и избавил ее от своего присутствия еще на несколько великолепных секунд.       А Джанин резко вспомнила о том разговоре… между ним и неизвестным…       И одновременно с тем, до того момента, где он опять появился в машине, ее внезапно осенило:       ШОРТЫ!       ЕЕ ТЕЛЕФОН!       Смаргивая проступившие слезы, терпя застучавшее набатом сердце, подхваченное паникой, Джанин молниеносно зашарила руками под собой, пытаясь нащупать его в одном из карманов – но те оказались пусты; там ничего вообще не было: сигареты, зажигалка, ключи от квартиры Лоры, айди-карта, кредитка – все совершенно исчезло! Она глянула возле себя и на пол, однако уже не лелея надежды отыскать его. Во всяком случае – и там тоже не было никаких признаков телефона. Черт… В груди расползлась трещина, поддувающая загробным отчаянием, – вопреки подсознательному пониманию того, что само по себе наличие телефона в доступе еще не являлось гарантией спасения: Джанин потребовалось бы какое-то время, чтобы воспользоваться им, а полиции – еще больше времени, чтобы приехать на место и найти ее (ведь она правда не знала, куда увел ее Джон, пусть и вряд ли далеко от бара). Несомненно, у нее по меньшей мере появился бы хоть какой-то шанс выбраться, но… Джон мог заметить телефон; и тогда, вероятно, все эти едва обретенные шансы мгновенно бы канули в лету.       Он распахнул водительскую дверь – и второе кресло отъехало к Джанин, зафиксировавшись на месте со щелчком. Она против воли вжалась в спинку; кожа сиденья, прогретая ее телом, была твердой и грубой, противно липла к бедрам, точно подчеркивая, что ей здесь не место.       На этот раз Джон задержался: он полез в бардачок, гремя и шурша там чем-то, и только затем вышел наружу,       чтобы повторно залезть в машину – уже рядом с Джанин.       – Выпей. – Перед ней возникла его ладонь с обычной белой таблеткой в центре. – Это обезболивающее. Вот вода.       Джанин недолго мешкала – стал бы он отмывать ее ото всякой дряни, чтобы теперь отравить? В конце концов, внушительная составляющая ее психики была целиком обесточена… насилием… страданием… Обезболивающее – да?.. «Могло ли вообще быть еще хуже?..» Стерев подсохшие слезы, она взяла таблетку – все же с опаской, остерегаясь коснуться его кожи ненароком, – и закинула в рот; запила водой из бутылки, которую ей также передал Джон, и, переборов тошноту, возродившуюся в ощущении оттянувшей желудок жидкости, рассеянно подумала вдруг: «Ну… вот и все, что бы это действительно ни было…».       – Ну как? – Кончики усов приподнялись вверх, когда Джон улыбнулся. – Бодрячком?       – Пока… не очень...       – Через минут двадцать уже полегчает.       Двадцать.       Что они будут делать это время?.. И что все-таки будет дальше?..       Джанин смотрела на него исподлобья, зависнув в противоречивых бесплодных раздумьях: это был тот же самый Джон, которого она встретила в баре; даже та же нежная улыбка и участливое выражение глаз, чудящееся еще мягче под стеклами очков. Вопросы, на которые не могло быть ответов, снопом искр рассыпались в ее голове и выстрелили с болью в виски. Напрягая память, сбивчиво вздыхая в недуге, Джанин пыталась понять – когда все пошло не так. Почему? Она… дала повод? Что случилось перед тем, как начался этот ад?       В знакомой безмятежности, сквозящей в его взгляде, пугающе сильно напоминающей хладнокровие, она отыскала-таки ответ на последний вопрос.       Он подошел к ней.       Вот что было вначале.       Он и правда выбрал ее, как выбирает охотник добычу; он подбирался все ближе, не выдавая свое присутствие в ловкой поступи, повторяющей оставленные ее наивным доверием следы, пока наконец не настиг ее – завороженную его грацией, и не подвел прямо к ловушке, расставленной им же заранее.       Он все спланировал. Он чудовищно лгал ей. Ни капли настоящего не было в их знакомстве – и ни доли искренности не было в нем.       Его бесполезно умолять, бессмысленно взывать к милосердию… Он впервые взглянул на нее и смотрел прямо сейчас – с одним и тем же нечитаемым настроением на лице, которое под разными углами можно было принять как за радушие – так и презрение; интерес и безразличие; симпатию и ненависть. Его глаза – они просто… транслировали ей – ее же эмоции, как пара зеркал, доподлинно передающих обстановку напротив, – и это все, на что они были способны; в них не было ничего своего; и поэтому они окунали в транс: они отражали ей – ее же; парадоксально демонстрировали ее личную душу за неимением души их обладателя.       – Хочешь покурить?       Его глаза были невыносимо отвратительны, как глаза куклы, призванной имитировать человека.       Джон полез в карман джинсов – а Джанин не могла отделаться от последней мысли: отныне ложь сквозила в каждом его действии, покровительственно овевающая руки невидимой аурой; он двигался в воспроизведении ее мотивов, выверенно, заученно, емко, приобщая к сюрреалистичному представлению все, что оказывалось под его влиянием. Она увидела пачку сигарет, в предложении протянутую ей, тонкие пэлл-мэлл – ее сигареты, от вида которых в его руке – ее тотчас замутило. Джанин сморщилась и отвернула голову, отчаянно ища поток воздуха, что не содержал бы в себе дух Джона, и, сдавшись, просто прилегла затылком на подголовник сиденья.       – Ладно, тебя и правда может вырвать снова, – она перестала удивляться тому, как легко он считывал ее – начиная состоянием и заканчивая буквально мыслями, – Джанин, держи себя в руках, окей? Ты уже запачкала сиденье. Но блевота это слишком. Ты представляешь, как тяжело потом избавиться от этой вони? – она услышала, как чиркнул кремень зажигалки, после чего дверь машины открылась. – Приходи уже в себя, лады? И так из-за тебя тут застряли. А нам еще ехать.       Негромко захлопнувшаяся дверь оповестила о том, что она вновь осталась одна.       Джанин убедилась в своем одиночестве лично, обратившись туда, где только что сидел Джон, и осторожно вдохнула полную грудь свежего воздуха, что еще не успел смешаться со здешними запахами.       Она ожидала, что он сядет за руль, но его не было слишком долго. В салоне раздулась плотная всепоглощающая тишь. Она заглянула в окно, однако ничего там не увидела: возможно, на стекле была тонировка, потому что ночь отсюда показалась ей какой-то особенно черной.       О – нет... она понадеялась, что он мог... уйти куда-то. Но он стоял прямо у двери с ее стороны: когда зрение сфокусировалось, Джанин заметила тусклый огонек сигареты, парящий во тьме.       Тогда она посмотрела перед собой.       Бутылка с водой осталась в ее руках, но вряд ли она способна как-либо исправить положение: наверное, если бы у нее сейчас было и что-то более смертоносное, ей бы все равно не хватило ни сил, ни разумения – как этим воспользоваться. Следующая мысль, напротив, предстала вполне исчерпывающей: скорее всего, двери не заперты – и Джанин могла бы попробовать выскочить через вторую, где не было Джона. Она отбраковала ее почти сразу, столкнувшись с прежней проблемой, – она не думала, догонит он ее или нет, с ее самочувствием она в любом случае не сможет пробежать и пары метров.       Но должно же быть хоть что-то!       Заглянув между передними сиденьями, она попыталась обнаружить ключ в замке зажигания – и… снова неудача. Да и, откровенно говоря, какая по большому счету разница, если она ни разу в жизни не водила машину…       Не желая терять драгоценное время, Джанин продолжила поиски. Она полезла в карман на спинке водительского сиденья, не обнаружив ничего, что помогло бы сейчас, и там, вернее, вот вообще ничего – самосущее существование самой пустоты. Даже никакой мелкий мусор не лип к рукам, хотя он всегда скапливался в этом месте в машине ее отчима независимо оттого, сколько фантиков, упаковок из-под печенья и прочей дребедени она туда беззаботно засовывала.       В животе мучительно поджались спазмом мышцы – но вовсе не от боли. Джанин заплакала, вспомнив родителей, вспомнив все – и дополнительно задев неосмотрительной мыслью грядущее будущее. Идея пролезть меж сидений внушена ей была уже новой вспышкой паники, она бы непременно сделала это, если бы только не Джон, забравшийся в салон на то же место справа от нее.       – Оклемалась немного?       Он прогоркло пах улицей и сигаретами – и решительной жестокостью, к которой прибегал с недопустимой непринужденностью. Распаленная нахлынувшим за слезами ужасом, Джанин не вовремя подумала о том, с чем ей только предстояло столкнуться; мысли уже множеством выскакивали из ниоткуда и выстраивались друг за другом, звено за звеном – образуя цепочку к кошмарной теории: неважно, как Джон сейчас к ней относился и что она чувствовала – очень скоро ей будет невыразимо плохо, потому что после всего произошедшего – кто-то из них определенно должен был оказаться в этом положении: либо Джон (если полиция или кто-либо еще остановит его), либо Джанин       (если он ее убьет).       Она перевела на него мокрый – затравленный взгляд, надеясь, что он верно трактует его выражение, как если бы она продолжала понапрасну уповать на его сострадание.       Ему была неинтересна ее немая мольба так же, как и ответ на собственный вопрос. Он просто бросил ей команду:       – Руки назад, Джанин, – прессуя черно-ониксовыми глазами, матово поблескивающими за стеклами очков – будто настоящие камни, помещенные в череп.       Она, естественно, не рассчитывала, что он теперь отпустит ее, но... уже даже не паника – а какое-то вялое, неприятно давящее чувство потеснило сердце, когда ей по-новому пришлось все же прокрутить в голове данность того, что все это еще не конец...       – Заведи руки за спину, Джанин. Я не хочу заставлять тебя.       «Ты уже заставляешь!»       Но Джанин упорно, чуть ли не показательно – сохраняла практически неподвижную позу; она во всяком случае не торопилась исполнять его указание. В разумной части мозга давно застряла занозой горькая истина: на самом деле во всей этой ситуации – у нее априори ни в чем не было выбора. Однако она со внезапной ревностностью не желала с этим соглашаться. И она не хотела делать то, чего требовал Джон, чуть проминая пластик бутылки пальцами и наблюдая, как тревожится там вода, насупившись, как капризный ребенок, покуда мысли в ее голове были далеки от светлой детской наивности: как только он свяжет ей руки – а это именно то, что он планировал, – все пути к свободе закроются для нее одновременно, включая те, о которых она еще и не подозревала; иначе говоря… «цугцванг», как называл это отчим: полностью безвыходное положение, наделенное исключительно негативным развитием событий.       – Джанин? – Джон наклонился ближе к ней, в чем ее удостоверило периферическое зрение. – Ты меня слышишь? – от его елейного предупредительного тона у нее холодела и тяжелела в жилах кровь, так что теперь она точно не имела возможности пошевелиться, закованная наперерез ему в цепи мрачного изумления.       – Не надо... – но продолжать выдерживать словесный бойкот – уже это позволить она себе не могла.       Джон приглушенно хмыкнул.       Как-то… с вызовом.       – Вижу, тебе уже лучше. Это очень хорошо, – фраза не вынашивала в себе прямой угрозы – угрозой в ней было как раз ее непосредственное отсутствие: их двух зол не выбирают, но лучше все-таки знать, когда и откуда прилетит удар – чем получить его в какой-нибудь спонтанный момент.       Джон взялся за ее правую руку и мягко переместил за спину. Джанин вздрогнула, будто одно лишь его прикосновение доставило ей реальную боль.       – Вторую сама.       Все – это… конец; никакого адекватного смысла не было дальше его игнорировать: он все равно добьется своего – подталкивая в снисхождении, как сейчас, или действительно заставив повиноваться – уже с другим характером манер.       Джанин положила бутылку рядом с собой, отметив, как сложно ей почему-то было прощаться с ее весом, и выполнила приказ – невзирая на груз липких, довлеющих над волей эмоций, заглотивших ее в тот же миг.       – Слушай меня, niña, – самодовольно сказал Джон и подался к ней, – и все будет хорошо.       Пока она держала руки за спиной, он затянул что-то тонкое и жесткое, как пруток, на ее запястьях.       – Не дергай руками, а то будет больно. – Она тут же слабо повела плечами вопреки совету – удостоверившись в неожиданной правдивости слов: ей и впрямь сделалось больно – сразу в душе. – Оу, блин, – неряшливо бросил Джон. – Сначала нужно было дать тебе надеть шорты. Не переживай, Джанин. Я сам это сделаю.       А она ему позволила, озадаченная фактическим пленом. Джон вытянул шорты из-под нее и нагнулся к ногам, она – вставила в вырез одну – и затем вторую, после чего он потянул их вверх. Джанин машинально уперлась пятками в пол и лопатками в сиденье, еле-еле в выдохшейся силе мышц приподняв таз, пропустив шорты к бедрам и, наконец, ягодицам, на долю секунды расслабившись в ощущении обхватившей живот и поясницу широкой резинки – несмотря на зловещее волнение, скучившееся в тех же зонах от ее действий, – словно в обещании защиты.       Наконец-то она одета. Этого, конечно же, недостаточно для обретения хотя бы хлипкого успокоения, но она, безусловно, была рада и просто чувствовать между ног еще что-то помимо тонкой ткани белья.       И наличие одежды – преграды – в потенциально уязвимых местах явно очень многое значило в реалиях, при которых вероятность оказаться… таким образом униженной – перманентно висела сверху дамокловым мечом. Быть может, Джанин и правда отчаялась настолько… все же приняла свою судьбу… Как бы там ни было, она не уловила никаких толковых перемен внутри себя, когда Джон обхватил ее под коленками и поднял, она снова посодействовала его намерениям, через которые он все приближал и приближал ее неумолимо к краю пропасти: придержала на весу тело костяшками, вдавившимися в сиденье, потому что он лишил ее опоры позади, развернув, и расположил ноги перед собой, существенно сместив центр тяжести.       Джанин поежилась и невольно сжала бедра. Поза показалась непозволительно знакомой – какое-то время назад ей уже приходилось бывать в ней – так же смотреть на Джона в неведении, пока он так же держал ее голени. В тот раз он рванул ее на себя в последовавшем мгновении, в этот же – безучастно отпустил.       Она предполагала, что он собирался проделать с ее ногами то же, что и с руками, – и от этого пнуть ей его хотелось не меньше, чем от мысли о... Особенно после вторивших неутешительным догадкам слов:       – И их тоже, Джанин. – В руках Джона появился рулон серого скотча и... какие-то длинные пластиковые ремешки – название стерлось из памяти страхом… По телу забила кувалдой паника… Его маниакальная, несообразная озабоченность всем этим процессом – содрогала сознание. Он будто бы специально показывал ей их, давал как следует рассмотреть, при всем том держа с таким напыщенным видом – точно регалии. – Ну? Что больше нравится?       Что?! Да почему он вообще спрашивал?! Он серьезно считал, что она станет выбирать?! Ей не нравилось из этого, черт побери, решительно ничего!       Однако она приоткрыла губы, словно действительно приготовившись вымолвить что-то, хотя она все еще не соображала, что отвечать. Она не думала о преимуществах и недостатках ничего из предложенного – не потому, что это форменный абсурд, а из-за того – что у нее и не получалось думать.       Это все какое-то сумасшествие; от и до; такого просто не может быть; мир должен потухнуть весь разом уже после этого одного-единственного прецедента.       …одного ли?       Самоуверенность ли направляла Джона – или все-таки опыт?       Кто-то еще был на месте Джанин? вот так с ним рядом? смотрел в его темные, бесстрастно-мглистые глаза?       И… где тогда сейчас этот кто-то?       – Стяжки? – Джон в уточнении вскинул брови. – Выбирай их. Ты их даже не почувствуешь, если не будешь дергаться, само собой.       И Джанин вновь ничего не ответила – ни словом, ни экономным кивком. У нее была полнейшая каша в голове. Она не могла уже его видеть и слышать – он источал какую-то ненормальную энергию, будто ядовитые миазмы, медленно накапливающиеся в теле, чтобы в конечном итоге обязательно убить, если подобную оплошность допустят руки. Она переживала одно и то же сильнейшее чувство непонимания каждый раз – как впервые: как он… мог… так… поступать?.. Что он за чудовище такое, что… как вообще он может быть таким?! И как… как он в принципе уживается с этим всем в своих мыслях?!       В конце концов, пока ее разум плутал, Джон сделал выбор за нее и зафиксировал стяжки на щиколотках, продев одну – в другую, скрепив тем самым ноги вместе. Затем он опустил их обратно на пол – а Джанин в очередной раз ему бессознательно «подыграла», опершись на полусогнутые за спиной руки, пока те не коснулись спинки сиденья.       – Не тошнит? – Джон щелкнул пальцами пару раз, призывая ее к реакции. – Niña. – И преувеличенно-фальшиво нахмурился. – Злюсь.       Она ни на йоту не желала проверять его на искренность.       В творящемся бреду всякое его действие и слово теряло смысл дважды; в обе стороны; не несло в себе ничего – и заранее гарантировало все.       – Немного… – обомленно выдавила Джанин. Ее правда тошнило, но не телом – душой.       – Если потерпишь чуточку, я возьму тебе молочный коктейль. Мне помогает.       Нет… Она не могла уже держать это в себе... Она не могла находиться к нему настолько близко... Так не бывает... Он просто глумился над ней, он обходился с ней так, как если бы она сама все это устроила; как с ребенком, который ни черта не смекал в жизни; как с убежденной идиоткой, в поведении которой напротив – не было ни унции здравой логики. Подозрительно привычное чувство нереальности заключило Джанин в глухой пузырь. Ей безумно хотелось бороться! сопротивляться! кричать! Отречься от всего этого кошмара! Но чего-то недоставало в груди… Сердце… Оно билось – но словно, как бы это сказать, против нее…       Внутренности оцепенели, оснеженные невозмутимым ужасом.       Как долго еще это будет продолжаться?! Какого хера?!.. Какой еще коктейль?! У нее сейчас закипит к хренам мозг!       У нее задрожал подбородок и зазудело в глазах.       Джанин, позабывшись, рванулась на месте, осекшись в одинаково нерушимой пассивности и рук, и ног. Помешательство заразило идеей того, что само ее тело – перестало ей подчиняться; оно попало под угнетающее воздействие Джона – как попадают под поезд: необратимо. Оно ничем ей больше не было обязано! А Джон – он ни за что ее не отпустит сам! Она никуда не денется из этой машины! Целое сонмище непростительных ошибок посыпалось на Джанин градом, когда она невольно, урывками начала вспоминать все упущенные шансы сбежать: сразу после того, как он обтер об нее, как об ковер, свою животную презренную похоть, когда вышвырнул из салона, когда оставил ее раз, чтобы достать салфетки, и опять – в наверняка бывшей открытой машине!       Почему она этого не сделала, Господи!..       Теперь она не могла уже вообще ничего!!!       – О-о-о-о-о-о окей, никакого коктейля, только не реви, умоляю.       Джанин взвыла в нетленной тоске. Слезы выступили на глазах так внезапно и густо – что окружение враз затопило водой. Она ничего перед собой не видела, ощущая только их жар, замерший на веках с щекоткой и влагой, и как срывались они крупными каплями вниз – отстреливая что острыми камешками по бедрам.       «Я хочу домой… Я хочу домой… Домой…» – проговаривала она рефренами, как заклинание, не осмеливаясь повторить то же вслух. Она понимала, что Джону незыблемо плевать на все это, – но она предпочла бы не слышать этого от него напрямую.       – Прекрати, Джанин. – Его видимое спокойствие, что бы ни маскировалось под этой эмоцией, являлось не более, чем неотъемлемой частью одной и той же вздорной увертюры: оно, подобно всему остальному, начисто лишалось значения перед лицом его истинных гадких намерений. Джанин не могла определиться со своими чувствами, действиями, желаниями – чего ей в самом деле сейчас нужно было хотеть? Она… ее… Ее точно бы обокрали – подло забрались рукой в саму ее суть и извлекли нечто критически важное. – У тебя уже забит нос, а? Я правильно понимаю?       Он утер ей сопли пальцами, как неразумному дитю, и осушил руку о ее же рубашку.       И после отвесил пощечину.       – Успокойся.       …Джанин остолбенела с открытым в истерике ртом – не веря тому, что он ударил ее только что, даже несмотря на многочисленные представления оного в голове. Она быстро-быстро, в мелких подергиваниях грудной клетки вбирала в легкие воздух, кое-как через раз умудряясь выдыхать, и прислушивалась к растекающемуся по щеке и губам жжению – окончательно провалившись в забытье.       Он ударил ее.       И он обнял ее.       (Джанин затрясло.)       Слишком резко…       Это все.       Перемена его настроений – все еще не выдающая себя ни мимикой, ни характером речи.       В той же мере беспощадная к ее мятущемуся здравомыслию…       И он мог сделать это снова – он сделает это! Все! Что захочет! Он ударит ее – чтобы впоследствии приласкать; укусит – залижет.       Он- Он-       Изнасилует – и предложит ебучий коктейль.       – Поверь мне, пожалуйста. – Он держал ее с такой хваткой, закинув руку на плечо, будто они тут сидели и вели беседы из простой жизни, где не было места вещам вроде тех, что он с легкостью распространял вокруг себя. – Тебе правда лучше успокоиться. Иначе ты не сможешь нормально дышать. Ты слышишь? – Его лицо оказалось возмутительно близко – она еле заметно отодвинулась, тогда как голос по-прежнему гремел сразу в ее голове, словно представлял собой ее собственный внутренний голос; подавлял его. – Ты не сможешь дышать. И это будет только твоей проблемой, Джанин. – Джанин прикипела взглядом к его ладони, задержавшейся в зоне досягаемости. Всего лишь… рывок… Ей колоссального терпения стоило не вцепиться в нее зубами, хотя она уже представила, как сделала это: впечаталась со всей дури, сжала челюсти, как обезумевшая в западне волчица, и разодрала в кровь и мясо; кровь… мясо… она… ненавидела, блять, этого ебаного больного ублюдка, пока он дышал на ее мокрую, омытую слезами щеку. «Сдохни, блять, в самых страшных муках, мразь». – Я закрою тебе глаза и рот. Не пугайся. – Она была в ужасе. Что?! – Не пытайся ничего вытворить, – нет-нет-нет!!! – я не хочу засовывать тебя в багажник, – Джанин заметалась на месте, пытаясь выкрутиться из его рук, и заверещала: «Нет! Нет! Не надо!», – ты можешь захлебнуться там, если тебя снова будет рвать, – в то время как Джон лишь усилил захват и повысил голос, перебивая ее мольбы, – а тут я быстро помогу тебе если что, – «иди нахуй!!!» – мы услышали друг друга, Джанин?       Она извернулась всем телом, пихая его плечом, не прекращая реветь и взбрыкивать ногами, бессловесно, должно быть, отвечая на последний вопрос.       – Джанин, я прошу тебя, перестань.       Но она лишь вскинулась в неожиданном приливе сил. У ее борьбы не было цели. Неудержимая, безрассудная ярость раскалилась в ней металлом, опалившим застучавшее в болезни сердце. Когда в следующий раз на уровне глаз промелькнуло движение – она, исказив лицо маской злобы, впилась в Джона зубами, поймав за запястье, мгновенно наткнувшись на кость, – и стравила весь свой накопленный гнев в порывистом рывке головы…       самолично соскользнув с его кожи, не успев удержать.       Она услышала, как он издал какой-то звук – что-то среднее между вскриком и смехом, – а затем на голову и шею обрушилась боль, когда он схватил ее за волосы у самых корней – и надавил вниз.       Она ощутила текстуру джинсов, царапнувшую щеку.       – Ти-ише, gatita, – сдержанно сказал Джон, вжимая ее в свое бедро. Ей, вероятно, не показалось, что его дыхание потяжелело; «конечно нахуй блять – такие выпады и с такой тушей». Он просмеялся: – А у котенка как оказалось есть зубки?       – Отпусти!!! – Спину заломило, сдавило живот – Джанин заерзала, дергая обездвиженными руками, и стяжки тут же затерли кожу, они же, но уже на ногах – натянулись в вынужденной позе и болезненно зарезали острыми углами щиколотки.       – На ка-аждое действие найдется противодействие, – продолжал измываться Джон.       – Пожалуйста отпусти!-       – Тебя разве в школе этому не учили?       – Отпусти! Я!-       Отказавшись от еще каких-либо слов, насмешек, издевок, даже дежурной ехидной усмешки, он потянул ее на себя дальше, выворачивая едва не до хруста шею, и одновременно с тем, как колени Джанин съехали с сиденья, ударившись об занесенный песком пол, она лицом почувствовала под собой, под тканью джинсов, горячий,       твердый член,       что подстегнуло ее вырываться еще отчаяннее.       Она закашлялась в крике.       Внутри все скрутило в мучительных стыдных воспоминаниях.       – Угомонись. Сейчас же.       …И она правда застыла, когда нечто подсознательное повторило команду вслед за Джоном.       – Последнее предупреждение, Джанин. – Он разжал ладонь и покрыл пятерней ее макушку, вмяв себе в живот носом; его член, кажется, шевельнулся у нее под ухом; что еще это могло быть?! Мерзость!.. – Не потому что я злюсь на тебя или что-то такое. У нас правда нет времени… Оу. Оу-у-у, gati-ita, – упала душа от уклончивости его тона… – неужто я тебя раскусил? – Он начал как бы невзначай поглаживать ее затылок. – Тебе этого хочется, да?..       Джанин взорвалась плачем и воплем протеста, осознав, что она уже стояла на коленях перед ним; попятилась назад, выскользнув из-под ладони, и наткнулась бедром на пассажирское сиденье всего через пару ничтожных преодоленных дюймов.       Впрочем, Джон подтянул ее за волосы обратно.       – Пожалуйста не надо!.. Пожалуйста!.. – она задыхалась в панике, – нет!.. Нет!.. Пожалуйста!.. Пожалуйста!..       – Не-ет? – выразительно вопросил он.       – Нет!.. Пожалуйста!.. Прости!..       – О-о-о-о, Джани-ин. – Джон снизу подтолкнул ее в плечо и поднял с себя. – Нет так нет, но… некрасиво так делать, тебе не кажется?       Он звучал обиженно.       Помимо этого – она вообще ничего не смогла понять из услышанного.       Да без разницы! Он как обычно – исключительно насмехался над ней – вот и все!       А после он помог ей сесть на сиденье как прежде.       Уставился, зачесав назад свои волосы.       Она – следила в ответ, превозмогая навязчивую потребность отвернуться. Но что еще ей оставалось, запертой с ним в машине, скованной по рукам и ногам – да и к тому же после… такого.       Она, на удивление, не допустила мысли о все-таки повторении кошмара, с которого началось это все, в будущем – у него ведь, черт возьми, встал уже сейчас, – моментально через нее перескочив сразу к облегчению оттого, что это, собственно, ни к чему не привело по крайней мере в этот раз.       Она молилась на это…       А быть может, она все же об этом подумала бы спустя пару секунд, чуть придя в себя, если бы Джон не лишил ее на это шанса, переманив все внимание на полоску ткани в своей руке.       Он держал ее двумя пальцами, открыто демонстрируя с той же эмоцией чванливости, застрявшей на лице, словно жаждая получить от Джанин какую-либо новую, отличительную реакцию.       Боже… Как же она устала…       На ум вдруг пришла бредовая мысль: «чем меньше сил остается у меня – тем больше их становится у него».       Будто вампир, однако вместо крови – высасывающий из нее всю жизненную энергию.       Разумеется, как же… ему ведь очевидно так нравилось наблюдать за ее муками; о, нет, скорее – неприкрыто любоваться. Ей чудилось, он даже моргал куда реже, чем это было необходимо, – боясь упустить каждую ее случайную слезинку… всякий всплеск горя в забитом взгляде… изломавшуюся в жесте страдания мимику…       – Я завяжу тебе глаза, – беспечно уведомил Джон. – Для твоего же спокойствия, Джанин.       Она не представляла, как это должно было ее успокоить.       Она смотрела безропотно – как приближалась черная ткань, после чего тьма, закрыв за собой все окружение, вмертвую вошла в ее сознание; узел затянулся на затылке. Джанин опустила голову и напрягла бедра: ей до дрожи в мышцах хотелось сжаться, свернуться клубком подобно ежу – с той же элементарной целью защититься: буквально от Джона или всеобъемлющего чувства беспомощности, гуще замешавшегося в осязании разумом неизвестности. Мечта не видеть более Джона на поверку оказалась проклятьем: отныне Джанин не могла знать того, что он собирался делать, подготовить себя к этому хоть как-то, попробовать что-то изменить, даже, если повезет, воспрепятствовать…       Вскоре она услышала звук отрываемого скотча, отчего ее заколотило в тягостном ледяном предвкушении.       И как только липкая лента накрыла рот – у нее случилась паника; сильнейшая, превалирующая над всеми чувствами, что посещали ее до этого.       Ее заложенный нос... она едва могла дышать через него; одна ее ноздря вовсе не пропускала кислород. Джанин заскулила и задергала плечами, ногами, закрутила головой, тщетно пытаясь освободиться. Скупым результатом ее возни было лишь безотказное давление стяжек на кожу. К тому же ей показалось, что чем сильнее она вырывалась, тем сложнее ей становилось делать очередной скудный вдох. В носу точно встала вата.       Терзаемая бурей неукротимых эмоций, Джанин со значительным опозданием обнаружила, что Джон вновь притянул ее к себе. Он прижал ее к груди, как свою самую любимую игрушку, лишенную чувств, эмоций, желаний, стремлений – своей собственной жизни, являющейся частью только его персональной реальности. У Джанин снова не было права выбора – она никак не могла отдалиться; она израсходовала весь свой потенциал, физические силы, перед этим безуспешно реализовав все немногочисленные идеи для побега, что пришли в одуревший в истерике мозг. Ей не сорвать эти стяжки. Сейчас – ей не выпутаться из рук Джона. Возможно, если она… перестанет биться… будет без излишней критики выполнять все его требования… он сжалится хотя бы в каком-то, самом извращенном смысле этого слова.       Но она явно не добьется ничего положительного, если продолжит сопротивляться.       Это не то, с чем бы ей казалось допустимым смиряться, но на данный момент это фактически предоставленный ей минимум. И она только что получила веский довод в доказательство этой правды.       Его буквально возбуждает всякая ее борьба.       Джанин глубоко, тяжело вдохнула, втянув воздух одной ноздрей, давя в себе свежую волну ужаса.       – Как твой живот? – его голос – единственное, что у нее осталось. Она целиком сконцентрировалась на нем, пытаясь предугадать дальнейшие действия или по крайней мере распознать оттенок нынешнего настроения – что все еще не содержало в себе никакого смысла… он улыбался, пока издевался над ее телом… всегда – улыбался… Наверное, для нее просто было важно контролировать хотя бы что-то – даже если от заблуждения в этом всем было гораздо больше. – Не болит?       Да, она… забыла об этом. Потому что живот правда не нарывало уже настолько сильно – боль все еще находилась внутри, но чуть потухла, смягчилась, как если бы была чем-то вроде металлического шара с шипами, который завернули в одеяло; она давила на ее плоть, честно говоря, она действительно распознавалась неким инородным предметом где-то между кишок – и это очень специфическое чувство: мог ли там быть синяк? такое в принципе возможно?       «Все возможно, когда это происходит… так».       По меньшей мере Джанин ощущала сухость между ног. Там было все как-то неправильно – не боль, так воспоминания о грубом проникновении продолжали распирать нутро, но… лучше уж так, чем кровотечение.       Она бессознательно замотала головой, выражая отрицание.       – Чудно. – Джон загладил ее по спине. – Я не хочу, чтобы ты испытывала боль. Серьезно. Это нам совсем не нужно.       Джанин капельку разморило в осознании, что пытка правда прекратилась. Она не рисковала выносить предположения о том, сколько это продлится, словно это могло бы приманить боль обратно.       Джон… дал ей обезболивающее. Он не обманул ее. Может, он...       «Нельзя ему верить. Нет».       Но волей-неволей – она едва лишь обмякла. Она старалась ни о чем больше не думать. При отсутствии мыслей и в кромешной темноте – она непроизвольно вслушивалась в эти неторопливые поглаживания и опостылевший голос, что теперь уверял ее:       – Все будет хорошо, я обещаю. С тобой ничего не случится, – и на этот раз Джанин отказывалась не верить ему. Она бы еще и переспросила непременно: «Точно обещаешь?» – если бы не скотч.       Выпустив из объятья, Джон надавил ей на спину той же рукой, что только что была так разительно нежна и ласкова с ней…       – Придется лечь туда, милая. Прости. Понимаю, не самая приятная поездка. Но так надо. Не заостряй на этом внимание.       Мысль, убеждающая Джанин в разумности подчинения, с трудом – однако все-таки взяла верх над мыслью о том, что как только она ляжет на пол, как только Джон, наконец, пересядет на водительское сиденье и машина тронется – начнется совершенный кошмар – по большей части обязанный неопределенности своего содержания, чем… непосредственно содержанию.       Ведь что если Джон действительно… Что если не противиться ему…       «Сейчас это точно бессмысленно. Тебя не отпустят, если ты не согласишься. Тебя ударят».       Придерживая за плечо, он помог ей устроиться под сиденьями. Джанин безотчетно заворочалась в поиске более-менее терпимой позы: разумеется, пол был твердым, холодным, ко всему прочему – горький запах резины и пыли возвращал тошноту, а самое главное – жуткая теснота немилосердно подрубала ее старательно выдерживаемое самообладание. Джанин никогда не страдала клаустрофобией – но она вообще много о чем не подозревала до этого дня. Во всех аспектах плена хуже всего переносилось отсутствие зрения: потеряв опору в виде другой реальности, все чувства направились вовнутрь – и Джанин невольно на них акцентировалась, обреченная принять и распробовать каждое – чтобы затем его сменило следующее, не менее гадостное.       Джон вышел из машины, оставляя ее тет-а-тет с беснующимся разумом.       Что уж точно не собирался ее щадить…       В Джанин снова все перемешалось, доведя до очередной крайности, когда он сел за руль и раздался звук заведенного двигателя. Она перебрала ногами, в который уже раз попыталась разъединить запястья – никакого толку. Слышать собственное загнанное дыхание было невыносимо; понимать, что теперь ее в любом случае не услышит никто, кроме Джона, – было невыносимо; невозможность пошевелиться нормально, непреходящая чернь в глазах, неотвратимые мысли, жужжащие и жалящие осиным роем, – она была абсолютно безоружна перед этим всем; оставаться тихой и неподвижной при таком раскладе – значит сойти с ума, быть разорванной в клочья собственными эмоциями, обезумевшими взаперти.       Она промычала в скотч и попробовала перекатиться на спину, однако сиденье позади лишало ее маневренности.       – Джанин, тише. – После его слов салон заполнила громкая музыка, насаждающая неуместно бодрый, веселый мотив.       Джанин замычала снова – потом еще, раздирая воем горло, но всякие издаваемые ею звуки сразу же утопали в набирающей темп песне; гул разве что резонировал у нее в голове.       Теперь даже Джон ее не слышал…       Тело обуяло причудливое ощущение невесомости, когда машина двинулась с места.       Джанин не различила в себе от этого никаких особенных перемен; ни в какую сторону.       Она продолжала вопить.

⛓️ ⛓️ ⛓️