sex and violence

      Джанин не знала, сколько прошло времени, прежде чем машина остановилась и Джон вышел. Ее не интересовало это. На самом деле ей хотелось бы, что поездка продлилась как можно дольше – ведь это был последний ее шанс заявить миру о себе перед тем, как он, возможно, лишится ее навсегда… Она упорно отодвигала прочь подозрения о том, что Джон убьет ее, но, естественно, неминуемо возникающие в этом отсутствии мыслей иные подозрения ее также отнюдь не утешали: он вез ее в место, откуда ей наверняка уже намного тяжелее будет сбежать – и там, скорее всего, был еще один человек, еще один мужчина, и… О, боже… Мог ли плен быть хуже смерти?       При любом развитии событий – очевидно, никто не будет просто сидеть и смотреть на нее.       А действия Джона заранее отразили кристаллически чисто их вероятный исход...       «Не думай об этом, не думай об этом, не думай-»       Джанин старалась не тратить энергию на пустые анализы – это точно никак не могло ей помочь; вряд ли что-то меняли ее заглушенные музыкой и скотчем крики – но уже здесь она не прибегала к рациональной оценке: она не имела права не предпринять хотя бы что-то для своего спасения. Она буквально не могла молчать… Она кричала, когда слышала шум проезжающих снаружи машин, – пытаясь привлечь внимание; когда машина Джона притормаживала – обмирая в страхе окончания пути. Это было какое-то безумие... Она ничего не видела, она ничего не контролировала, и как только машина набирала скорость – ее протравленное едким ужасом сознание воображало в истерике, что вот-вот – и та врежется куда-то, слетит с дороги, попадет под колеса встречного авто.       Однако Джон вел… аккуратно.       По крайней мере Джанин не билась ни обо что телом, всего лишь заваливаясь то в одну, то в другую сторону на редких поворотах.       Она подумала, что можно было бы запомнить эти повороты, что, быть может, оказалось полезным для героя какого-нибудь просмотренного ею фильма. Мысль тут же истончилась и забылась в играющей в голове музыке; к тому же она пропустила достаточно поворотов до этой идеи; к тому же – она не прекращала кричать. И никакие мысли не удерживались в памяти долго, разбивающиеся что стекло децибелами ее истошного вопля.       Джанин стихла только когда у нее действительно не осталось на это сил. Она охрипла, а ее голова раскалывалась от натуги. Честно говоря, она попробовала бы вновь, как только чуть перевела дыхание, но почувствовала боль, намеками кольнувшую низ живота, удивилась, нет – она была шокирована тем, что она не исчезла, видимо, обезболивающее и правда просто занавесило ее своим действием – и очень скоро она проявится… во всей своей мощи.       И вот машина остановилась – ненадолго; в следующий раз она заложила неспешный поворот и уже затем встала окончательно. Джанин поняла, что это конец – по всем параметрам, – когда Джон вышел, не заглушив двигатель, закрыв за собой дверь. Музыка жестоко изгалялась над разумом: Джанин тошнило, наверное, именно от нее, она бестолково забивала голову, не давала думать, не оставляла возможности подготовиться к чему бы то ни было. Ее не должно было вообще здесь быть! Она пела о романтично-искренней, безудержно-страстной, саморазрушительной и благотворной, несчастной и светлой – любви, о ночных прогулках, отвязных вечеринках, одиночестве, призывала следовать своим мечтам, бежать прочь от всего – и быть, блять, миролюбивыми.       Джанин закрыла глаза под повязкой и попыталась абстрагироваться, представить полное беззвучие; по крайней мере это заняло ее на какое-то время.       А после она попыталась исчезнуть, даже предположила между делом, что это все – сон и ей нужно заставить себя проснуться, всецело сконцентрироваться на этой мысли – и выкарабкаться наконец-то в явь,       где не было музыки; машины; стяжек; Джона;       боли – любой, даже теоретической,       когда он открыл водительскую дверь, перед этим определенно сказав что-то случайное, предназначенное, должно быть, не для ее ушей, и заглушил машину.       И теперь – тишина.       Джанин – внезапно – была ни сколько ей не рада.       Она притворилась спящей, когда Джон открыл дверь прямо за ней.       – Джанин?       Она не двинулась; максимально замедлила дыхание, демонстрируя глубокий сон… и резко дернулась, взревев, когда неожиданно он ущипнул ее за голень!       – Джанин, солнце, – усмехнулся Джон и потянул ее за локоть вверх, – тебе никогда не удастся меня обмануть, запомни.       Он подхватил ее под бок и усадил на сиденье, там – придержал спину, придвигая к себе, просунул руку под коленками – и вытащил из машины. Тело отозвалось болезненным напряжением и в глазах окропилась красными и белыми мушками фосфенов чернота, как только она оказалась у него на руках. Ее кости были все равно что раздроблены, она не могла справиться с весом собственных конечностей – любое движение неизбежно подначивало воображение нарисовать в уме гири, тянущие книзу каждую. Обезболивающее, безусловно, сохраняло свое действие, однако игнорировать этот тяжелый туман в мышцах было нереально. Джанин утонула в разнице температур, быть может, поэтому тело ощущалось таким неподатливым: в машине было тепло – тошнотно-жарко, – тогда как здесь отовсюду на нее лился стылый ночной воздух, облизывающий ноги, щиплющий пятки. С весом неоднозначных, последовавших после чувств Джанин поняла, что это была… улица – нет… сво…бода? Вот так близко?.. Где они?.. Тут было так тихо – только стрекот сверчков рябил эту чудовищную, угрожающую затишьем безмятежность.       – Веди себя хорошо, gatita, договорились? – сказал Джон – и зашагал куда-то с ней.       Джанин была не в состоянии вести себя – никак. Голова гудела, кровь пульсацией била по вискам, а в животе словно кишки ожили и заворочались. Она вдруг подумала, что сейчас больше всего боялась того, что он намеренно бросит ее на землю в очередном жесте острастки за какой-нибудь позабытый ею проступок – что она вряд ли уже переживет…       Следом она подумала: «Что еще предстояло мне вытерпеть?..»       И       прижалась к нему, с трудом подняв голову, уткнувшись, может, в плечо.       Его ласковый тон… Как если бы невысказанное обещание снисхождения в случае покорности… Шанс нахождения здесь кого-то помимо них… Ей конечно же нельзя было доверять ему, но… зачем ему причинять ей боль, если она не принудит к этому собственными опрометчивыми действиями? Это напрочь лишено логики. Джон, несомненно, мучал ее без какого-либо сожаления – однако тем самым он будто бы хотел заставить ее… ответить взаимностью?       «Он делал это – когда я не сопротивлялась. Там. В машине. Только потому, что ему лишь так это нравилось».       «Хотя он… был… не в себе, быть может?.. Слишком… перевозбужден».       «И что тогда мешает ему снова, боже, стать таким».       Попытки успокоить себя не привели ни к какому результату; возможно, раздавили еще сильнее.       По изменившемуся звуку шагов Джанин поняла, что они зашли в помещение. Едва успев свыкнуться с этой мыслью – она ощутила, как нечто пробежалось по ее телу тут и там: плечо, бок, бедро. Она вся сжалась – отсутствие предположений о том, что это могло быть, ввело ее в спасительное замешательство, в котором не приживались мысли о сути происходящего, но, к сожалению, ненадолго, потому что спустя еще несколько шагов Джона вперед – позади них раздался характерный звук сталкивающихся друг с другом бусин и в голове Джанин, наконец, само собой проступило изображение кисейной шторы; вот что это было.       А ЭТО – дом.       Она… не знала… что ей чувствовать… Внутри было так много всего, но она не имела понятия, как истолковать ни одно из этих переживаний.       Джон прошел еще немного вперед и после встал; перед ними что-то щелкнуло. Затем лишь Джанин догадалась, что сейчас тут был кто-то еще: он зашагал сбоку, это не мог быть Джон, ведь его шаги возобновились чуть позже и потом вовсе наложились поверх в расхождении звуков. Это правда – боже… Джанин по-прежнему не могла отделить никакого конкретного чувства от тугого сплетения их множества: быть может, она все-таки уже примирилась с наличием здесь второго похитителя еще на этапе перспектив, быть может – она слишком глубоко ушла в веру получить послабление от Джона взамен на свою «сговорчивость». Как бы там ни было – она никак не давала о себе знать, молчаливая и неподвижная, даже когда ощутила, как ее ноги несильно стукнулись, вероятно, о дверной проем, через который прошел с ней Джон.       Далее был короткий спуск по лестнице – в нос ударили спертые запахи земли и плесени, становившиеся, кажется, все крепче с каждым очередным метром вглубь.       Это… подвал, да?.. Что это?.. Запах слишком специфический – какой-то смрад грязи, сырости… гнили? Нет, не мяса – более терпкий, горький, вяжущий… Так могла бы пахнуть куча сгнившего картофеля или еще чего-то вроде того.       «Или могила».       Что… почему… она вообще подумала об этом, черт возьми…       Сердце неприятно заелозило в груди, точно некое живущее в ней существо, пытающееся найти выход наружу – обретшее пуще уверенности, когда Джон уложил ее на что-то мягкое… на кровать?       Джанин зашевелила под собой скованными руками, подтягивая к пояснице – и обратно вниз, столкнувшись с прежней проблемой натирающих запястья стяжек. Ни одно положение не казалось хоть сколько-то приемлемым, либо разъезжающиеся руки – либо вес собственного тела, раздавливающий кисти под копчиком, вынуждал стяжки натягиваться из раза в раз, обжигающе врезающиеся в кожу.       Отчаявшись, она взбрыкнулась… получив схожий ответ от стяжек уже на ногах.       И, в конце концов, протяжно проревела в скотч:       – М-м-м-м-м-м-м-м-мгх!..       – Хватит, Джанин. Теперь уже можешь отдохнуть.       Как она должна была отдыхать при таких условиях?!       Почему она вообще должна была!- Она не хотела! Она хотела только домой!!! Чтобы ее отпустили!!!       – М-м-м-м-м-м-мф!!! М-мгх!.. М-м-м-мф!       Внезапно Джон потянул вниз ворот ее рубашки и, надавив на щеку, заставил отвернуть голову; смахнул волосы с шеи; после – развернул лицом в другую сторону. Он ее будто осматривал…       – Ну? Ты доволен? – Однако звучал так, словно находился гораздо дальше, чем-       – Тут синяк, – этот… голос… он принадлежал не ему; он появился ближе, прямо над Джанин. Тот, кто был рядом с ней сейчас, – это второй. И он трогал ее: после обнаружения его присутствия – касания вдруг начали восприниматься по-особенному нежеланными, какими-то неповторимо оскорбительными. Не то чтобы Джанин предпочла, чтобы вместо него был Джон, но… это второй. Их двое. И он ее разглядывал.       – Где? – Джон порскнул в усмешке: – пустяк.       – А это? – Тот опять крутанул ее голову вбок. – На что это похоже по-твоему?       – На пару царапин.       – На укус. – От его раздраженного голоса, обличающего в себе самую что ни на есть искреннюю злобу, какую Джанин ни разу не встречала в голосе Джона, она шокированно обмерла на кровати, совсем позабыв о неудобстве позы. Она была не готова к этому. Она уже не могла быть готова ни к чему подобному, вымотанная этим жутчайшим, самым худшим в ее жизни днем. А этот неизвестный мужчина… чего ей следовало ждать от него?..       Страх, безразличный к ее давно одряхлевшему рассудку, закопошился в теле склизкими ледяными червями. «Этот точно ударит меня, если что-то ему не понравится; если я буду сопротивляться», подумала Джанин, и эта мысль вконец вморозила ее в лед оцепенения.       – Я не нарочно, Би. Зубы – ты же знаешь.       – Так сделай их уже блять.       И они замолчали. Почти. Джанин услышала разве что знакомый утробный гогот Джона и… какую-то возню.       – Люблю когда ты злишься, – промурлыкал он; это была та же самая несмешливо-ласковая интонация, с которой он разговаривал с Джанин. Только сейчас он явно не ей адресовал те слова.       В кровать, на которой она лежала, что-то легко ударило.       – Перестань! – взорвался второй где-то сверху.       – В целом – все как и заказывали. – О чем… о чем он?..       – Не совсем.       – В смысле?       – Ему нужна малолетка. – Что?.. «Ему»? «Нужна»?! ЧТО?!       – А это кто?       – Сколько ей?       – Де-евятнадцать?       – Блять, – досадливо вздохнул второй. – Ладно, завтра уже все решим.       «Завтра?! ЗАВТРА “РЕШИМ”?!!»       Джанин сжала кулаки, призывая давление стяжек. Всю панику, набиравшуюся в ней ярких красок, заглушило это чувство, оно неожиданно сработало ей на пользу, сконцентрировав на себе и подавив истерику: выдерживая тупую резь, Джанин кричала внутри себя – только лишь от своей немощи на фоне силы стяжек, израсходовав тем самым надрывный порыв пошатнувшегося от ужаса разума.       «Завтра… конечно… что еще мне остается… лучше, наверное, так… завтра… а сейчас… ничего…»       «Ничего ведь?.. Они же… не станут… не тронут… сейчас…»       Один из них повернул ее на бок. Она вздрогнула, когда рука сжала плечо, невероятной силы воли затребовало у нее не вскинуться и не зареветь во все горло – это произошло сразу после тех ее мыслей и оттого она не могла предположить никакого другого варианта, кроме-       Но тут она поняла: стяжки – они ослабли.       Джанин, скорее, в удивлении от своей свободы отвела от спины руку и инстинктивно заерзала, теперь уже пытаясь и отползти подальше, и одновременно вызволить из-под себя вторую конечность. Как только она сделала это, ее запястья оказались вновь лишены подвижности, удерживаемые на этот раз в плену не жесткого пластика, а сильных, теплых рук. Она снова была на спине… а ее руки завели ей за голову… и держали – так крепко… На грудь холодным тяжелым сугробом упало ощущение уязвимости. Джанин все же подорвалась, вырываясь, приподнимаясь корпусом, – прежде, чем то проконтролировала и в уме в принципе всплыло подозрение о самом страшном, что могло еще раз с ней произойти; когда подоспело и оно, она закрутила головой, неистова вопя, и подняла и согнула ноги, толкаясь несмотря на оставшиеся там стяжки, изжевывающие кожу: еще раз – и вдвойне кошмарнее, унизительнее, больнее.       Ее схватили еще в тот момент, когда она подскочила на кровати. Ей даже не удалось сбросить хватку. Она оказалась одним рывком прижата за плечи, пока ее ноги продолжали поражать бесплотный воздух.       Пальцы поймали и зафиксировали подбородок, остановив ее рьяные движения головой.       – Джанин, радость моя, – это был Джон; его голос и рука, вжимающая Джанин в постель, – поздновато уже бороться, не думаешь?       – М-м-м-м-м-м-мф!!! – Нет! Нет!!! Такого не может быть!!! Уйдите прочь от нее!!!       Она силилась достать до него ногами вслепую. Ничего не выходило.       – Успокойся нахер! – Второй дернул ее за руки. – Или я тебе глотку вскрою, сука, – он прорычал это сквозь зубы, шипя в стальной ярости.       Джанин опешила, прижав колени к животу, выдавливая из чрева, как из старого гнойника, остатки (новые искры?..) боли; окаменела неживой статуей, не решившись убрать руки, когда второй отпустил их.       – Так вот в чем дело все-таки, – хитро сказал Джон, – ты понимаешь только один язык, да? Язык силы?       Над головой раздался скрежет скотча – рваный, резкий звук, самый невыносимо-отвратительный из тех, что ей доводилось слышать, – так звучало отчаяние, наводнившее ее потяжелевшую, обмерзшую душу.       – Ты любишь погрубее, chiquita? – Джон определенно склонился к ней, говоря это; насмехаясь.       Джанин затаила дыхание. В укоренившемся ступоре свободнее забродила по телу тошнотворная волнительная дрожь.       Тем временем второй обмотал скотчем ее запястья, а затем прикрепил их тем же образом к металлическому изголовью кровати. Он больше не касался ее, прикосновения Джона – также ее покинули, и Джанин наконец-то разрешила себе отмереть.       Она попробовала подтянуться, хоть как-то закрыться… Она не могла больше удерживать ноги на весу – попытавшись попутно извернуться в наклоне таза, опустила их на кровать и обратила колени в противоположную от этих двоих сторону… перекатившись обратно уже в следующее мгновение: ей совсем не прельщала перспектива открывать им свою спину и…       Джанин тут же замычала и стиснула бедра, почувствовав там руку, сдавившую плоть в абсолютно бесстыжем жесте!       Завертелась в истерическом тщании стряхнуть с себя –       и та действительно пропала,       однако она не могла остановиться: извивалась подобно рыбе, оказавшейся на мели, пока кровать жалобно поскрипывала под ее выпадами; кричала, орала что было мочи – но все еще в кляп.       Она закашлялась в натужных потугах ссохшегося горла, окропляя ноздри влагой соплей.       – Говорил же не трогать ее.       – Это я ее разве тронул?       – Через жопу все как-то в этот раз получается.       – Хватит скулить, а.       Они перекидывались какими-то фразами – она не слушала; их голоса заглушало ее сердцебиение, бухающее в ушах, по ощущениям – будто раскалывающее череп надвое. От запертого крика уже горело лицо, но Джанин не бросала попыток – она должна была заявить о себе. Были ли люди поблизости? Мог ли Джон вывезти ее далеко за город?       Был ли вообще смысл кричать – об этом она старалась не думать.       – Не трать попусту силы, Джанин. Они тебе еще пригодятся, – непринужденно сообщил Джон.       Джанин замолчала, взяв передышку, однако… она не могла представить, как должна была вскрикнуть снова: ее резко обволокло чувство липкой вялости, словно густым слоем клей растекся по коже – и в сознании, – точно предвестник неминуемого обморока.       В висках так мучительно тянуло…       Послышалась удаляющаяся поступь тяжелых ботинок, и следом пространство озарилось коротким стуком закрывшейся двери. Опять стало тихо – но это была какая-то напряженная тишина, гнетущая, как если бы… один из них остался здесь.       Джанин, вероятно, слышала, как он дышал. Или это были шумы в ее голове? Ее как будто обернули толстым пледом: мир осязался странно, неполноценно, в то же время – ее это, казалось, практически не беспокоило…       Нет, она однозначно слышала, как шаркнула только что подошва по полу.       О-о-ох, Господи…       – Джанин.       Это Джон.       Всего лишь на секунду – ее обрадовало это известие. Она просто не хотела оставаться наедине с тем вторым, вернее – с Джоном тоже, но!.. Точно не со вторым.       Да ни с кем из них!       Он подступил к ней.       – Я дам тебе еще обезболивающее. На всякий случай. Я отклею скотч. Не кричи, ладно? Мой друг сегодня в дурном настроении. Давай не будем его злить.       Он отлепил край скотча, обнажив самую малость губы, и пальцем пропихнул таблетку ей в рот, после чего тут же вернул ленту обратно. Приподнял ее безвольно лежащую голову и сказал:       – Без воды в этот раз, извини. Понимаю, непросто. Постарайся проглотить так.       Джанин языком заправила таблетку в глотку. Слюны почти не было, поэтому ей пришлось помедлить в попытках извлечь хоть сколько-то влаги из слизистой, и в результате этой заминки таблетка начала таять и рассылать по всей полости омерзительную горечь.       Морщась, она, наконец, с трудом проглотила ее полусухим горлом, протолкнув мизерной каплей слюны.       – Успех? – Джанин слабо качнула головой. – Ты моя умница, niña. – «Пошел ты…». – Это к тому же тебя немного успокоит. Тебе нужно поспать. – Джон опустил на постель ее голову. – Ты очень устала за сегодня.       Сон был последним, к чему бы Джанин прибегла в ее положении, но в истощенном стрессом теле действительно более не находилось ни жалкой искорки энергии; оно нуждалось в отдыхе – невзирая ни на какую ее тревогу, продолжавшую подсасывать сердце и булькать тошнотой в горле.       Она как-то пропустила, отдавшись телесным переживаниям, когда Джон отошел от нее, впоследствии услышав его уже дальше прежнего:       – Спокойной ночи, Джанин, – сказал он – а у нее поджилки задрожали от этих слов… Не из-за страха – но необъяснимой тоски… печали… черно-серой затхлой обиды. Здесь, должно быть, пахло как раз ею – вместе с запахами глубокой обреченной старости, безвозвратно покинувшей надежды, заунывного нетленного одиночества.       Даже остатки горького привкуса во рту взывали к этому чувству…       А потом Джон ушел, наверное, – она не помнила. Веки были такими неподъемными… Она заплакала, не понимая уже ничего… Ее голые ноги мерзли, а нос быстро начало закладывать… Сонливость задавила уже без возможности выпутаться из ее широких тяжелых лап, когда Джанин уговорила себя стихнуть, столкнувшись с нарастающим удушьем.       Она повернула голову вбок, надеясь справиться с заложенностью.       Повязка на глазах вся промокла…       Ее собственная рука оказалась очень мягкой, привычно, обыденно пахла ею же; спокойствием, безопасностью, домом. Джанин потерлась о нее лицом, разогревая кожу и утешая душу, и устроилась щекой, и как только она сделала это –       в голове стало холодно и пусто.       Она моментально заснула.

🌫️🌫️🌫️

      …Она опаздывала в колледж, но все равно заглянула в кафе: за кофе и круассаном, без которых ей уже тяжело было представить свой день, – всего лишь маленький ритуал, но как много это значило для ее продуктивности!       Однако ей все же стоило поторопиться: Говард Стоукс ненавидел, когда опаздывали на его лекции.       О… Эм? Так все это время кафе находилось… в каком-то молле?       Здесь было много коридоров. Множество витрин со всех сторон, кажется, забитых самыми разными товарами. У нее не было времени разглядывать их – она уже должна была быть в колледже! Она никогда не опаздывала, как бы ни ненавидела то место: в конце концов, она была слишком ответственной и, стало быть, трусливой для этого.       Становилось темнее… А коридор не заканчивался: стены смыкались плотнее с каждым следующим ее шагом, он, она чувствовала неким удивительным чутьем, только удлинялся, расслаивался на несколько новых развилок, которые в свою очередь также сужались и открывали в себе дополнительные проходы.       Пахло как-то странно… сыростью… землей… прелыми листьями… будто бы в конце ее пути должен был оказаться лес.       Словно в подтверждение этой догадки – стены вокруг нее (где все магазины? витрины? теперь они просто сине-серые, точно сделанные из камня, высокие, не сберегающие на себе и капли света, заключающие ее что в глухую коробку) начали обрастать не то мхом, не то корнями, не то лозами – теперь они выглядели точь-в-точь как стены фантастического древнего лабиринта, в котором ей, без сомнений, только и оставалось что блуждать целую вечность, выходя на одни и те же коридоры, проходя под немым взором одних и тех же стен, покрытых цветением, источающих холод и одиночество.       Внезапно она заметила что-то, что выделялось из единообразия всей этой обстановки: неясный проем прямо перед очередным поворотом – это не еще одна развилка, скорее, глубокая ниша, затопленная тьмой даже сильнее в сравнении со всем остальным пространством. Она вошла в эту тьму – она устала плутать в здешней бесконечной неизвестности, ей нужно было отдохнуть и подумать над тем, что делать дальше.       Или… ее кто-то толкнул?       Через мгновение она уже обнаружила себя лежащей на полу – поразительно мягком, хотя вокруг и был один камень. И… она не просто лежала; то есть – она была не одна здесь, в этой тьме. С ней был еще кто-то, он сидел у ее ног, полунависая над ней: крупный, должно быть, весьма высокий мужчина явно старше ее, с волосами едва светлее, чем у нее самой, выбритым лицом и руками, что держали ее на месте. Их поза и ее растерянность наделяли ситуацию оттенком некоторой неопределенности, хотя она могла догадаться – что сейчас происходило… что он делал с ней… она чувствовала это чем-то неосязаемо внутренним, пока ее глаза, что почему-то не имели возможности глянуть ниже, демонстрировали ей лишь его – такого реального и ненастоящего одновременно. Он всего-навсего сидел у ее ног – но она знала, что в действительности он совершал отвратительные действия с ее недвижимым под гнетом его невысказанной силы телом. Он никогда не смотрел на нее, отвернув вбок голову – он вообще постоянно словно бы говорил с кем-то, кто стоял в коридоре, пока она чувствовала себя такой… ох… неважной, глупой, жертвой собственной напрасной самоуверенности.       Она хотела этого?.. Она помнила, как думала о подобном когда-то… Но то были исключительно мысли… Люди всегда думают о чем-то, однако не всегда отдают себе в этом отчет…       Она… вряд ли хотела этого прямо сейчас.       Но она… не могла… даже удержать в уме эту мысль…       Просто что-то было не так.       О боже! А как же ее парень! Как же Дерек!       Где он?! Он поможет ей?!       Он ведь не может оставить это все так! Она любила его!..       Тогда почему его здесь нет?..       Она лежала и смотрела на него над собой, когда он продолжал делать это с ней. У него было какое-то противное выражение лица, то ли гадко ухмыляющееся, то ли неприятное само по себе, она это понимала, это понимание вкупе с невозможностью повлиять на что-то – расковыривало рану в ее несчастной неприкаянной душе; она не могла рассмотреть его подробнее – не потому, что оно было отвернуто от нее, а потому, что что-то необъяснимое творилось с пространством между ними: некая аномалия, из-за которой она видела его так, как если бы он находился минимум в двадцати метрах от нее.       Он был слишком далеко, чтобы она могла что-то сделать ему.       Однако достаточно близко – чтобы делать все, что ему возжелалось, с ней.       Не-ет-нет-нет…       Нет…       Он совсем не тот, кого бы она захотела когда-то…       Он же… Это же… Это ОН! Это!- ТОТ! ВТОРОЙ ПОХИТИТЕЛЬ!       …Она задыхалась. Она не могла сделать ни одного вдоха. Ужасно закружилась голова… Точно ее крутило на карусели… Точно некто раскручивал ее подобно волчку… Она дрожала – либо это затряслось все вокруг, как при землетрясении…       Как плохо…       Она сейчас умрет…       Она…

🌪️

      – Мгх!..       Джанин подорвалась на месте, отчаянно пытаясь вдохнуть воздух ртом – что такое?! Никак не получалось! Все ее ощущения обострились, она наконец-то оставалась лежать, ее больше не мотало из стороны в сторону – но она все еще не могла дышать!!!       Где он?!       Он держал ее?!       Почему она не могла пошевелить руками?!       Почему так темно?!       Почему-почему-почему?!!       …В то время, когда тело очнулось, разум все так же пребывал наполовину во сне. Ее вырвало в реальность удушье – судя по всему, ее нос снова заложило, пока она спала. Проснувшись слишком резко для того, чтобы измученный чередой потрясений мозг мог сразу без перебоев включиться и задействовать все доли для обработки информации, она крайне медленно вспоминала произошедшее: почему она не могла открыть рот, почему ее руки не слушались и тьма не отступала. Да потому что рот ей заклеили; руки приковали к кровати, а глаза закрыли повязкой. Потому что… ее похитили. Это не сон; больше нет; это то, от чего ей было не уклониться; отказаться; сбежать.       Нет… Это не может быть правдой…       Сердце билось в груди так сильно, быстро и больно – будто чье-то чужое, не предназначенное для ее маленького, хрупкого, слабого тела; оно металось под ребрами как в пустоте – и ничто не препятствовало его буйству; звуки ударов чистым эхом отлетали Джанин в уши.       Она правда заснула? Ей нельзя было спать! Ей нужно срочно придумать что-то, чтобы выбраться отсюда, черт побери!       Ну и сколько времени она спала?       А что если один из них сейчас здесь?.. Или придет вот-вот?.. Она ведь действительно не могла знать – сколько она проспала. В голове был бардак.       «Рано или поздно они придут в любом случае».       «И что… тогда…»       Господи-и-и-и-и… что ей делать…       «Все будет хорошо, все будет хорошо, все будет хорошо», уверяла она себя; она повторила это так много раз, что слова потеряли смысл, превратившись в нелепый набор букв, – но не раньше того, как она сама утратила веру в это самое «хорошо». Она пробовала освободить руки, но скотч плотно, без зазоров, единого миллиметра между кожей и изголовьем кровати, был обмотан вокруг ее запястий; она едва в состоянии просто согнуть их. Ладони, разумеется, уже онемели… Это слишком туго… Избавиться от ткани на глазах также не вышло, как бы она ни терлась о свои руки лицом в попытках стащить ее выше или ниже, ровно как и от скотча – она толкнула его языком раз, другой, но это было бессмысленно.       Вообще ничего… никаких возможностей… вариантов помочь себе…       Только лежать… ждать… когда появится кто-то из них… или сразу оба…       Однако Джанин лежала в одиночестве – казалось, так долго, а мысли ее не иссякали, развивая все худшие сюжеты дальнейшей участи, как бы она ни старалась думать о чем-то отстраненном. Запахи затхлости, непреодолимая тьма перед глазами, ощущение скотча на лице и скованные руки и ноги – все это каждый раз неизбежно возвращало ее в кошмарную сущностность ситуации. Она думала о том, что могло бы быть дальше; она вспоминала то, что случилось, и никак не могла сопоставить произошедшее, покуда половина воспоминаний, должно быть, вовсе выпала из памяти.       Она постаралась взять себя в руки, хотя ей крайне хотелось вновь погрузиться в мысли о том, почему она в принципе пошла куда-то с незнакомцем; почему он делал это; как ему удалось провернуть это все без свидетелей – как если бы на конце этих мыслей она ожидала найти некие ответы, не на те прямо поставленные вопросы, а, например, на единственный важный вопрос – как выбраться отсюда живой. В этом состояла некоторая несправедливость… трагедия… и пусть в самом деле бесполезно уже было копаться в этом всем – Джанин не сумела пересилить это в себе, размышляя о предшествовавших ее заточению событиях – она заплакала, это никак совершенно не облегчало ее положение, но по крайней мере посредством слез и колючей жалости к себе сейчас она истратила возобновившееся в теле эмоциональное напряжение и, вероятно, теперь была куда собраннее и настроена на более плодотворный мыслительный процесс, выдохшаяся в тонких ранимых чувствах…       Едва-едва успокоившись, сморгнув слезы под повязкой, Джанин закрыла глаза и опустилась в глубокие запутанные думы.       Итак… Джон… увез ее куда-то – но тут нечего было искать; дальше – он затащил ее в это место – тоже никаких зацепок; а вот… второй; их разговор – что там было, о чем они говорили? Тот осматривал ее – да… Ему не понравилось, что Джон оставил на ней следы своих… действий, а затем… Так что? О чем еще они разговаривали? Ох... Из-за всех этих нервов, страха – память некстати подводила ее.       Стоило ли ей на самом деле задевать эти мысли?.. Там разве было что-то стоящее? В диалоге двух подлых преступников? Или она всего лишь…       «Малолетка» – о боже, точно! «Ему нужна малолетка». Джанин определенно слышала эту фразу, она не могла ей присниться, она даже помнила, что слова принадлежали второму. Однако что он имел в виду? Кому – ему? Неужто… они хотели продать ее в рабство?! Так бывает?! Но все же Джон сделал это с ней в машине и… да, второму это явно не понравилось. Потому что Джон не должен был. Потому что ее хотели продать в сексуальное рабство. Кто-то заказал девушку. И ей оказалась Джанин.       «О-о-о не-е-е-е-ет, боже, нет-нет-нет-нет-нет-не-е-ет, о Господи, пожалуйста, ты же все видишь – помоги мне, пожалуйста, боже...»       В надвигающемся помрачении рассудка она начала шептать единственную знакомую ей молитву.       Честно говоря, нисколько не являясь атеисткой, она никогда не верила в бога так, как сейчас.       «Господи, прости меня за все. Я исправлюсь, я стану лучше. Господи, пожалуйста, сделай хоть что-то, все не может быть так…»       – М-м-м-м-м-мгх!.. Кхм-кхм… М-м-м-м-м-м-мгх!.. Мф…       Джанин опять попыталась высвободить руки, ноги, но скотч по-прежнему не поддавался, а стяжки раздирали кожу. Она металась, крутилась, вскидывалась, лягая воздух, только напрягая зазря мышцы и выбивая из кровати скрипы. Еще раз потерлась о постель затылком, щекой, надеясь ослабить повязку, но она была затянута непогрешимо крепко, кроме того – ее собственные нос и брови существенно мешали ей тронуться с места.       «Все не может быть так. Не может. Так не могло произойти».       Больше не было никаких дельных мыслей; адекватных; связных. Она извивалась, а когда тело лишалось всякой выносливости – продолжала изводить себя в пределах разума, способности которого уже не имели границ. Она едва не сошла с ума за эти... часы? Складывалось ощущение, что прошла вечность. Она точно не засыпала снова, но монотонность мыслей, давление повязки на череп, сужающее будто бы горизонты самого сознания, рассеянное болезненное чувство промеж ног и далекая боль – в животе, однотонная, неистощимая, постоянная темнота в глазах – все это подрывало ее и без того шаткое чувство реальности, ей не в чем было искать успокоения, она ощущала, как неумолимо шло время – медленно ползло над ней, насылая жар, холод, зуд, голод и спазм мышц, извращая, выкручивая, воспаляя мысли, в которых она варилась – как в густом мясном бульоне, и от которых только страшнее ломило все тело и тошнило. По прошествии какого-то времени Джанин начала видеть навязчивые картинки, выплывающие из пустоты: они являли собой образ бара, в котором она была с Джоном, самого Джона – его небритое, темное, бликующее линзами очков, такое гадкое, задиристое лицо, его руки-       Его руки. Они были настолько... нежными в касаниях там, в баре... и… как он мог так поступить с ней... почему...       Расплывчатые видения – красные, синие, рыжие – не более, чем попытки мозга побороть заволокшую глаза черноту, обнаружить в ней признаки прошлой действительности, которую Джанин когда-то могла созерцать. Они были отвратительны… эти кляксы – разных цветов, форм и размеров, которые невозможно было уговорить исчезнуть. Они пульсировали у нее перед глазами, вырывающиеся с белыми вспышками из омута подсознания, становились отчетливее с каждым мгновением, скача вверх и вниз, не позволяя зафиксироваться на себе, но утягивая – за собой, так что когда Джанин услышала, как в помещение кто-то вошел, она уже почти поверила, что она, даже кровать, на которой она лежала, – прыгали вверх-вниз в ритме с ними.       Настоящие агональные конвульсии бредящего мозга.       – Доброе утро, солнце.       Обычный голос Джона был таким оглушающим спустя столько времени, что она провела в тишине, в тревоге один на один с собой, что она не сразу его узнала. Ей стало чуточку легче, насколько дико бы это ни звучало: голос, не являющийся ее внутренним голосом, дал хоть какую-то опору разлетающемуся в ужасе разуму, заплутавшему в дремучем лесу бесконечных сумбурных мыслей, образов и ощущений и потерявшему выход в одну-единственную правильную реальность, в которой она, как бы то ни было, все еще оставалась прикованной к кровати; в каком-то подвале; увезенная, возможно, за много миль; ничего не ведающая о своей скорой судьбе.       – Удалось поспать немного? – однако он в самом деле казался каким-то другим – не таким бодрым, как пару… сколько-то часов назад, немного растерянным, точно не выровнявшимся после сна. Джон правда спал? Сейчас и правда утро? Как он мог просто спать, пока она тут боролась с умопомешательством? Он похитил ее и потом просто заснул?! Нет – она не хотела, чтобы вместо этого он… делал с ней что-либо, но это спокойствие, уверенность в том, что она не сбежит, – Джанин… и не знала, что думать на этот счет.       На самом деле она думала о другом. Утро. Часов девять, может? Они до глубокой ночи пробыли в баре, а после… В данный момент могло быть и десять, и все одиннадцать часов, а это означало, что Лора уже проснулась; нашла записку, но не обнаружила дома самой Джанин. Что она делала сейчас? Забила тревогу? Позвонила родителям? В полицию? Хотя бы кто-то уже искал ее?       Вопросов у Джанин было все больше и больше, и больше – однако все еще никаких действительных ответов; не считая вопросы – на которые она не уверена, что готова была получить эти ответы.       Что с ней будет дальше?..       Нет, она точно свихнется, если ей не дадут сказать ни слова еще хотя бы минуту!       Она протяжно, гортанно заревела в скотч – насколько хватило воздуха в легких.       – Нет, полагаю? – Джон издевательски усмехнулся. – Нужно было поспать, niña, зачем себя мучить. – Только-только прочувствовав его присутствие – Джанин уже начала от него уставать; он был не назойлив, но так несносим для ума: воплощение вирусной лихорадки, зубной боли, мигрени, острого отравления. – Ну ладно, проехали. Джанин. Ты даже не представляешь, как тебе повезло. Правда. Не всем везло так, как тебе. Цени это.       О чем он говорит, мать его?!       – М-м-м-м-м-м-мгх!..       – Джанин, послушай меня внимательно. – Он сел на кровати рядом с ней. Ее проняло липкой дрожью – будто он впервые был так близко и она понятия не имела, что могло за этим последовать. Вернее… она знала. Но не станет же он?..       Она постаралась отодвинуться от него подальше. Может, это оттого, что она уснула, когда ее сознание вырубилось от изнурения: Джон и впрямь казался ей менее знакомым. Само собой, он все еще незнакомец для нее, после того, что случилось, – она тем более не располагала никаким совершенно представлением о том, что это за человек и что за чудовищные мысли жили в его голове, но их встреча в баре – это воспоминание задвинулось так далеко в памяти, выцвело и облиняло, как одуванчик на ветру, точно все произошло не менее недели назад. – Есть хорошая новость: мы можем побыть вместе еще минимум один день.       Что?! ЧТО-О?!       Джанин не знала, как ей относиться к этой новости. Она не хотела быть с ним «вместе» ни секунды, разумеется, только он изъяснялся так, словно она должна была исчезнуть спустя этот день – куда? Что с ней должно произойти? Что ждало ее в будущем?       Неужто ее догадки насчет рабства – правда?..       Она могла бы продолжать срывать голос зазря, протестуя и бунтуя, – но возможно, теперь ей хотелось бы, чтобы он говорил.       – Вышла, понимаешь, с-с-с-с, – Джон зашипел, как если бы мог сейчас порезать палец черт знает обо что – неважно, Джанин уже знала, что он в любом случае притворялся, играя досаду, в чем удостоверилась окончательно очень скоро: – небольшая накладка. Но все решится, уверяю тебя, просто чуть позже. Нужно время. – Он… вполне натурально зевнул. – Тебе не о чем беспокоиться.       Джанин подумала – «подделывая свои эмоции, он провоцирует меня на их проявление – уже крайне искренних». Джон пробуждал в ней страх в той же степени, что и раздражение, говоря по одному и тому же принципу: очень много, но бессодержательно, вызывая ощущение сближения при беседе, но не предоставляя никакой существенной информации.       Он вздохнул.       – Твои родители. Они должны заплатить выкуп.       У Джанин перехватило дыхание от неверия: выкуп?.. за нее?..        – Они уже в курсе ситуации, так что – ты можешь не переживать.       НЕ ПЕРЕЖИВАТЬ?!       Но они!.. Где они возьмут деньги?! Да в их семье сроду не водилось больших сумм!- Так Джанин казалось. Быть может, у родителей в действительности были заначки, как, стало быть, у многих людей, откладывающих каждый месяц на пресловутый «черный день».       Что же… вот он и настал, видимо...       Но с чего он решил, что у них были такие сбережения? Они никогда не выставляли напоказ свое богатство, как Джон может быть уверен, что их финансы удачно покроют сумму выкупа? Ведь обычно это очень большие деньги, как могла узнать Джанин из фильмов. Откуда родители их достанут? Возьмут кредит? Продадут дом, машину? Все разом? Что им всем делать с этим, когда Джанин вернется домой? Виновница того, что они остались ни с чем?       Ну… да, ему очевидно наплевать на все это.       Но родители же… найдут эти деньги?..       – С тобой ничего не случится, я обещаю тебе, – продолжал Джон. – Так что это-о просто не самая приятная, возможно, ситуация. Как быть облитой из лужи машиной, хе-хе.       «Да просто пиздец какое печальное невезение».       – Конечно, это не шутки. Это все еще преступление вообще-то. Но знаешь, что я скажу тебе. – Он поерзал на кровати будто бы в поиске комфортной позы, которую мог требовать долгий, серьезный разговор «по душам». Джанин представила, как прямо сейчас он смотрел ей в лицо, улыбаясь губами и лживыми глазами. – Давай чисто теоретически – подумай, Джанин, ну что такого произошло? Что ты потеряешь? Деньги? – он саркастично хмыкнул. – Это такие мелочи, Джанин. Деньги дело наживное, они приходят и уходят, и ты, и твои родители много еще их заработаете. Да и чаще всего страховка покрывает все ваши убытки. – Она почувствовала, как Джон, должно быть, слегка поправил ворот ее рубашки… Тепло, исходящее от его кожи, угрозой сдавило горло. – А вот у меня нет страховки, Джанин. И мне нужны деньги. Ты думаешь, моей работы хватает, чтобы покрывать все расходы? Это неприятно для твоих предков, но такова жизнь. Все хотят жить нормально. Это справедливо, мне кажется, люди должны быть равны. Тогда и мир станет лучше. Согласна? – Она судорожно кивнула, уловив один вопрос. – Ты все это забудешь, Джанин. – Он подобрал по ходу дела ее локон и пропустил между пальцами, распутывая узелки. Джанин зажмурилась и поджала губы: это не было больно, но она, естественно, хотела бы, чтобы он не домогался ее и с этой чертовой «заботой». – Ты вернешься домой. Тебя не тронут, обещаю. Я даже покормлю тебя. Я сделаю все, чтобы тебе было комфортно. – Она просто не могла поверить в то, что слышала. Домой. Мыслями она уже невольно перенеслась туда: воображала, как сидела в своей комнате, в своей кровати, завернутая в одеяло, и не выходила оттуда больше никогда, никогда, никогда... К черту колледж, к черту все ее былые мечты – она не знала, шок ли, непосильная моральная усталость сказывались на ней – или она в самом деле не желала ничего более в этой жизни, во всяком случае сейчас – ничто отныне не казалось ей хоть насколько-то значимее полнейшей изоляции: ото всех людей и любых мыслей. Страстно желалось… покоя. – Извини за то, что случилось в машине. Я, может, немного переборщил, – «заткнись, просто нахуй заткнись», – но ты так на меня смотрела, я не смог удержаться, – он сально усмехнулся, мерзкий уебок, он так и наслаждался этими воспоминаниями. – И тебе ведь тоже было хорошо, правда? Ты тоже получила удовольствие. – «Господи, даже не думай об этом, урод». – Я правда рад, что смог сделать тебе приятно. А потом и мне было приятно – все честно, Джанин. Можно же ведь было потерпеть, да. Гляди – выглядишь молодцом! – Да пошел ты нахер, блять!!! Она не вещь, чтобы пользоваться ею таким образом! У нее есть чувства! Свои желания! И она не хотела этого! Ты ее изнасиловал! Причинил боль! Ебаный ублюдок!       Воздух, разогретый яростью, с шумом выходил у нее из ноздрей; пальцы стиснулись в кулаки. Джанин затрясло от злобы – от жажды перекусить ему нахрен яремную вену зубами, но она постаралась вернуть как можно скорее трезвость ума. Ей не следовало поднимать мятеж – это вряд ли приблизит ее к воссоединению с семьей.       Если Джон, конечно, не врал…       Джанин так или иначе отказывалась принимать его слова за ложь, как бы легкомысленно это ни было после стольких лицемерных жестов от него. Она пыталась рассуждать логически: для чего еще ее похитили? Да, она помнила об их разговоре, о еще одном неназванном человеке, которому была «нужна малолетка» – фраза, что выжглась клеймом на изнанке темени, – однако… что если… у них все, как бы, сорвалось? Не это ли имел в виду второй, произнося те слова? Джанин всего девятнадцать, сама бы она назвала себя малолеткой – но безумно надеялась, что все-таки не подходила под это определение по меркам преступников. И поэтому, в общем-то, потерпев неудачу, они придумали другой способ обогатиться на ней: собственно, выкуп.       Боже правый, она что – действительно искала в их действиях некий весомый мотив? Джон – ненормальный, садист и насильник, какую мораль содержал в себе второй и содержал ли вообще – оставалось лишь догадываться, с чего она в принципе взяла, что они преследовали конкретную цель с ее похищением? Что и правда мешало им просто… мучить ее? убить? Но ради чего? Тем более – они наверняка бы уже начали. А они словно ждали чего-то. Во всем этом таилось нечто очень важное, и либо Джанин упускала какой-то ключевой момент – либо все было как раз так, как она думала, как, наконец, сказал Джон.       Он точно бы продолжал над ней подспудно издеваться. Как если бы не мог позволить себе иного отношения. Теперь, когда он, быть может, говорил правду – она уже не доверяла ему, чего он не мог не понимать. Он будто делал все для того, чтобы лишить ее надежды, парадоксальным образом отнимая ее даже в признании потенциально обнадеживающего положения вещей.       …Но это если принимать его слова за обман.       Джанин же – выбрала верить.       Если не ему – так по крайней мере… во что-то хорошее, что могло остаться в этом мире.       – Твои родители, – заговорил после короткой паузы Джон (что он делал все это время? разглядывал ее?), снова пристав со своими больными припадками нежности, в этом случае принявшись уже наглаживать Джанин по голове; она ощутила себя собакой, в том, чтобы ударить по носу которую – не было ничего предосудительного; не потому, что она всего-навсего собака, разумеется, а оттого – что она собственность, – все равно наверняка обратятся в полицию после того, как мы передадим тебя им. Вот это уже будет не честно, Джанин, ты так не считаешь? После того, как с тобой обращались. Ну, ты поняла меня. Я ведь уже извинился за то свое… недостойное наверное поведение. – О… вот как он это видел, мать его… «недостойное поведение»; за которое было достаточно просто извиниться. – Ты напугана, я понимаю. Я ничего не могу с этим поделать, как бы мне того ни хотелось. Это нормально в каком-то смысле. Но в конце концов – ты цела. А мы просто берем деньги, не так уж и много – все берут деньги за те или иные услуги, Джанин, на этом держится наша экономика. Так что твои родители наверняка найдут способ выкрутиться. А мы? – Джанин определенно почувствовала, как промялась под ней постель: он наклонился к ней, к тому же зазвучав четче, ближе прежнего, полушепотом: – Ты будешь сидеть дома на мягком уютном диване – а я в тюрьме. Или может меня казнят? – он хихикнул. Она задумалась над тем, что такого смешного он находил даже в собственных словах. Безусловно – он сделает все, чтобы остаться на свободе и тем более живым, и это его, видимо, веселило – игра; глумливое измывательство над ней, установленной в обществе моралью и буквально пенитенциарной системой, не в силах которой было заставить его предстать перед лицом правосудия. – Попахивает несправедливостью, Джанин. Ну и кто тут теперь больше всех пострадал, а? Не-ет, солнышко, – гоготнул Джон с выражением, словно хотел призвать Джанин к благоразумию, и убрал волосы с ее лба, мазнув пальцем, – не подумай, я не обвиняю тебя ни в чем. Ты же не поступишь так, да? Поэтому все у нас будет хорошо.       В целом, Джанин слушала его через раз, периодически выпадая в вакуум прострации, потому что он нес какой-то бред по большей части, от которого у нее кипел мозг. Из его монолога она запомнила две вещи – дом, полиция, – так что ей срочно нужно было избавиться от скотча, чтобы сказать ему, что полиции не будет; что не нужны никакие «но» с его стороны после ее освобождения вроде угроз, слежки и всякого другого преследования. Джанин забудет это; его лицо, имя, которое... Ох, черт. Почему-то она предположила это только сейчас: его имя – оно ведь стопроцентно было ненастоящим. «Джон» – да? Ну естественно. А фамилия у него, стало быть, – Доу. Неважно. Плевать! Так даже лучше! Она не знала его настоящего имени, все остальное – она, да, забудет; то, что он сотворил с ней, – тоже; залечит любые травмы и последствия, смирится с этим, заставит себя поверить в то, что это... просто неудачный день; как он и сказал, ублюдок; так же легко уйдет в историю, как и высохшая после воды из лужи одежда.       Джанин знала, что это все пустяки; мелочи; огрехи. Можно и потерпеть. Ведь ее – отпустят. И кошмар наконец-то закончится.       Она будет жить. Она в том числе сделает все, чтобы ничто не вернуло ее в памяти к этому дню.       – И я хочу, чтобы ты вела себя хорошо то время, пока ты здесь, понимаешь, Джанин? Это упростит жизнь нам всем, но тебе больше всего. Я не хочу никак... воздействовать на тебя, понимаешь? Ты мне нравишься такой. Послушной. Ты слышишь?       Она не хотела ему нравиться – никакой… тем более… такой; тем более – с той многозначительной интонацией, которой он наградил это слово. Но она кивнула.       – Хорошо. Я надеюсь, ты правда поняла меня. – Джон закашлялся и прочистил горло. – Так. – Вздохнул. – Очень не хочу этого говорить, но ты могла бы еще немного полежать так, с повязкой и скотчем?       – М-мф…       – Я собирался съездить кое-куда. За завтраком. Только ради тебя разумеется, иначе бы я не поехал. Нет, я тебе могу и яичницу пожарить, просто… в этом доме нет нихрена. А есть обычные яйца после столь нелегкой ночки я бы на твоем месте не согласился.       Господи, ей насрать.       Джанин кивнула прежде, чем успела взвесить всю проблематику своего положения. Она правда не могла терпеть больше столь варварское попрание важнейшего из органов чувств, потому что ей внезапно стало интересно, какая обстановка ее окружала: это был старый заброшенный подвал – или просто не самая благоустроенная комната под домом? Когда основной вопрос – вопрос жизни и смерти – был мало-мальски решен, оказались важны нюансы: где она находилась, что они будут делать то время, пока родители не заплатят им деньги, как все-таки поступят с ее осведомленностью о том, как этот «Джон» выглядел?       – Отлично. Продолжай в том же духе, niña. Ты ешь вафли?       Она снова кивнула: пока она здесь – она ест все.       – С апельсиновым сиропом?       Кивок.       – А клубника?       И еще.       – Сыр?       Она… почти кивнула.       – Мф?..       – Пхе – поймала! – очень радостно отозвался Джон. – Хотя клубника хороша с сыром. Но не с апельсиновым сиропом. Говоря уже о сыре, а не клубнике. Кислое плохо сочетается с жирным, понимаешь. А клубника с любым сиропом вкусная.       «Бо-оже, да заткнись ты и уходи».       Джанин часто-часто закивала.       – Рад, что ты меня слушаешь, – его тон стал тише – хитрее, слаще. Он запустил руку в ее кудри и легко почесал кожу головы. У Джанин свело зубы. – Ты мне все больше нравишься. Хотя я думаю, дело в ситуации. Но и ты тоже ничего.       Нет… пожалуйста… только не-       Она стесненно заворочалась, пытаясь незаметно свести бедра как можно плотнее – и еще дальше отстраниться от него.       – Коктейль ванильный?       – Угумх...       – Отлично. Я тоже люблю ванильный между прочим. У нас с тобой и правда много общего, Джанин. – Он убрал руку… просто отпустил ее… – Я быстро. – И поднялся с кровати. – А, кстати. Ты не хочешь в туалет, пока я еще тут?       Джанин отрицательно замотала головой.       Она ценой собственного психического и физического благополучия не допустит больше ни единого действия в этом направлении.       – Ладно. Не грусти тут одна сильно.       «Отъе-»       Сердце, однако, отчего-то екнуло на очередном желании послать его куда подальше, будто бы она могла уже забыть то, что он с ней сделал.       Она буквально обманулась только что его «радушием». Снова.       Ей стоило быть более бдительной с ним. Даже если он в самом деле отпустит ее – ничего не мешало ему перед этим повторить то самое. Кажется, он вообще не различал в этом никакой трагедии.       Зачем она думает об этом…       Но ей нельзя не думать…       Нужно… всего лишь быть начеку.       Как только Джон ушел, Джанин резко вспомнила о втором. Он ведь тоже все еще здесь? Или они уже тут одни с Джоном? И как понять, кто среди них был главным? Должен же кто-то быть? Джон излагал их общие мысли? Ну… наверное – а как еще… Че-ерт… Джанин хотелось кричать – до хрипоты и боли в горле. В голове по-прежнему правил хаос, а нервная система так и вовсе работала на износ.       В этот раз одиночество показалось ей еще более невыносимым – может, потому, что проведено оно было не в лихорадочной панике, растрачивавшей всевозможные ресурсы, а вдумчивом ожидании. И Джанин безвыходно продолжала думать над словами Джона – всяко лучше подозрений о том, что вот-вот сюда заявится второй, – и отныне мыслей было больше и они куда скрупулезнее пытали разум, как стая стервятников. У нее была форма, требовавшая деталей: похищение, потенциальная работорговля, выкуп… Не то чтобы она сомневалась, что это была такая кошмарная обыденность, что теперь оказалась способна затронуть и ее саму. Отбрасывая предрассудки и говоря по совести – не нужно же иметь много ума, чтобы похитить человека. А Джон и его сообщник к тому же наверняка все продумали. Джанин не надеялась на камеры в баре – там не работал кондиционер, чего невозможно не заметить, а камеры? Если они и были – то на них определенно также забили. Другие посетители бара? Вряд ли кто-то из них, пивших и игравших в бильярд, мог бы описать Джанин и Джона иначе, чем «девчонка в фиолетовой, вроде, рубашке и с темными волосами» и «мужчина в черно-белой куртке и очках, кажется». Они почти всегда сидели спиной к основной массе постояльцев, так что если кто-то и имел шанс запомнить их лица – так это бармены, которые с ними помимо того разговаривали. Однако… Джанин могла представить, скольких людей они обслужили только за один день – конечно же они не акцентируют внимание на каждом клиенте. А даже если камеры работали и кто-то мог их опознать – что дальше? Джон увез ее черт знает куда… И уже в том месте, где стояла его машина, камер не было точно, там фонари – и те не горели. Ладно… Все в порядке… Это все не имеет значения, ведь родители – знали, что случилось с Джанин. Как же мама, наверное, плачет сейчас… Почему Джанин?.. Что к этому подвело? Мог ли в этом быть как-то замешан… ее биологический отец? Мама говорила, что он иногда навещал их, когда Джанин была еще совсем маленькой, пока не пропал однажды насовсем. Она весьма нелестно отзывалась о нем: по ее заверениям, он много пил, мало работал, бесконечно одалживал у всех деньги и редко их возвращал. Могло ли быть такое, что он задолжал кому-то крупную сумму – и теперь Джанин приходилось выдерживать на себе последствия его ошибок? Вряд ли похитители знали о тонкостях их взаимоотношений, точнее – их совершенном отсутствии. С их стороны ее похищение выглядело вполне дельным аргументом.       Джанин неожиданно захотела в туалет. Возможно, паника перестала согревать ее и она просто начала замерзать; возможно, отступление той же паники спровоцировало возвращение более приземленных сторон бытия: нужда, жажда, голод. А она действительно захотела пить и есть кроме всего прочего.       В этой позиции еще и сжаться толком не получалось...       Зудящая потребность заплакать охватила ее, но она стерпела порыв.       «Нет, держись. Сохраняй спокойствие. Делай все, что захочет Джон, даже если…»       Нет, а вдруг он опять соврал – и не будет никакого выкупа... вдруг...       «Перестань!»       «Все. Будет. Хорошо».       Через какое-то время Джанин наконец удалось заткнуть дурацкие мысли. У нее не было уже сил думать и, честно говоря, банально закончились идеи для анализов: она изжевала эти думы вдоль и поперек и находилась на пороге всяческих бредовых теорий. На удивление, когда в голове осталась лишь гудящая тишина, ее начало клонить в сон.       Однако наваждение мигом пропало, когда вернулся Джон.       Он обозначился сразу, едва она услышала шаги:       – Это я. – Он прошел к ней и начал шуршать бумагой где-то позади ее головы. – Ну все. Сейчас мы все это снимем.       Он… про повязку и скотч? Наконец-то? Джанин почему-то была не в восторге от этого, хотя совсем недавно она, должно быть, могла бы натурально поблагодарить Джона за любой предоставленный кусочек свободы. Ей было страшно – на самом деле увидеть место, где она находилась. Словно все это могло бы быть предательской игрой ее разума, все же сном на худой конец – чем угодно, но никак не правдой! – и только представшая перед глазами картинка окажется способной разрушить иллюзию.       Джанин почувствовала, как что-то холодное едва дотронулось до ее кожи, контрастирующее с теплой кожей Джона, касающегося ее там же. Еще пара мелких прикосновений вскользь – и скотч перестал тянуть запястья, а затем она смогла разъединить и убрать руки, сопревшие и жутко затекшие… Она покорно положила их на грудь, растирая, нащупывая отпечатки и заломы, оставшиеся от ленты, перебирая пальцами, проверяя на адекватную подвижность. Затяни второй скотч сильнее – в кисти вообще могла бы перестать поступать кровь… и она не имела бы возможности сказать им об этом...       Она ожидала, что следующие на очереди будут ноги –       но Джон внезапно убрал повязку с ее глаз, потянув вверх.       У Джанин закружилась голова, когда мир снова оказался перед ней – с цветами, объемами, глубиной пространства, разве что «мир» в этом помещении все-таки проявлялся довольно скудно: оно было похоже даже не на подвал – а нору. Первым в глаза бросился низкий потолок, подшитый балками, – вероятно, пространства под ним только и хватало взрослому человеку, но не более того; далее стены – они были обложены трухлявыми досками и какими-то тряпками промеж, возможно, для поддержания необходимой температуры, если только в подвалах и подобных местах не всегда холодно по умолчанию. Лежа на кровати, Джанин еще не могла видеть все, но в дальней стене она однозначно разглядела проход, за которым должен был быть выход отсюда, и несколько полок слева, вмонтированных в длинную нишу.       По потолку тянулись грязные белые провода, два из них подходили к лампам, но у нее не вышло задержаться на них взглядом из-за очень яркого света.       Ввиду того же света, ослепившего ее на несколько секунд, у Джанин не получилось сразу сфокусировать зрение на лице Джона, что возникло перед ней, когда он сел на корточки у подножия кровати.       Все так… странно; и впрямь как после сна; даже Джон был какой-то не такой, как минимум его одежда – синяя клетчатая рубашка поверх красной футболки взамен куртки – и бежевой футболки. Джанин подумала, могла ли быть причастной к этому ее рубашка… Ну, она тоже клетчатая… Какой абсурд. Как будто Джанин одна в курсе о существовании рубашек. Кажется, она уже начинала тупеть от заточения.       Эм… Джон.       Как только глаза окончательно оправились и она увидела его… его вид внушил ей спокойствие. Она не могла объяснить это – кроме как тем, что его лицо было единственным мало-мальски знакомым из того, на что она сейчас смотрела. Он улыбался, как всегда, просто, кротко и непритязательно, и Джанин захотелось-       что за бред…       обнять его?       На глазах выступили слезы.       – Ну, – Джон протянул к ней руку, бережно коснувшись века большим пальцем и стерев влагу, – не плачь.       Ладонь задержалась на ее лице, теперь невесомо-мягко поглаживая щеку.       Джанин закрыла глаза, малодушно позволив себе поддаться этой абсолютно нелепой, дикой, но все же ласке, слушая шелест своей кожи и вдыхая запах Джона… пока нечто не вздрогнуло в ней, окатив могильным холодом и громыхнув у сердца покойницкими костями.       Она открыла глаза, заметив… Джона,       и ушла от его руки, отвернувшись.       – Все в порядке? – спросил он и следом усмехнулся: – Точно – скотч. Извини. – Вновь прикоснулся к ней, чтобы поддеть тот пальцами, но тут же остановился для вопроса: – Не будешь шуметь?       Джанин махнула головой, говоря «нет», и безотчетно сморщилась, когда он начал отлеплять скотч от лица, благо что не торопясь с этим, делая все медленно и, хотелось сказать, осторожно.       Пара налипших на скотч волосинок, правда, все же покинуло ее голову, но она не подала виду.       Она инстинктивно затерла лицо, до конца сгоняя ощущение липкости, оставшееся на нем.       – Ну-у? Как ты, порядок? – Джанин не обернулась. Это… невероятно. Он… как он… В чем дело? Она так страстно желала обрести снова зрение и способность говорить – но теперь, когда это действительно случилось, она не знала, как ей верно распоряжаться этим всем: глядя на Джона, она не понимала, что чувствовала, вернее даже – что ей следовало чувствовать в этот момент, а слыша его, получив вопрос… она не могла подобрать слов; не хотела отвечать, но у нее с этой секунды не существовало никаких оправданий – она обязана была говорить – подыгрывать ему, – что заранее исчерпало безостаточно весь ее внутренний резерв.       – Да… – голос был сиплый, очень тихий, но этого хватило, чтобы ошеломить ее: настолько диковинно было слышать себя после такого длительного молчания… Может, лучше бы она в самом деле оставалась немой? По крайней мере это будто бы отгораживало ее от принятия себя во всем этом ужасе, словно она – была не она: некто, занявший ее тело.       А отныне все слишком реально…       Она отрешенно уставилась в потолок.       – Хорошо. Ты молодец. – Джон поочередно убрал волосы ей за уши, попутно приглаживая торчащие локоны, точно любуясь ее новым видом. В груди все замирало от его близости, которую теперь могли оценить прозревшие глаза. – Готова к завтраку?       Джанин кивнула. Она автоматически была согласна на все, что не подразумевало боль или унижение. Она, разумеется, все еще сильно хотела в туалет, но не имела никакого представления о том, что с этим делать. Пока она продолжала терпеть.       Он придержал ее, помогая сесть, и у нее тотчас смерклось перед глазами – истощение давало о себе знать, и малейшая смена позы бросала вызов ее организму. Случайное напряжение в теле же внезапно вырвало из мышечных глубин живота самую натуральную боль, защемившую внутренности и задавившую кости. Между ног тоже все едва засаднило. Джанин сморщилась, но это призвало уже головную боль – хотя, честно говоря, ей было так плохо все это время, что она не утверждала бы, что голова не болела и до этого. Как мерзко… Она не могла вспомнить, когда еще чувствовала себя настолько отвратительно, почти падая замертво от каждого вдоха.       Джон устроился на кровати рядом и потянулся вбок. Там стоял стол. Он расположил на ее ногах белый пластиковый контейнер, а затем взял еще один такой же для себя. Вид коленей, обметанных красновато-бурыми царапинами-осаднениями, ненадолго ввел Джанин в замешательство. Кровь… Так невыносимо видеть ее… Ее ноги все еще были скованы, она взглянула вниз, приметив лодыжки, что держали две черные стяжки – по одной на каждую, сцепленные друг с другом на манер кандалов, и испытала неуместную обиду. Ей, естественно, хотелось полной свободы, какую только она могла получить будучи заложницей, но она все-таки не стала спрашивать Джона об этом.       Она осмотрела свои руки, обнаружив неожиданно синяк на левой ладони, с трудом откопав верное воспоминание в памяти: это ведь ее собственные зубы оставили его – само собой, под принуждением Джона, но…       Не очень разумно опять прогонять это все в мыслях.       Забыть…       Заставить себя поверить, что ничего не было…       «Невозможно как себя ни уговаривай…»       Как минимум ей нельзя было демонстрировать враждебность по отношению к нему.       – А вот и твой коктейль, – он протянул ей стакан с трубочкой. Холодный... Не совсем то, чего ей хотелось бы сейчас, – и приборы.       Джанин приняла коктейль, вилку и нож из его рук, бессознательно сжала в своей последние. От напряжения мгновенно заныла конечность до локтя, заныли сами кости, будто готовы были вот-вот распасться на пыль и обломки. Все тело Джанин словно бы захлестнуло воспалением. Она ощущала то жар, то озноб, то слабость – то болезненный адреналиновый всплеск.       Что-то в ней было не так.       Что-то там внутри вело отчаянную борьбу в попытках отстоять шанс на жизнь.       Включая ее собственную жизнь…       Нож.       Джанин разжала руку и осмотрела приборы. Она уже убедилась в их крепости, но вряд ли эта оценка могла считаться объективной. Они же пластиковые. Совершенно бесполезные в виде оружия, если бы, разумеется, у нее были мысли напасть на Джона. Это было бы глупо окажись у нее в руке настоящие вилка и нож – и, несомненно, не привнесло бы вообще ничего положительного в ситуацию.       Она зажала коктейль между бедрами, и сердце тут же мучительно замерло на мгновение, смерзнувшись. Ей и без него, честно говоря, становилось все холоднее, и хотя контейнер был слегка теплым – это не согревало, а лишь дразнило ее. На полу босые ноги сильно мерзли, тонкая рубашка практически не защищала тело, чего уж говорить о коротких хлопковых шортах. Так – постепенно холод становился главной ее проблемой в рамках, разумеется, основной проблемы, с которой ничего не могло потягаться.       И только усиливающаяся нужда не давала полностью ее мыслям сконцентрироваться на этом. Она понимала, что разрешить как можно скорее эту потребность будет намного важнее.       Джанин поерзала на месте, пытаясь хоть как-то облегчить спазм, завязавший узел внизу живота вместе с той другой болью. Серьезно – что там могло так болеть? Будто кишки вздулись и сейчас лопнут. Чтобы отвлечься, она проследила за тем, как Джон открывал свой контейнер, и увидела там три круглых вафли с дольками клубники и растекшимся по дну сиропом.       То есть... они взаправду сейчас будут сидеть и есть вафли вместе?       Джанин открыла крышку своего контейнера, увидев то же содержимое.       Они выглядели... обычно. Вафли. Ничего особенного, но она не сомневалась, что они были вкусными, особенно пропитанные сладким сиропом, – однако вот одного взгляда на них хватило, чтобы аппетит пропал. Джанин была голодна, как думала совсем недавно, но словно бы не настолько, чтобы есть их сейчас. Она поняла, в чем дело – в горле встал тяжелый ком непонимания: почему Джон такой? Сначала он был добрым и веселым в баре, затем грубым и жестоким в машине, теперь – заботливым и сопереживающим. Это заставило Джанин снова напрячься с ним рядом в подозрениях: чего ожидать от него после? что если он…       «Он просто… сумасшедший», догадалась она. «У него абсолютно точно какие-то серьезные проблемы с головой, ведь он делал те мерзкие вещи со мной, а сейчас вел себя так, будто этого не было».       Таким образом она все же пришла к тому самому неутешительному выводу:       «Для него это и правда – совсем ничего не значило».       Иначе говоря, при таком его отношении к этому, он действительно мог снова-       Вот теперь у Джанин точно не было никакого желания есть. К тому же ей пришла на ум мысль, что он мог что-то подложить в еду. Она не доверяла ему и до этого, но отныне – ее доверие упало до отрицательной величины, если так можно вообще выразиться. Она искала подвох в каждом его действии; смотрела на руки, режущие вафли пластиковым ножичком на небольшие кусочки, точно ожидая, что в любой момент Джон бросит это дело и достанет реальный нож.       А не им ли он разрезал скотч на ее руках?..       «У него с собой нож».       Ее всю заколотило на этой мысли, в животе опять зашевелились от страха внутренности – то, что чувствовала она поневоле за неполные сутки уже столько раз – но всегда как впервые. С этим нельзя свыкнуться. Джанин хотела жить. Фундаментальная человеческая потребность.       – Джанин, надо поесть, – напомнил Джон, пробуя свои вафли. – Теплые они вкуснее.       – Меня чуть-чуть тошнит, – ответила Джанин незамедлительно. Ее голос был спокоен, оживлен каким-никаким выражением и даже не дрожал. Несмотря на свое оцепенение – ей хотелось говорить. С ним. Отвлекать непринужденным разговором. Не переставать аккомпанировать его «дружелюбному» настрою. Показать, что она – на его стороне и ему, следовательно, не о чем беспокоиться. Незачем… вспоминать о ноже.       – Это от голода. Понимаю, если тебе сейчас не до этого. Но твое тело скажет тебе «спасибо», если ты хотя бы немного поешь. – Неожиданно Джон обменялся с ней контейнерами. – Не заморачивайся, niña, я все уже порезал для тебя. Ешь.       Джанин вновь посмотрела на вафли. «Самые обычные вафли», пронеслось прежнее в голове. Вряд ли там был какой-то яд, Джон ведь уже съел пару кусочков, однако же мозг ее не переставал сигнализировать об опасности, что осталась где-то там за хрупким понятием этого абсурдного совместного завтрака.       Она вдохнула носом, задержала дыхание на пару секунд и выпустила медленно воздух из-за губ. Лора научила ее этому приему – технике дыхания при случившейся панике. Джанин это очень помогало на экзаменах и после расставания с Дереком, сейчас – это было все равно что попытка потушить пожарище водой из бутылки – капля в море на потеху ужасу, что переворачивал в ней все вверх тормашками. Заручившаяся точно не личной инициативой, а некой программой, что подсказывала порядок действий, она ткнула один вафельный квадратик вилкой, отчего под ним запузырилась лужица просочившегося наружу сиропа. Ровно так же механически она положила его в рот: вафля была мягкой, хотя уже едва теплой, и сильно влажной. «Сладко», подумала Джанин. Она находилась не в том психологическом состоянии, чтобы оценить их как-либо иначе, хотя это наверняка могли бы оказаться одни из самых лучших вафель, что она ела. В данных реалиях она вообще едва различала вкус. Она проглотила кусочек, после чего подумала, что должна была съесть еще один или даже несколько: процесс, конечно, чуть растормошил ее, как и предположение, что еда должна была придать телу сил, но дело было вовсе не в этом. Осознание вероятного столкновения с неизвестным – держало панику под сердцем: что будет, если она откажется есть дальше? Знать не хотелось, верить Джону напропалую во всем – глупо. Она откровенно тянула время, нехотя продолжая трапезу, и затем вспомнила о коктейле. Это не утолит ее жажду и уж тем более ускорит замерзание, но она не могла не попробовать и его: кто знает, как вообще мог расценить пренебрежение своим «вниманием» Джон.       И Джанин, должно быть, не прогадала, потому что:       – Сойдет? – тут же спросил он, потягивая через трубочку свой коктейль.       – Холодно, – наконец-то призналась она. Она имела в виду больше напиток, чем свое самочувствие, но Джон, к ее радости, верно трактовал слово.       – Черт, точно. Я забыл про твои кроссовки, хотя достал из машины. Принесу попозже, ладно?       – Тут холодно, – удивляясь своей решительности, дополнила Джанин. Настороженно глянула на него, но… сразу вернула взгляд на контейнер; посчитала количество оставшихся кусочков вафель и приметила их аккуратные пропорции – даже в этом Джон отличился своим нарочитым совершенством.       – Само собой, Джанин, это же погреб. Здесь хранятся овощи и все такое. – Он отставил свой коктейль на стол и принялся за еду. – Я тебя понял, niña, – заверил он, жуя. – Захвачу еще какой-нибудь плед, ага?       – Да, спасибо. – Джанин бездумно отправила в рот дольку клубники. Та оказалась лишенной любого внятного привкуса. – А вафли вкусные, – ей захотелось открыто отблагодарить его за «доброту» своим поощрительным комментарием.       – Рад, что ты рада, – лаконично, но довольно произнес Джон, продолжая увлеченно, даже бодро, с вот уж точно завидным аппетитом есть, и именно в этой его последней, донельзя простой, должной быть искренней в своей незамысловатости фразе – она почему-то остро ощутила фальшь – и ей мгновенно поплохело. «Что-то не так», подумала Джанин. Она постаралась тут же прогнать мысль, дабы не угнездились в уме страшные подозрения. Ее похитили – и это действительно очень страшно несмотря ни на какие старания сгладить углы, к тому же Джон… Невозможно было описать словами то липкое, ознобленное, неуловимое чувство панического страха в контражуре растерянности, что вызывал он у нее; только испытать на собственном опыте. «Вытерпи это. Еще немного, Джанин, Джанин», ей отчего-то понравилось называть себя по имени, поэтому она повторила еще пару раз, словно призывая к борьбе и стойкости внутреннюю самость. – Ты можешь попросить что угодно. В рамках допустимого, разумеется.       – Позвонить родителям? – выпалила Джанин интуитивно, резко выпав из течения мыслей. Сердце выжидательно напряглось.       Джон прожевал и проглотил еду, прежде чем ответить.       Самые долгие пять секунд в ее жизни.       – Нет, прости. – В груди – просто обмякло, без горечи или любого надлома. – Это лишний стресс для них и тебя, понимаешь. В следующий раз вы услышите друг друга уже лично. После того, как- – он осекся, – ну ты поняла.       К слову, Джанин ожидала этого. Она даже подумала, что так действительно будет лучше, но во всяком случае, подумала она следом, она должна была попытаться. Почему-то она чувствовала уже постфактум, что Джон на самом деле хотел услышать этот вопрос. Не для того, чтобы тут же отказать, а чтобы убедиться для себя, что на нее подействовало его «обаяние».       – Да, конечно... – Она тоскливо обозрела вафли – нежелание есть упало до свежего сполоха тошноты. – А еще спросить можно?       – Нужно, Джанин! – обрадовался Джон. – Разговаривай-разговаривай – не молчи! Все в порядке.       – Почему я?       – Почему что?       – Почему именно... меня. Похитили, – она мучительно выдавливала слова из себя, будто те были камнями, застрявшими в горле. Сюр и ужас – произносить это все: полнейший сюр и запредельный ужас, синергирующие друг с другом.       – А-а-а-а. – Джон прервался на глоток коктейля. Чистейшая невозмутимость. – Не ты, Джанин, а твои родители. Прости, что так вышло. Я не хочу сказать, что ты просто попалась под руку. Вернее – да, от тебя нам вообще ничего не нужно. – Все это время он, кажется, смотрел на нее, не прикасаясь даже к вафлям: его фигура неподвижным сине-темным пятном вдавливалась в поле ее бокового зрения. – Но ты милая, – у Джанин внутренности обожгло льдом, от горла до груди, что она могла бы почувствовать только если выпила стакан жидкого азота, – стоило ей услышать эту фразу и уловить вкрадчиво-мягкую интонацию в частности. Она не могла не вспомнить произошедшее: машину... боль... свой стыд и страх за жизнь... то, как издевался он над ней... – Извини меня еще раз за все, – сказал Джон, точно прочитав ее мысли. Никак иначе. Ей гораздо проще было поверить в это – чем в то, что он взаправду сожалел о случившемся. – Мне явно не стоило делать того, что было, но... извини. Этого больше не повторится. – И Джанин… не знала – верила ли она ему в этот раз; как бы того ни хотела хоть бы посредством самообмана. – Просто ты такая-я... dulce como la miel. В испанском есть такое выражение. Это значит «сладкая как мед» по-нашему, но они подразумевают под этим не только буквальную сладость, а еще и-и... исключительность, наверное. – Он бесхитростно усмехнулся, словно поймав себя на высказывании какой-то банальной истины. И вернулся к еде. – Мне просто нравится, как это звучит.       Просто. Так… обыденно и заурядно – все это выглядело в его глазах.       Джанин отнюдь не разделяла его воодушевления. Она не хотела быть для него никакой исключительной. Она хотела, чтобы он отпустил ее – и навсегда о нем забыть.       – Да, красиво, – придушенно отозвалась она, нанизала вафлю на вилку и поднесла ко рту, откусила самый краешек.       Так сладко, что сейчас вырвет.       – Не грусти. – Джон игриво толкнул ее плечом. – Все будет шик-блеск. Я сделаю все, чтобы ты чувствовала себя хорошо, пока ты здесь.       И внезапно она сказала:       – Я хочу в туалет, – так же необдуманно, как и в случае со звонком родителям. Его обещание обнадежило ее, будто она ожидала, что он сейчас ответит что-то в духе: «Хорошо, тогда я просто отведу тебя наверх, чтобы ты спокойно сделала все свои дела», потому что только это – могло ее заставить чувствовать себя хорошо; справить нужду в нормальной обстановке; как бы она сделала, находясь дома.       – Нет проблем. – Но она не подумала, что любая ее просьба так или иначе будет подвергнута его личному анализу и в итоге он поступит так, как будет удобно ему в первую очередь. Он сказал то, что ей очень не понравилось: – Я принесу какое-нибудь ведро, ладно?       «Блять».       Это не было каким-то детским капризом, Джанин не какая-то избалованная девчонка, которая брезгует воспользоваться чем-то помимо унитаза, но... ей не хотелось делать это здесь; она не хотела раздеваться здесь; она не хотела, чтобы потом Джон выносил за ней это ведро. А вдруг он потребует своего присутствия!? Оправдав это тем, что он не может оставить ее одну, не связав перед этим. Она не доверяла ему, что он наверняка понимал, – так и почему он должен был доверять ей?       Она едва не расплакалась от горя – на лице раздулось противное тепло, глаза запекло. Ей хотелось поскорее увидеть маму и отчима – попросить у них прощения за то, что из-за нее они оказались в такой ситуации.       Джанин промолчала и отложила контейнер на кровать – достаточно гребаных вафель на сегодня. Она отпила коктейля, и по ее щекам вдруг потекли слезы. Она попыталась скрыть рыдания за волосами, понурившись и делая глотки, но в обзоре замыленного взгляда увидела, как Джон наклонился к ней. Он уставился в ее лицо.       – Джанин, ну что? – Она не понимала. Он же освободит ее очень скоро – да?.. Ей следовало всего-то подождать, выдержать это; собраться во что бы то ни стало раз и навсегда – и вести себя тихо. Но все это виделось таким невозможным – сквозь жар и воду слез, что проливали за собой вслед всю ту выдержку, остатки которой она силилась в себе удержать. Она очень боялась разозлить Джона – что если он все же ударит ее, как это было в машине? Он вполне мог бы пойти дальше пощечины… Логично было бы предположить, что он не различал проблемы ни в каком виде насилия, он же больной, Господи, и она и не представляла, как обосновано, «справедливо» при условии различия их жизненных парадигм – это все оправдать.       – У меня болит живот, – она сказала первое, что пришло в голову, хоть это и была полуправда. Куда сильнее у нее скреблось в душе отчаяние: неуемное, злое. И вновь взбунтовалось внутри нечто, берущее начало от нее самой; съедало ее, как жрала змея собственный хвост. Истерика, ставшая самоцелью, и совершенная капитуляция психики.       – Ну, я полагаю, не так сильно, чтобы нельзя было потерпеть?       Потерпеть, потерпеть, потерпеть, «просто потерпи немного». Это мерзкое слово застряло в памяти, будто… нож. Джанин зажмурилась и распахнула глаза, согнав с ресниц слезы, и картинка перед глазами предстала болезненно четко: ее тонкая ладонь на разбитом колене, вторая – с синяком и молочным коктейлем, нога Джона, что едва не касалась ее, – в которого она бы с наслаждением сраный коктейль швырнула.       – О-о-о, ну, – он цокнул, вынеся что-то из ее молчания. – Пойми, niña, я не могу дать тебе еще таблетку. Это же не просто какой-нибудь тайленол, тебя может немного накрыть, – объяснил он, захихикав еще на окончании фразы.       Он что… пичкал ее наркотиками все это время?       – Ничего серьезного, Джанин, просто лекарство, если не превышать дозировку, – добавил Джон, по обычаю, черт возьми, перехватив ее мысли. – Прости, солнце. Я правда не хотел делать так больно.       «Так больно».       – Не думал, что ты такая хрупкая.       Он же смеялся; буквальная насмешка вилась в голосе ядовитой лозой трехкрыльника. Словно бы вовсе не он был напрямую причастен к той боли, что разъедала Джанин изнутри, аккумулировалась в спазмах и жгла стыдом. Сидя с ним рядом, слушая этот бред, до этого – поедая вафли, что он принес ей, поделил на порционные кусочки – для нее, вафли, ставшие, наконец, мемориалом его триумфа, такие же умышленно ровные, между делом идеальные, как и все это похищение от и до, приторно-сладкие с кислым привкусом искусственной химозной клубники, – она чувствовала себя до той степени униженной, что хотелось отречься от себя самой; от физического тела, в котором от Джона при всех нынешних ощущениях было больше, чем от той Джанин, которую она когда-то, до прихода в бар, знала; от разума, оскверненного и загаженного самыми отвратительными воспоминаниями, заевшего на вере исключительно в худшее.       Джон знал все это. Это подтверждала ухмылка, долетающая до Джанин из-за занавеси волос. Она ничего не могла сделать. Выбор, которым она располагала, – это верить ему или нет, при том что ни один из этих выборов не являлся для нее правильным.       Джон приобнял ее, и она безынициативно привалилась к нему плечом, как срубленное дерево.       – Извини, – рефлекторно произнесла она.       – За что? За то что похитил тебя?       Джанин заплакала навзрыд, ее рука перестала ощущать удерживаемый прохладный коктейль, охваченная невидимым огнем. Не увидев воочию – она бы и не поняла, что Джон забрал его у нее, освободив место… для своей руки.       Он сжал ее ладонь в своей.       Но ей не сделалось легче – даже после, казалось бы, многообещающих мыслей касательно него: а он на редкость понимающий похититель. Если бы этому жесту не предшествовала лавина жестокости, из-под которой она, виделось, до сих пор не выбралась, замурованная как в глыбе льда – в собственной памяти, она бы подумала, что это значило, что он – хороший человек. У нее была возможность убедиться в обратном. «Он монстр». Все это, то, что он делал, – он относился к этому как к должному, будто это было его работой, в которую он не вкладывал никаких эмоций и чувств. Обратная сторона этого открытия состояла в том, что он так же легко, как и облагораживал ее пребывание здесь, мог превратить его в кошмар – если только с его точки зрения того потребуют какие-либо обстоятельства.       Джанин тут же успокоилась, точно некто в ней нажал на кнопку, отвечающую за истерику.       «Сотрудничество», пришло неожиданное слово на ум. «Я не создаю проблем ему – и тогда у него не возникнет мыслей "наказать" меня за что бы то ни было».       – Все в порядке, – нашлась она.       Джон рассмеялся и отодвинулся от нее, убрав руки.       – Ты такая забавная. – Она обнаружила в себе смелость посмотреть на него; самым краем глаза. Лицо Джона демонстрировало эмоцию, симулирующую сопереживание. Было там что-то странное – преувеличенное и одновременно отсутствующее, черта, не присущая живому чувствующему человеку, однако не регистрируемая мозгом. – Точнее... ха-х. – Он жутко таращился на нее. Смотрел так внимательно и неподвижно, что ей причудилось, что прямо в эту секунду он как раз продирался внутрь ее черепной коробки, чтобы увидеть, о чем она думала… – Я знаю, как объяснить то, что я чувствую, на испанском, но не на английском – во дела. – Он моргнул, улыбнулся шире и слегка повел головой – и… это сделало его лицо прежним. – Ты правда особенная, solecito.       Понимал ли он, что все эти его признания ее лишь сильнее пугали?       Да, нет – варианты не несли в себе никакого значения.       Джанин изобразила улыбку.       Потому что все это – уродливый, монструозный спектакль.       – Наконец-то ты снова улыбаешься. – Который затеял он сам. – Больше есть не хочешь?       – Я наелась, спасибо. – Она снова спряталась за волосами. – Можно... еще просто воды? – И втянула живот, когда нужда опять настойчиво дала о себе знать. Но ей правда очень хотелось пить, а густой сладкий коктейль только раздразнил жажду.       – Да, сейчас все принесу. – Джон закрыл свой опустевший контейнер, подобрал ее – и взял их с собой, поднявшись. – Кроссовки, плед, ведро и вода – все верно?       – Да.       – Отлично. Пять минут, Джанин.       …Однако когда он приблизился к выходу – он неожиданно остановился. Он отошел вбок, пропустив спустившегося человека, и Джанин машинально окинула того пытливо-встревоженным взглядом.       Это был мужчина, наверное, примерно того же возраста. Он был бледнее, худее и выше Джона, его длинные волосы почти доставали ему до груди, то ли от шока, то ли на фоне бедности здешних цветов – они показались Джанин основанными на каком-то непонятном грязновато-блеклом оттенке, намекающем на коричневый, зеленый и желтый одновременно. Они были волнистыми, кажется, но также и заметно спутанными сами по себе, словно он только проснулся.       Весь его облик намекал на это: непрочный, чуть рассеянный, но с однозначно доминирующим настроением раздражения взгляд, одежда – черная футболка, черные спортивные штаны, простые тапочки.       Он в знаке ответного внимания посмотрел на Джанин, а затем деланно-медленно моргнул и, не ослабляя недовольства в напряжении бровей, поджав губы под щеткой негустых светлых усов, – перевел взгляд на Джона; спросил не в тон своему виду безразлично:       – Что ты делаешь.       – Твой завтрак на кухне, Джош. Это Джош, Джанин. – Джон обернулся к ней, замершей на кровати. – Джон и Джош – легко запомнить. Правда, Джош?       – Что- – Джош вскинул ладони, закрыв глаза, будто пытаясь уместить в уме все услышанное. – Объяснись?       – Мне не хотелось бы, чтобы Джанин скучала тут все это время одна, понимаешь, Джош. Мне кажется, это не то, чего бы нам хотелось, разве нет?       Джош вновь глянул на Джанин, точно взвешивая релевантность сказанного Джоном. Такой это был взгляд – изучающий, с прохладой подозрения. В отличие от Джона, этот человек казался ей более… искренним? Какие глупости… Может, «откровенным»? Нет, нет и нет – недопустимые, излишне громкие слова для бандита вроде него. Скорее – просто настоящим. Это было первое впечатление, закрепившееся в подсознании. Должно быть, потому что он держался так – гармонично мизансцене, в которой находились они все, – жертва и два ее похитителя: сдержанно, холодно и беспристрастно, никаких претензий на эмпатию, суррогатами которой мастерски распоряжался Джон. Она считала эту самую некую живую эмоцию из его глаз – они и сами выглядели куда более живыми, в конце концов – человеческими на контрасте с глазами Джона, возможно, из-за их цвета прежде всего: с такого расстояния Джанин не имела шанса определить, что это был за цвет, но по крайней мере она видела зрачки и подсвеченные дуги радужек – серых, зеленых или голубых.       Они были так не похожи друг на друга, мрачный, ссутулившийся, смотрящий исподлобья Джош – и Джон, приросшую к лицу гримасу которого все меньше хотелось называть улыбкой: пялился и гадко, по-звериному ухмылялся – опять же в противовес серой постной роже своего приятеля.       Они были совершенно не похожи – и лишь одинаковые неприязнь и отвращение Джанин к ним их уравнивали.       – С ней все будет в порядке, не парься. Мы только позавтракали. Джанин ведь нужны силы, – Джон довольно оскалился, словно ему задали вопрос – а он безоговорочно верно на него ответил.       – Очень нравится тебе это, да, – загадочно скосился на него Джош, – не перебарщивай.       И внезапно Джанин осенило: по его голосу она поняла, что это был тот же человек, что находился тут с Джоном, когда тот только принес ее сюда. Там, какое-то время назад, он звучал зло, тогда как сейчас она бы охарактеризовала его тон просто уставшим.       Это второй.       Не менее резко в памяти проступили обрывки сна, что представил ей его еще до этого непосредственного «знакомства». Она вспомнила то, что он делал, и… Стоило ли задаваться вопросом, почему ей вообще приснилось это? Конечно же она боялась… Это уже случилось с ней однажды. Но по какой только причине ее подсознание даровало ему совсем иную внешность – можно подумать, Джанин убеждена, что насильники и выглядят так, внушительно и отталкивающе. Джон отнюдь не представлялся таким поначалу… Или это алкоголь лишил ее присутствия критики… Или тогдашняя его добродетель была фактической маской – без которой сама его наружность исказилась.       Сейчас бы Джанин могла поклясться: Джон выглядел в лад с его действительной мерзкой натурой.       А Джош – он… Эти его волосы и… усы, щетина на подбородке… глаза… Джанин не могла решить, походил ли он на типичного преступника или же она никогда не обратила бы на него внимание на улице. Его лицо было самым обычным, «среднестатистическим», если угодно, разве что несколько нездоровый оттенок кожи, будто печать давней болезни, – наводил на тревожные мысли.       «И все же – даже Джон безо всей подноготной зверем отнюдь не покажется. Да и нельзя его так называть, оправдывать всю жестокость некой «животной» идентичностью. Он человек. Как и Джош. Как и я. Во мне самой, быть может, сидит нечто немыслимое, о чем я еще пока не могу знать… Как бы вела себя на моем месте другая? Забилась в угол и рыдала часами? Попробовала сбежать? Нужно было бороться… тогда... на улице… я могла сбежать… могла кричать, позвать на помощь, но меня как подменили… тело парализовало… Как вычислить темные помыслы в прохожем, если ты и от себя не понимаешь, чего ожидать?..»       – Никогда, – голос Джона лопнул пузырь ее путаных топких мыслей.       – И ей нельзя выходить отсюда.       – Само собой. Но я думаю Джанин потерпит? – он вопрошающе посмотрел на нее, как если бы обращался напрямую.       – Я потерплю. То есть! – Джанин спешно пыталась подобрать слова: – Все хорошо, правда.       Джош еще недолго смотрел на нее; осматривал: оценивая – и обесценивая за раз.       Невзирая на все прошлые допущения, он сходу не показался ей хоть сколько-то приятным. Не сказать, что она могла назвать приятным Джона, но... Господи, они оба ублюдки без капли совести – и она не собиралась искать в них ничего хорошего!       Джон двинулся к выходу, подтолкнув Джоша вперед себя.       – А что там?       – Вафли.       – Без лактозы?..       – Ну разумеется...       Больше она ничего не слышала. Их голоса удалялись, а после хлопка закрывшейся двери – совсем пропали.       Джанин с самого начала знала, что их минимум двое, но только после того, как увидела Джоша собственными глазами, – это известие утвердилось в ее голове. Кажется, он был как-то не очень ей рад... Быть может, ей повезло, как бы издевательски это ни звучало в свете происходящего, что Джон относился к ней мало-мальски нормально, пусть он и... даже если у него есть к ней… симпатия – это по крайней мере означало, что он не будет...       «Жесток ко мне. Ну да. Конечно же».       Она вконец запуталась. У нее уже взрывалась голова ото всех этих мыслей, бесконечных метаний от надежды к отчаянию! Джош, взгляд которого был самым принижающим, какой только мог быть адресован ей кем-либо за жизнь, Джон, что в любой момент мог снова сотворить нечто омерзительное…       Скорее бы уже родители заплатили им...       Они же заплатят?!       «Естественно! Они любят меня, и я знаю, что они отдадут все до цента, лишь бы я была жива. В конце концов, я тоже... уже пережила достаточно».       Джанин оглядела свои ноги, а следом уже более тщательно осмотрелась. Джон не стал связывать ее – неужто он все-таки доверял ей достаточно, чтобы оставить как есть? С другой стороны, он просто мог понимать, что она даже так ничем не сможет себе помочь. Ограниченность подвижности ног – значимый мешающий фактор, а Джанин нечем перекусить эти стяжки. Да и он наверняка вот-вот вернется.       И что? Он планирует сидеть тут с ней вплоть до освобождения?       От одного только представления кожу испещрило мурашками…       Джанин просидела без движений еще не более минуты, вслушиваясь в нитевидное шипение тишины, после чего свободно, глубоко вздохнула и бегло обозрела подвал. Джон назвал его погребом для хранения овощей, но тут не было ни одного овоща – только небольшой пластиковый стол, похожий на тот, что мог бы стоять в саду, пустые полки в стене слева и кровать. Кровать была простой – железной, как в больнице, где однажды лежала Джанин, застеленная серо-синим постельным бельем; никакой подушки или одеяла – только матрац и простыня поверх.       В сущности, здесь действительно не на что смотреть, обстановка была неприметной – и это хорошо с той точки зрения, что у Джанин не было поводов для беспокойства, чего нельзя было бы сказать в случае обнаружения чего-то специфического или сразу пугающего, но и плохо – потому что она, тем не менее, не получила никакой подсказки. Даже страшные подозрения пошли бы на пользу: так она хотя бы была в курсе чего бы то ни было и могла действовать исходя из этого знания, а тут... всего лишь погреб. У каждого может быть такой. И само по себе это как максимум означало, что дом, под которым он находился, мог как-то соотноситься с сельским хозяйством, если верить словам Джона про овощи.       Или нет…       Напрочь бесполезное известие... Ее определенно вывезли из Нортфилда – и завезти могли куда угодно. Лежа на полу в машине, Джанин была не в состоянии понять, сколько времени заняла поездка, но этот дом с большой долей вероятности располагался за чертой города: это мера предосторожности для преступников, гарантия минимизации свидетелей – как бы больно ни было признавать. Может, бывшая ферма. Или все-таки самый обыкновенный загородный дом. Тогда Джанин сейчас вовсе могла находиться в любой точке штата. Если, разумеется, это все еще Миссури…       «Как… иголка в стоге сена».       Как и прежде, эти мысли не приносили никакого результата, но хотя бы заполняли собой минуты ожидания. Многим благоразумнее для Джанин будет кропотливо гадать о своем местонахождении, чем о том, что могли с ней сделать Джон и Джош.       «Джош» – вероятнее всего, тоже ненастоящее имя. Но это и так понятно.       Больше всего ее напрягало то, что они не прятали лица. Они тем самым могли пытаться расположить ее к себе – заставить верить им так, как они доверили ей свои внешности, однако в то же время – они всего-то могли понимать, что... она никуда от них не денется. Никогда.       «Нет. Это бессмысленно. Им же нужны деньги».       «А потом... устранить...»       «Но они в любом случае отпустят меня. Как они могут быть уверены, что я не расскажу никому о них до того, как-»       «Или они возьмут деньги – и не выполнят обещание».       «Но родители же убедятся... Сначала я вернусь к ним, а потом уже они...»       «Блять, Джанин – не ты и не твои родители диктуете правила здесь».       «Но так и что?! Нам нужно просто верить двум ублюдкам на слово?!»       Дух пораженно рухнул.       «Ну... да».       – Это просто пиздец, пиздец... – прошептала Джанин вслух и осторожно встала, держась за кровать.       Бездействие изнуряло. Сидеть и бестолково ждать неизвестно чего при таких мыслях было невозможно – тело жаждало хоть какой-то инициативы. Она поднялась, но в глазах тут же потемнело, слабость и головокружение пришли откуда-то сверху и покрыли голову массивной завесой беспамятства, под тяжестью которой Джанин упала обратно. Как же она разбита… Но разум кричал в нежелании сдаваться вот так! Дыша полной грудью, стремясь как можно быстрее прийти в чувства, она упорно повторила попытку – и в этот раз уже куда тверже стояла на ногах. Это оказалось неожиданно приятно, даже одушевляюще – просто стоять на своих двух, ощущать твердую опору под собой. Мысленно уже двигаясь вперед и попутно прикидывая, хватит ли равновесия, она напружинилась – и совершила прыжок. Боже – как громко! Она еще плохо контролировала свое тело и поэтому не могла верно распределить вес, в результате со всего маху обрушившись на пол пятками. «Блять!..» Она замерла на полусогнутых ногах, навострив слух, однако ничего, не считая шума собственного дыхания, так не услышав. Все еще не понимая, зачем она в принципе все это затеяла, она опустилась на корточки, поставила руки перед собой, поочередно переместила их дальше – и следом подтянула в прыжке нижнюю часть тела, двигаясь так, будто у нее было всего три конечности вместо четырех. Еще раз – и еще. Частички грязи липли к коже, стертые ладони пощипывало, а старые шершавые доски, выстилавшие пол, угрожали занозами. Джанин не обращала внимание ни на что из этого, и не поморщилась – налетев в одном из прыжков на маленький, но острый камешек, уколовший палец ноги. Не самое критичное из того, что она испытывала; включительно прямо сейчас – живот ото всех этих ее приемов опять прихватило, она чувствовала, как там пульсировало что-то – словно заблудший кусочек сердца, разорвавшегося когда-то от ужаса, через который ее вынудили пройти… Джанин не проронила ни единого стона, хотя и боль, казалось, нарастала. И это еще не считая усиливающейся нужды, из-за которой ей приходилось делать паузы, сжимаясь и терпя. Кошмарно… Хотелось плакать… Но она сносила все натиски истерики. Она двигалась вперед, не издавая звуков, приземляясь на носочки, благо на ней в этот момент не было обуви. Так она добралась до прохода, за которым слева начинался лестничный пролет. Он был небольшой – около шести ступеней, что завершались на маленькой площадке. Справа располагалась дверь. Потолок здесь был скошен, точно наверху располагалась еще одна лестница. Джанин замерла, прислушиваясь: в таком случае она должна будет услышать, если кто-то начнет спускаться. Конечно же, оставалась вероятность, что сейчас Джон или Джош находились на первом этаже – при таком раскладе ей будет намного сложнее услы-       Дверь задергалась!!!       От испуга Джанин развернулась на полу почти на сто восемьдесят градусов, но завалилась на бедро где-то под конец выпада, забыв в неразберихе, что лодыжки прикованы друг к другу. Впопыхах она поднялась на колени и поползла прочь, однако паника лишила ее вдумчивого контроля, так что она снова нелепо упала, умудрившись снова забыть про ноги.       – Джанин? – она услышала Джона и его шаги, спешно сбежавшие по лестнице, – ты что делаешь?       Несмотря на то, что его голос не показался ей разгневанным – куда отчетливее в нем промелькнули нотки тревоги, – она безумно пожалела о своем решении встать с кровати. На что это могло быть похоже? Ей было запрещено перемещаться? Он подумал, что она хотела сбежать? Она, скорее, была заворожена тем, что отсюда существовал выход – а значит она рано или поздно покинет это место, чем действительно вынашивала в уме намерение улизнуть самостоятельно.       Ей не хватило времени, чтобы подняться, – он уже подступил слишком близко. Не совладав с силой мгновения, в рамках которого воображение представило Джона аккурат позади, за ее беззащитной спиной, она перекатилась лицом к нему – в порыве слепой безнадежности, нежели готовности держать оборону; бездумно выставила руки и ноги, если отражать удары все же придется, но видом своим декларируя одни только безобидность и чистоту намерений.       Вид Джона, по обыкновению, не наводил ни на какие мысли. Любой исход мог быть вероятен.       – Прости пожалуйста! Джон, я не хотела! Мне просто было интересно!       Джон встал над ней. Сложенный в несколько раз коричневый плед висел в его руке, в которой он также удерживал стакан с водой. В другой руке Джанин заметила ведро.       «По крайней мере его руки заняты».       «Но не ноги!»       Разве что он, кажется, не собирался пускать в ход ничего из этого.       Он улыбнулся.       И сказал так по-повседневному безмятежно:       – Продолжаешь удивлять.       А затем обошел ее, вернулся уже безо всего и скомандовал бойко:       – Поднимаемся, принцесса.       Он резко поднял ее с пола, потянув за руки, словно она вообще ничего не весила. В ее левое плечо вдруг выстрелил болезненный импульс – напоминание о том, что произошло между ними после бара на улице… и в машине… Сколько подобных «шрамов» будут продолжать зудеть на коже и в ее голове, прежде чем она наконец отпустит ту боль, что их предрешила?       Джанин напряглась, прижав руки к груди, пока Джон отряхивал ее спину…       – Тут так грязно. Не падай больше, хорошо?       …и ягодицы.       Сердце бешено заколотилось и ухнуло вниз, озябшее в холодном волнении.       Джон подхватил ее, подняв над полом, и она невольно обхватила его шею. Тело затрясло в пробуждении необузданной энергии, когда Джанин подумала, что это – ее единственная возможность атаковать его. Пока руки свободны. Пока он так близко; не ожидает нападения – а у нее самой хватает силы духа на это. Но она не успела; ни обдумать, насколько это все-таки разумно, ни хотя бы приблизительно – что именно сделать, потому что спустя уже пару секунд он усадил ее на кровать.       – Я не хотела сбежать, правда, – искренно покаялась она. Недавние мысли, однако, убеждали ее в некой лжи… Естественно, кроме как бежать после свершенной атаки – ничего другого бы Джанин и не оставалось. Но она не рискнула. И видя вновь Джона, его приземистую фигуру и спокойный проникающий взгляд сквозь линзы очков, принуждающий к смирению, – поблагодарила себя за колебание.       Очень скоро память услужливо подкинула воспоминание о ноже, что почти наверняка был при нем.       «Все в порядке. Не стоило даже пробовать».       – Сбежать? – изумился Джон, сдвинув брови в смешении удивления и жалости. Джанин уже не могла смотреть на эти его гиперболизированно-эмоциональные гримасы без чувства омерзения. – Я и не обвиняю тебя в этом.       «Черт, зачем ты вообще сказала!»       – У меня все затекло, – продолжила отговариваться она.       – Я понимаю, Джанин. Но иначе никак. Пойми и ты.       – Я понимаю.       Джон придвинул ногой ведро, в котором лежали ее кроссовки.       – Пусть пока тут постоят, ладно, ты все равно сидишь на кровати. – Он достал и расположил их рядом, но Джанин они были безразличны. Она уставилась на ведро – простое, пластмассовое, фиолетовое с черной ручкой. Очень многофункциональное. Ее родители хранят в подобном мусор, родители одной из ее подруг – моют с ним полы.       «А мне нужно в него пописать. Пиздец».       Она взглянула на Джона, ожидаемо не найдя в его лице ничего для себя утешающего. Бывалое хладнокровие за маской добродушия – вот что там было. Худо-бедно удовлетворившись ругательствами в его адрес про себя, лишь затем она приступила… к действиям. Постепенно: поелозила на месте, подергала раз-другой ногами. Ну и как она должна?.. Она снова обратилась к Джону, вложив вопрос в растерянный взгляд, тогда как он ответил ей буквальным взглядом: просто смотрел – и все.       Тем самым еще сколько-то секунд прошли за игрой в гляделки.       Он не станет убирать стяжки с ее ног.       И в этом положении ей придется здорово извернуться, чтобы совершить наконец желаемое.       – Ну?       …Внезапно в голове у Джанин всплыли бегемоты.       – Можно спросить? – Она не могла решиться. Ее мочевой пузырь был переполнен – однако то, что предстояло сделать, чтобы избавиться от этой проблемы, находилось за пределами ее возможностей.       – Да, что такое?       – Ты говорил про... бегемотов. Помнишь?       – Бегемотов?       – Ну... в баре.       Бар. По душе проскрежетало тягостной ностальгией, как лезвием о стекло… Она ни о чем еще не ведала тогда, простодушно радуясь вечеру в его обществе, – и ей в самом деле было хорошо… с ним. Джон это сделал: зажег огонек в ее груди, что согрел расхоложенное сердце, и потом также он, тем же самым огнем, вспыхнувшим от яда его нефтяного естества, – ее и приговорил.       Почему она не насторожилась еще тогда…       Почему была так безрассудна…       Она должна была сделать что-то. После тех первых звоночков – обязана была остановить это все еще в баре. Ни происки свыше, ни тайные умыслы Джона – ничего из этого не сработало бы, не окажись она такой наивной пустоголовой дурой, не видящей перспективы. Ее судьба всегда находилась в ее неумелых руках. За все несчастья – отвечал ее закостенелый однобокий ум, монополизированный дешевыми, примитивными эмоциями.       Это не Джон; не его ответственность.       Джанин.       И она сама – виновата в том, что случилось с ней.       Взгляд Джона потупился, «обессмыслился» невзирая на то, что он явно задумался.       – Ты был в Колумбии. – Думать о том Джоне, пока стоял перед ней этот, – так нелепо… И Джанин нелепая… Каждая следующая мысль только укореняла веру в собственную глупость, и она взаправду заподозрила себя в умалишенности, а в сказанном – отзвук истинного бреда.       Еще и Джон смотрел так...       – Да, да, я помню, Джанин, – мягко поддержал он ее, что никак, однако, не уберегло от иных моральных коллизий: Джанин, может, и не сумасшедшая, но Джон, что буднично когда-то делился деталями своей жизни, действительно заключал в себе того же человека, от одного вида которого у нее теперь перехватывало в панике дыхание.       Лучше бы это все-таки было помутнением рассудка, чем правдой.       – Я просто не помню, к чему я это сказал.       Он лучезарно улыбнулся, но все еще в расфокусе взгляда. Такими были его глаза: направленными своим вниманием как бы «внутрь» – него самого, словно он искал нужное воспоминание в сознании, в самом что ни на есть прямом смысле копался в мозгах, как компьютер для запуска программы – в оперативной памяти.       «Он реально похож на робота. Его мимика. Она какая-то максимально неестественная, как у одного из тех андроидов, что показывали по телевизору».       – Эти бегемоты принадлежали Пабло Эскобару, возглавлявшему ныне несуществующий Медельинский картель, – неожиданно начал говорить Джон. – Богатейший наркобарон в истории, Джанин, ты должна была слышать о нем хотя бы что-то. – Однако его лицо не озарилось ни единым мускульным сокращением даже сейчас. – У него был личный зоопарк в его поместье «Асьенда Наполес». Там были не только бегемоты. Куча всякой живности. И после того, как Эскобара убили, никто не подумал о них. Поэтому они остались жить в брошенной Асьенда Наполес. Бегемоты, Джанин. Они размножились. И обосновались в Магдалене. Это река. – И в очередной раз, как когда он делал что-то со своим лицом, улыбался как-то иначе, прищуривался острее, органично склонял голову, точно намеренными силами устраняя тот «сбой», что происходил периодически с его мимикой, – он сделал это «что-то» – и вновь выглядел как самый обычный человек; с самым обычным принципом презентации конгруэнтных эмоций. – Я видел парочку – довольные такие рожи, торчащие из воды. – Сама его речь оживилась: стала быстрее, аутентичнее, такой по-человечески «небрежной» и, в конце концов, окрашенной интонациями. – Они инвазивный вид в Колумбии, понимаешь. Для них там нет места, – закачал он головой. – И такое происходит, – щелкнул ее по носу – натурально пальцем и словно бы все еще в рамках выражения (Джанин вздрогнула, но не отодвинулась): – когда дичь лишается своего естественного хищника.       Закончив, он удовлетворенно рассмеялся, как от шутки, не сводя с нее глаз.       – Еще будут вопросы?       Что-то подсказало ей – смех, не расколовший угрожающе-жесткую статику взгляда, конкретно фраза, – что он не хотел, чтобы они были.       – Нет, я... Мне надо-       – Да, тебе надо.       Наперекор намерению выступил ступор – тела и разума. Джанин сидела на кровати, скособоченная в смятении, пытаясь удержать целостность своего существа. Реакции не соответствовали желаниям; конечности – снова не принадлежали ей. Всякий вдох – казался ненатуральным, а ощущение себя самой доходило до центра «Я» как сквозь вату, простерилизованное до отчуждения.       «Просто сделай уже это и все».       Джанин начала вставать, кое-как управляясь с этим «не своим» телом, одновременно следя вполглаза за Джоном, пытаясь понять по его реакции – что делать; что он хотел, чтобы она сделала. Ну да, разумеется… ей нужно всего-то помочиться; всего-то приспустить шорты и белье, присесть над ведром – и закрыть наконец уже этот идиотский вопрос с потребностью. Так это все унизительно… Она смотрела на свои ноги и видела чьи-то чужие. Эти стяжки – они не могли оказаться на ее ногах… Джанин не знала, куда деться от чувства стыда, что налетело на нее с прохладой сразу, как она поднялась с кровати. Крошечные шажки, что она совершала, топчась, однако, на месте, отражали ровно такие же неловкие, робкие, незначительные усилия мыслей, что она прикладывала ради того, чтобы уговорить себя не трусить.       Когда, черт возьми, он перестанет смотреть.       Джанин поддела резинку шорт, замерла и открыто обратила к Джону лицо.       Он только дернул едва бровью, будто непроизвольно.       «Чего ты мать твою ждешь?!»       – Джон? Можно... можешь не смотреть?       – Хм? Конечно, – вдруг согласился он и поправил костяшкой указательного пальца очки. – Я просто подумал, тебе потребуется помощь. Но ты права, я отвернусь.       «Да иди ты блять в жопу со своей помощью».       Он и правда отвернулся...       «Дава-ай, Джани-ин, ты сможешь».       Не теряя драгоценных секунд, она удобнее расположила ведро на полу, чтобы оно оказалось прямо позади нее, и прикинула, как сделает это: ей придется удерживать равновесие в неудобной позе какое-то время, но хорошо, что рядом стояла кровать. «И ничего такого уж сложного…» Она еще раз подняла взгляд к Джону, чтобы убедиться, что он не подглядывает, но только лишний раз напомнила себе, что он вообще тут есть.       «Постарайся не думать о нем. Подумай о чем-то другом».       Изводимая спазмом, не оставляя себе больше времени для сомнений, Джанин резко стащила с себя шорты с трусами; наклонилась, перенеся вес вперед, схватилась одной рукой за край кровати, а другой уперлась в пол, – и присела над ведром. Вполне… устойчиво, на удивление. Чтобы отвлечься, она напевала в голове строчки из песни «Тик-ток» в исполнении Кешы, любимой певицы ее детства, – это было буквально первое, что пришло на ум. Довольно жизнеутверждающе.       Она утомленно вздохнула и попыталась расслабиться. Психологический дискомфорт отсылал напряжение в мышцы – и дело никак не шло. Что за издевательство! Она поерзала и вновь пропела знакомый куплет про себя, потом представила журчание воды, взывая к условным рефлексам, но задачу это все так же не упрощало. Джанин чувствовала, как ей казалось по крайней мере, как жидкость из мочевого пузыря стекала по мочеточнику – натянуто медленно, словно моча загустела или что-то сломалось во всем этом процессе. Она зажмурилась, ощутив жаркую боль в тот момент, когда, думалось, все вот-вот должно было произойти, – но ничего так не было; лишь боль и мучительное ожидание.       Джанин никогда бы не подумала, что простая цель пописать превратится в такую пытку.       А долгожданное «облегчение» – как такового облегчения тоже не принесло. От мочи в промежности все дико щипало, как если бы там была рана, и в соседство всему этому набилось внезапное предчувствие того, что еще немного – и из нее вывалятся внутренности.       Она старалась не думать о том, что Джон все слышит; о том, что, кажется, что-то было не так у нее там.       Наконец-то закончив с этим, она кое-как поднялась на ноги и вернула трусы и шорты на место. Перед этим она осмотрела ткань, выдохнув – не обнаружив кровь. Однако жжение и зуд между ног сохранились. К тому же, когда нужда прекратила донимать ее, спазм почему-то не ушел: у Джанин все еще болел живот, но на этот раз более локально – внизу сбоку. После опорожнения мочевого пузыря там наоборот будто что-то надулось или... сместилось? Она никогда прежде не чувствовала эту область своего тела так болезненно-странно.       – Gatita, ты все?       – Да...       Джанин села на кровать – и боль пронзила ее прицельно слева, задев поясницу. Она зашипела, скованно вытянулась и невольно прилегла в поисках более расслабленной позы.       – Что с тобой?       – Болит живот...       – Долго терпела? – с каким-то ненормальным удовлетворением от своей находчивости поинтересовался Джон.       – Да, но... он давно болит.       – Я оставлю его здесь, если снова приспичит. – Джон отставил ведро куда-то под стол и взял ее за ноги, помог полностью лечь на кровати. Джанин не могла не отметить досаду оттого, что он проигнорировал ее. В этом было даже что-то личное – нечто вроде искренней оскорбленности, и вернувшаяся в конце концов боль в довесок добавила силы этому чувству. Джанин шумно выдохнула, изнемогая в сжавшем живот спазме. Постепенно начал подниматься в теле жар… Новая поза практически не повлияла на ее состояние, но она поспешила согнуть колени – и по крайней мере ей перестало становиться все хуже.       Джанин закрыла глаза, бессознательно елозя головой по постели.       – Ну как ты?       – Нормально…       Она почувствовала, как он укрыл ее коленки пледом, а затем сел у ног.       – Джанин, надо попить.       Она нехотя разомкнула веки.       – Я не хочу…       – Хотела же только что! – хохотнул Джон. – Давай, Джанин. Надо. – Он протянул стакан с водой ей. – И потом сразу заснешь.       Она приподнялась на локтях, уперлась ногами в постель и сделала один мощный рывок назад, затылком и лопатками коснувшись стены. От натуги прихватило живот, так – словно плоть зажали и выкрутили клещами. Джанин простонала от боли, наморщив лоб и поджав губы. Она сползла чуть-чуть ниже, чтобы не напрягалось так тело, и пускай теперь в этом положении у нее заныла шея – она обмякла в маломальском довольстве, ощутив, как утихла та схватка.       Джон придвинулся вслед за ней, все с тем же гребаным стаканом.       Джанин приняла его. Может, немного воды все-таки не повредит.       Пока она делала мелкие глотки, она чувствовала, как он обнимал ее колени через плед, неторопливо, в каком-то даже гипнотическом ритме растирая пальцами – как кот мнет лапами любимого человека. «Какая мерзость, Господи, не трогай меня». Она не хотела пить больше, однако сильнее всего она не хотела давать Джону знать о своем внимании. Ей пришлось осушить стакан. Она надеялась, он прекратит это вопиющее действо раньше, но этого не случилось. И она замерла с прижатым к губам стаканом, не решаясь позвать, глядя в пространство, видя в периферическом зрении макушку его темных волос, частично закрытую ее коленом.       Он терся о ее ногу.       И закончилось это лишь когда он сам от нее отстал, тут же протянув руку за стаканом как ни в чем ни бывало.       «Что это за ебаная хуйня сейчас была».       В общем-то, они обоюдно сделали вид, что ничего не произошло.       Поерзав, Джанин улеглась головой обратно на постель.       – Теперь – постарайся уснуть.       – Когда я вернусь домой?..       – Сразу как проснешься, Джанин. – Джон поправил плед и подоткнул края. – Поэтому закрывай глаза и не думай ни о чем, хорошо?       У нее не было сил на радость, но она определенно была счастлива, услышав заветные слова. Глаза прикрылись сами собой, дав ей представить, как она уже совсем скоро окажется дома – в кругу семьи.       Ничего кроме этого больше не волновало ее.       А на тело и правда грузно опустилась сонливость…       – Спасибо... Ты так... заботишься обо мне… – это резануло бредовостью по ее собственному слуху, но она на уровне физического дискомфорта чувствовала потребность навешать ему этой лапши на уши.       И Джон остался, кажется, довольным:       – Пустяки, Джанин. – Она услышала, как он закурил, и разлепила тяжелые веки. – Рад был познакомиться с тобой. Даже не хочется расставаться, что ли...       Его слова угодили занозой куда-то в сердце, что наверняка как-то отразилось и на лице Джанин, потому что он сразу же поспешил добавить:       – Шучу, niña. Ты никогда больше меня не увидишь. Будь уверена. – Он вставил сигарету в угол рта и встал, опять сделав что-то с пледом напоследок. – Давай отдыхай. Завтра много работы.       «Работы?..», подумала Джанин, но ей было так неохотно продолжать говорить. Тепло моментально расслабило ее, пусть у нее и продолжало тянуть живот. Ее начало быстро погружать в сон... Она подтянула дальше на себя плед, сложила на груди руки, снова закрыла глаза, увидев перед собой исключительную темноту, такую ненавистную не так давно, и с поразительной легкостью отпустила все негативные мысли, стараясь не сопротивляться сонливости.       По правде говоря… у нее действительно… не получалось думать ни о чем конкретном…       – Тебе могут начать мерещиться всякие запахи. – Она ощутила… как он, кажется... дотронулся до ее лба… но это произошло уже будто бы в забытьи… – Не бойся. Просто засыпай.       Запахи?.. О чем он?..       Запахи…       А она ведь и в самом деле… чувствовала их…       Это было… яблоко?..

Пенопласт…

Яблоко… из пенопласта…

Муляж… для учебного натюрморта… как в школе…

где однажды – она…

…

      …Приближение сна было тождественно обмороку: голову мягко покачивало, как на волнах, тьма, словно отдельная бескрайняя вселенная, зародившаяся на изнанке век, – манила, затягивала в себя, зазывала сознание в нереальность, отбирала знакомые образы и вытесняла звуки, не перехватив только лишь запахи, ускользнувшие от ее могущества, ускользнувшие от Джанин,       которая уснула в конечном итоге, так и не разгадав природу того слабого, но удивительного, невесть откуда взявшегося аромата.       И был ли он вообще.

🌫️🌫️🌫️

Она слышала что-то. Какой-то шум. Писк – точно бы от медицинского прибора.

Звук, доносящийся как из-под земли.

Если только… это не она… была под землей…

🩸🩸🩸

      Джанин не поняла, как проснулась. Нечто вырвало ее из сна. Призрачная холодная волна, словно проскользнувший ветер, пробежала по ногам, и она выдохнула с судорожным стоном, едва пошевелившись, тут же почувствовав боль. Ее живот просто разрывался от нее. Инстинкты кричали: «Что-то не так». Что-то определенно не так было с ее телом, скрепя сердце признала Джанин, скороспешно осознав, что именно это ее, скорее всего, и разбудило.       Пара ламп сверху все еще обливала ее мертвым белым светом, однако рядом никого не было.       Переборов волнение, она убрала одеяло. Это «не так» было таким по-особенному сильным, с таким неистовством оно терзало ее некрепкий со сна и от шока ум, не уступая мощи боли, что, она верила, обязано было как-то просматриваться на теле. Она задрала рубашку одним решительным движением, всматривалась в живот, только и покачивающийся в темпе дыхания, и не увидела ничего в нем необычного, что в свою очередь только больше ее напугало.       Она уставилась в потолок, пытаясь уговорами заставить боль исчезнуть, вымолить у незримого свидетеля ее мук пощаду. Мечась на постели – перевернулась на бок, почти следом же на другой – и невольно вскрикнула, когда за этим кипящее лавовое озеро разверзлось у нее внутри. В живот будто вошел раскаленный прут. Она снова панически осмотрела себя в надежде обнаружить пусть не ответ, но малейший знак, хоть какую-то тень причины этих жутких страданий, однако и в этот раз – не было совершенно ничего специфического: обычная кожа, полупрозрачная сеточка темных волос под пупком и тонкий белесый шрам, воспоминание не о боли, зарубцевавшейся в нем, но о теплом, солнечном детстве, в котором он был получен, пахнущем сухой нагретой древесиной, пряным вечерним костром, горькими одуванчиками, испятнавшими липким соком ладони.       Ладони, что через десять лет покроют кроваво-грязные расчесы и черно-лиловый синяк.       Безысходность, беспомощность. Агония задохнувшейся воли.       Джанин обняла себя и сжалась эмбрионом, стоная и дыша через рот, воображая, как свежий кислород разбегается по сосудам целебным витальным эликсиром и окутывает, усмиряет, тушит болевой очаг, как после выходит вместе с выдохами из нее смог страшной болезни. Подконтрольное дыхание, к сожалению, не помогало – разве что позволяло концентрироваться на чем-то помимо распирающего изнутри спазмами кома, хотя и ненадолго. Голова кружилась… как бывает, когда встаешь слишком резко. Слабость надвигалась промозглым прибоем, разливалась в конечности, вышибая в тошнотную невесомость. Пот выступил у Джанин на лбу. Обхватив обреченно колени, она почувствовала, какой была холодной.       – Э-э-э-эй!.. – отчаявшись, она начала звать Джона. Кроме него, очевидно, никто не мог помочь ей сейчас. – Э-э-э-эй!.. Джо-он!.. Мне пло-охо-о-о!..       Считанные секунды спустя она услышала, как хлопнула дверь. Наконец-то он спустился к ней… Ему же не наплевать, в том или ином смысле не наплевать на нее! Он должен что-то сделать с этим: Джанин уже натурально тошнило оттого, как разрывало и крутило ее внутренности.       Он схватил ее за плечо и резко перевернул на спину. Она даже не отпустила ноги – так и лежала скрюченная, вцепившись намертво. Окружение расплывалось перед ее взором, не давая рассмотреть себя, как стая летучих мышей разлетается врассыпную от широкого луча фонаря. Она чувствовала это вновь – нереальность; точно она проснулась по-настоящему лишь в этот миг – либо умерла… уже когда-то давно, не заметив сакральный момент перехода. Может, это лимбо? То место, где все исчезло, а что-то новое еще не успело появиться. Пустота… Джанин ощущала всепожирающее опустошение, она не могла вспомнить ни себя, ни родителей, ни Джона – они все остались в той другой плоскости, из которой ее выдавило сильнейшее чувство диссоциации. Она не находила в себе более страха, оборвав связь с той частью себя, что способна была его испытать. Мир уплывал от нее водой, безразлично и тихо, пока она лежала отрешенная, застрявшая в умопомрачении как в сливной решетке. Должно быть, ей не оставалось ничего больше, кроме как гнить… гнить… гнить… В этой неопределенности, где не было ни законов, ни правил, ни прошлого, ни будущего – одно невнятное, искаженное, отсутствующее на фундаментальном уровне понятие «сейчас», зафиксировать и осознать которое – единственное, на что ее мозг был все еще способен: застывшее, засахарившееся, будто старый мед, в котором она увязла хилой мухой.       Она смотрела на лицо над собой, не узнавая черт. Оно было что разбившееся зеркало, распавшееся на родные осколки, не несущие в себе теперь никакого смысла: мерцали под светом ламп, отражали реальность кусочками и противоречили друг другу, лишившиеся возможности сложить единственную цельную картину.       Джон схватил и потряс ее, вернув ум в тело. Ей казалось, его голос доходил до нее с опозданием – было в нем что-то неправильное, чужое, что слух отказывался принимать.       Разум защемило неожиданно пробудившееся чувство понимания происходящего, когда Джанин вспомнила, где находилась; узнала боль, стальными лопастями кромсающую плоть; увидела… Джоша, что сбросил с нее плед и поддел пальцами напряженные запястья. Она скорчилась и завыла. В подсознании властно вспыхнуло предчувствие того, что он ударит ее вот-вот – как если бы он уже сделал это, а оторопевшие нервные окончания не успели донести сигнал до мозга.       Внезапно Джанин наконец услышала его:       – Что случилось?! – Он силой вынудил ее отпустить коленки, в ответ на что она разразилась ревом и, обезумев от боли, потянулась за теми обратно. Она не могла больше разогнуться – у нее обрывалось дыхание, слепило глаза, отшибало сам рассудок. Эта пытка длилась уже словно бы не один час. Джанин едва осознавала себя во времени. – Ну что?!       – Мне больно!.. – Вместе со словами – последние силы покидали ее. Говорить было невыразимо тяжело.       – Где?!       – Живот!..       Джош отбросил ее опять сжавшиеся вокруг коленей руки, толкнул прочь ноги, игнорируя вопли, схватил за рубашку и рванул в стороны. Пуговицы полетели на пол. Он оголил ее до шеи, но Джанин было плевать, она без разбору молотила руками и ногами, не ощущая стяжек, не дралась – только отталкивала от себя, освобождая пространство, во всех своих желаниях сойдясь на одном – вернуться в былую притупляющую боль позу.       Она болезненно дернулась и заорала, когда миновавший сопротивления Джош надавил ладонью ей на живот.       – НЕ-НЕ НАДО!!!       Низкое шипение, раздувшееся в голове облаком стеклянной пыли, практически поглотило его последовавшую фразу – она разве что видела, как шевелились губы, как в немом кино.       Затем она увидела позади него Джона – он тоже что-то сказал. Джош резко обернулся к нему и толкнул, но Джон, хотя слегка и шатнувшись, не одарил его реакцией. Глаза его были прикованы к Джанин. И их взгляды встретились.       Она сжалась в тугой, подрагивающий комочек, повернувшись на бок, прячась от боли и неуемного, трусливого шепота, исходящего из той ее части, где, вероятно, жил пессимизм, в повседневности обвинявший ее в скромности, безынтересности, невзрачности, глупости, – отныне уверяющий в абсолютной безвыходности положения и как следствие – близости неотвратимой, вечной смерти… Оказывается, все это время она стискивала, терпя, челюсти – она поняла это, когда там заныли наконец мышцы, но даже мысли у нее не было о риске сломать себе зубы такими темпами: она думала о совсем другой боли; с ней, наверное, ничего вообще не могло бы сравниться.       Как только чуть схлынула волна шума, Джанин расслышала голос Джона.       От которого сделалось так ужасно плохо, так плохо… он разорвал на ленточки и одномоментно придавил камнем душу – грузной надгробной плитой…       – Что с ней?       – Я же сказал не трогать ее, блять. Говорил не трогать!       – Что с ней?       – Я ебу? Я не врач!       Джанин едва понимала суть их разговора; слова, что составляли его. Она осторожно двинула головой, чтобы увидеть их, но обзору предстала только рука Джоша, сидящего у кровати, и корпус Джона, держащегося позади. Она не нашла их лиц.       – Ты белая как мел, принцесса. – Джон прикоснулся к ее лбу, ощущение застряло в сетях беспамятства, не добравшись до центра восприятия, Джанин почувствовала лишь мягкое давление на коже, взявшееся точно бы из ниоткуда, но она знала, что он сделал это, потому что Джош сказал:       – Хватит блять уже трогать ее, – самолично, должно быть, сбив его руку. (Он сказал что-то еще затем, однако она так и не поняла – что именно; что-то тихое и… странное, нелогичное, как фразеологизм, о значении которого она не была осведомлена.)       – Что с ней может быть? – вновь – голос Джона. Вот он звучал просто, даже излишне просто сейчас, сухо в свете эмоциональной интонации Джоша, сводя весь дар речи к утилитарной практике обмена информацией.       – Я – не знаю, – раздраженно изрек Джош. – Смотря что ты с ней делал.       – Я ничего с ней не делал, Би.       – Ты видишь меня, Джанин? – Джош помахал рукой у нее перед лицом.       – Да... – И она действительно видела – но как через стекло. Обыкновенное прозрачное стекло, однако нечто превратное было в этом всем. Она не могла осознать то, на что смотрела, будто мозг отказывался считывать такую реальность, осознать присутствие Джоша совсем рядом, полностью переключив все внимание на свое самочувствие.       Его рука исчезла, но Джанин однозначно ощутила, как он коснулся ее шеи.       – Хорошо видишь? В глазах не темнеет? Мушки? есть?       – Что?..       – В глазах темно?       – Не-знаю…       – В ушах шумит?       – Да?..       – Ну и?       Джош схватил ее за волосы и повернул к себе лицом.       Она увидела его глаза сквозь марево слез, которые показались ей черными.       – Я не знаю, но что-то не то, – отчетливо дошли до нее его слова. – Вообще это может быть симптомами кровопотери, но крови я не вижу. – Он обернулся через плечо, глядя, быть может, на Джона.       Джанин закрыла глаза, случайно заметив того над ним.       – Если только это не внутреннее кровотечение.       Что? Что он сказал?..       Фраза была до того немыслимой, кошмарной в своем тайном определении, что измученное сознание пропустило ее в себя в виде одного бессодержательного осадка, сохранившегося от былого значения, отфильтровав до бессмыслицы.       – С ней было все нормально буквально пару часов назад.       – Откуда ты знаешь, что с ней все было нормально? Ты блять че там внутри у нее посмотрел?       Они отошли от нее и продолжили разговор уже поодаль. Джанин съежилась, спрятав лицо в коленях. Она слышала только Джоша в большей мере, он говорил громко и много матерился, но фабула их диалога все равно ускользала от нее. Возможно, он обвинял Джона в чем-то, сквозь череду несвязных обрывков прорвалось единожды четкое «все из-за тебя!», но она не была уверена – тот шум в ее голове вновь нарастал, а непрекращающиеся спазмы не давали разуму усвоить ничего помимо их свирепой силы. Голос Джоша тонул в этом разбухающем нарывом хаосе, теряясь в вихре боли и паники, оставляя ее наедине с чудовищной неразберихой, гложущей, жрущей изнутри.       Ей хотелось кричать, молить о помощи – не их, больше не их! – но горло будто сдавило петлей, бессилие и леденящий страх смерти отняли шанс на очередной вздох. Она ничего не понимала. Мозг словно перестал работать большей своей частью, и контроль над телом установила целиком его древняя рептильная доля, посылающая сигналы в мышцы в обход осознания. Джанин рефлекторно вцепилась в Джона, это его руки она чувствовала на себе сейчас, под собой – он просто перевернул ее на спину, подобрал, бесцеремонно тряхнул, перехватив удобнее, словно она была каким-то мешком, набитым хламом, а не человеком – к тому же в столь хрупком состоянии… Она застонала, едва не отключившись от прострела нестерпимой колики в животе. Он держал ее, не давая более принять спасительную позу зародыша, и она не знала, куда ей деться от боли, сгустившейся за время, что она провела в неподвижности, ударяющей теперь как в отместку – тут и там.       Ей было так невыносимо плохо.       Она оплыла, как забытый на жаре пластилин, в его чуждых ей, черствых руках.       Ее сильно затошнило; она не могла удержать голову на весу, потому что тогда напрягались все ее мышцы – и она давилась в потугах. Она безвольно смотрела, как проносилось все мимо нее: тьма сменяла свет, свет рассеивал тьму. Джон вышел за дверь, вынес ее из того жуткого, пропитанного страданиями, сумасшествием и унынием места, и глазам Джанин внезапно предстала новая обстановка, человеческая, незнакомая, однако так и отдающая вожделенной надеждой: стол, окно с занавесками, диван, угол кухонного гарнитура… Диковинная, теплая и парадоксально умиротворяющая, пестрящая деталями картинка исчезла за дверным проемом так же резко, как и вплыла в ее мир, унеслась из него по течению прочь. Теперь Джанин видела стену – но и ту тоже недолго,       а затем…       была улица…       Солнце ослепило ее, обняло холодные щеки, нежно разогревая и испаряя соленые дорожки слез, светя божественной благодатью и обещанием – спасения, исцеления, нового начала… Джон в этот миг казался ей жалкой тенью, вот-вот – и растворившейся бы под впечатлением от этого чувства, влившего жизнь в ее озябшее в безнадежности существо. Свежий, настоянный на цветах и травах, воздух теплого летнего дня наполнял ее легкие, Джанин жажданно вдыхала его, цедя сквозь зубы, словно пытаясь изгнать из себя затхлый смрад страха и горя. Пахло свободой… Она приподняла дрожащие ресницы, чтобы утонуть в благоухании зелени, покрывавшей все вокруг насколько только хватало глаз: изумрудный ворс газона, высокие кусты, дорога из камня, пара деревьев в отдалении, в тени которых, между какой-то постройкой и сплошным забором, стоял белый внедорожник – машина Джона…       – Джон… – шепотом позвала Джанин.       – О-о, niña, ты очнулась?       – Я?..       «Что?.. Я ведь и не спала…»       «Кажется – не спала…»       – Джон…       – Ну что такое?       – В машину… посади меня…       Он засмеялся и встал с ней в месте, куда не могло заглянуть солнце.       – Что ты говоришь такое, глупышка?       И сразу стало зябко… Тени налипали на нее вымоченной в воде бумагой, отнимая у тела и мыслей легкость и обветривая взмокшую кожу. Джанин продолжала всматриваться в машину – ту, на которой ее привезли сюда, ту, из которой она должна была выйти навстречу родителям – до тех пор, пока Джон не развернулся и не шагнул дальше от нее. Перед лицом вырос темный металлический забор, под которым кучилась какая-то мертвая, засохшая зелень.       – Джо-о-он…       Затихшая ненадолго паника вновь настигала ее, подползая ближе и ближе раненым, но все еще слышащим запах ее живой плоти зверем. Джанин попробовала сказать еще хотя бы что-то, хотелось так много всего… но аккурат в этот момент ее страшно затошнило, и она не успела сдержать позыв: желудочный сок стек на язык, она интуитивно проглотила обратно рвотные массы, едва не вывалившееся в горло, ощутив, как что-то все-таки попало в ее носоглотку. Она попыталась отхаркнуть это, и тогда едко защипало нос изнутри. Приступ снова ударил поддых, вынудив ее судорожно, негромко вскрикнуть.       – Прости, niña. Тяжело управиться, когда руки заняты.       Она не понимала – нес ли очередную чушь Джон, она бредила – или что, черт побери, вообще происходило сейчас?! Где они?! Только что же вот… было так солнечно – в ее душе и перед глазами, пахло зеленью и теплом, жизнь, которой она, казалось, стала вдруг небезразлична, поила ее своей любовью и приголубливала боль, сдавшую позиции на неуловимое мгновение. Все заново смешалось в безумном калейдоскопе кошмара… Джон возобновил движение вперед, внеся на руках Джанин в утробу тьмы, источающей уродливые запахи застарелой пыли, краски и машинного масла.       Она ничего не видела.       Но она чувствовала – некий сквозняк…       Однако дышать становилось все сложнее…       Все запахи растворялись, унося с собой кислород.       Она… умирает?       Но почему тогда явственно ощущала Джона, прижимавшего ее к себе?..       И почему сердце билось так по-живому отчаянно, гулко…       И почему в уме воспрянул страх, когда она услышала скрежет, щелчок – будто ключ провернули в замочной скважине, отперев дверь, за которой… что могло быть – за которой?..       Почему… почему… почему…       Что – там? Это. Под ней.       То есть…       Джанин попыталась собраться с духом, совладать с чувствами, ни одно из которых не могла распознать: волнение… трепет… смятение… облегчение?.. бессилие… целая панорама безотрадных эмоций, ничего – что давало бы знать о присутствии того дуновения надежды, что, как ни странно, погрузило ее в состояние светлой прострации, безвольной созерцательности… Она попробовала открыть глаза, но… они, кажется, уже были открыты; проморгалась – однако черное сплошное полотно продолжало нависать над ней. Она… лежала. Подобрав к груди ноги, сжимая пальцы стоп в неумолкающей боли. Она потерла глаза пальцами – сумрак точно прилип к сетчатке, не желал уходить. Такой холодный и… свежий. Джанин дышала полной грудью. Воздуха вокруг было непривычно много – как на улице, где она – правда? это была правда? она не спала? ей не привиделось? – была только что, с тем отличием, что минуты назад ей светило заботливо солнце, тогда как здесь…       Было темно; холодно; но так просторно дышалось… так…       Что это… за запах? Остро-кислый, резковатый, обжигающий легкие…       Словно в бассейне…       Это хлорка?       Джанин опустила руки и ощупала пространство у бедер – мягко. Какая-то ткань, на которой она лежала, охотно собиралась в ладонях, пока нечто под ней напротив – каждый раз выпадало из хватки пальцев, скользкое и тугое, как… пленка.       Она вскрикнула сначала от неожиданности, а затем и от боли, когда некто – Джон? – взял ее за руку и потянул – навстречу бездне сверху, лишь и ждущей момента, чтобы ее заглотить…       Он усадил ее – ноги упали вниз, свесившись с края, – и подхватил под спину, когда она тут же повалилась обратно.       – Сиди так, Джанин, – раздалось из пустоты бережное. – Все – осталось пару минут. Мы кое-что сделаем, и потом ты поедешь домой.       Джон отступил, и она обхватила живот – и согнулась, едва не кувыркнувшись через голову, уже давно приметив, что это положение облегчало муки: боль хоть и оставалась, но прекращала нарастать рывками.       – Пожалуйста, я хочу!- – она закашлялась. В горле было сухо, новые вдохи содержали в себе исключительные, едкие запахи химии, поднимающиеся откуда-то снизу, с пола, к которому прилипли ее ноги.       Домой, домо-о-ой, она не могла больше ждать, не собиралась ничего делать!       – Я знаю, знаю.       На этот раз его голос зародился конкретно слева – Джанин испуганно обернулась туда, пусть не видя, но не желая выпускать его из поля внимания,       и затем ее ослепило светом, ударившим прямо в глаза.       Она укрылась от него за ладонью, зажмурившись, однако белая искрящая вспышка не угасала даже под веками, и у нее закружилась голова. Остерегаясь сползти на пол в потери ориентации, она подалась назад и упала на бок, держа вес тела на локте и тут же подтянув коленки, надеясь не спровоцировать разгорание нового болевого приступа. Незамедлительно распахнула глаза, снова закрыла – несколько безуспешных попыток пришлось предпринять Джанин, прежде чем она привыкла к изменившемуся освещению и смогла, наконец, увидеть место, в котором очутилась.       Здесь было все совсем не так, как в том погребе. Светло. И дело не столько в непосредственном свете… Напряжение натягивало незримую тетиву, выстрелив резко ужасом, в котором Джанин натурально захлебнулась, подавившись бесплотным криком.       То, на что она смотрела… Что увидела…       Тем больше, чем дольше вглядывалась – в то же время не успевая ничего изучить подробно в мельтешении ошарашенных глаз.       Честно говоря, она действительно не знала, на чем остановить взгляд. Но где бы он ни оседал – она неизбежно замечала серые стены, затянутые прозрачной пленкой; множество противоречащих друг другу деталей, хаос: на стене над длинным шкафом спереди, походящим куда больше на ряд кухонных тумб, замерла тошнотворная вереница цвета и фактуры, взрыв деталей и красок, полнейшая дисгармония красного, тонкого, как провод, черного, длинного, как ремень, зеленого, круглого, как диск, белого, синего, желтого – инструменты, приспособления, устройства, она даже и представить не могла – какое предназначение они в себе все таили, при каком условии и во имя какой цели – здесь существовали.       На полу, рядом с этим всем, стояло нечто, укрытое белесой мутной пленкой – та была плотнее, чем на стенах, и через нее Джанин не имела возможности разглядеть что-то, что замаскировалось под ней...       А там же, но уже безо всего, голой, но такой же неизведанной данностью – располагалась не то странная скамья, не то верстак, не то черт знает что еще… Какие-то стулья, какая-то труба – распоркой между полом и потолком…       Потолок…       Там тоже… была она…       Пленка…       «Что-о это…»       У Джанин… она… У нее не было слов… И моральной стойкости – продолжать смотреть на все это…       Пока обстановка никак не заканчивалась.       Все в этом помещении, все, что она успела покрыть переполошенным взглядом, – источало жгучую парализующую тревогу недосказанностью форм и замыслов, по отдельности – и в бесчисленных вариантах взаимодействия между собой, все здесь было неправильным, невозможным, алогичным, исключающим здравый смысл,       «болезненным», поддела вдруг Джанин одиночную, проступившую четко мысль, «оно… как будто…»,       оно причиняло ей боль – что была точно бы заперта в них – атрибутом единственно верного их назначения,       и следующим, на чем задержался ее взгляд, был массивный – металлический? в тон стены позади – стол справа от нее. И вновь: сумасшествие разнородных предметов – на нем и над ним, какие-то баклажки, опять провода, розетки, тряпки, лампы, башни ящиков-органайзеров, конструкции на стене, у стены – на потолке, всюду – отблески стали, будто оскалы, Джанин мутило – от боли, от шока, от того, что она видела и с чем не мог совладать ее мозг, ее трясло, это место было ужасно, оно было отвратительно, пространство давило, душило, отравляло, она словно в логове какого-то поехавшего – по-настоящему безумного человека, живущего в кошмаре своей болезни и попытавшегося отразить ее в интерьере, она – в его голове, а он – в ее сознании, и он знает, чего она боится больше всего на свете.       Да что это за место?!       Взгляд обвалился во тьму, когда свет вдруг погас, Джанин невзирая на боль – напряглась всем телом и поползла прочь, выше, куда угодно, подстегнутая собственным обомленным стоном и неожиданным паническим страхом приближающейся темноты, которая в данный момент олицетворяла собой весь тот кошмар, который она успела познать – и который еще только ждал ее. Что-то позади нее продолжало освещать стены, ударяя мощным лучом в спину, рассеивающим неровные тени поверх обстановки – и весь этот ужас задвигался, и воображение принялось дополнять картинку жуткими подробностями, – Джанин поняла это не сразу, она к тому же вспомнила и о Джоне, который был где-то там, она… Кровать – то, на чем она лежала. Это была кровать. И она добралась до ее изголовья, пинаясь обездвиженными ногами и подтягиваясь на руках, загребающих в кулаки белоснежную простыню, кое-как села, пока ее голову вело от боли, а конечности тряслись, тело не поддавалось, бьющееся в страхе, – и обернулась к последнему источнику света, вместо него заметив, наконец, Джона.       Ранее, когда она впервые увидела его в том погребе, она испытала странное облегчение, хоть и на мгновение, но сейчас… поверх ­этого места…       Джон выглядел настоящим дьяволом.       Особенно сокрытый наполовину сумраком.       – Извини, Джанин, – тогда как голос его оставался обычным, прежним, участливым, – я не хотел, чтобы ты увидела это все. Просто привычка, понимаешь.       Она не поняла ничего из того, что он сказал.       Она пробовала взглянуть на лампу, что изливала свет сбоку от него, вновь проморгалась и прищурилась, обзирая уже тот участок, что едва выхватил свет из тьмы, и-       – Джанин, эй, – Джанин испуганно опять уставилась на Джона. Он щелкнул языком, подзывая ее, будто кобылу, – смотри на меня, ладно?       Она не могла смотреть на него. Что-то происходило вокруг. Что-то требовало ее внимания, она обязана была понять – что это, что-       Камера.       Когда глаза адаптировались. Джанин увидела… камеру. И лампу. Еще одну. Она не горела. Она стояла у самой стены, у боковой части кровати, левее работающей…       (Джон, кажется, что-то сказал?..)       …а позади Джона располагалась и третья – ближе к противоположной стене.       Та лампа, что слепила Джанин, находилась как бы между ними.       И вообще-то это были никакие не «лампы».       Это были прожекторы. Как… как на съемочной площадке.       Она вжалась в изголовье позвоночником, притесняя к себе коленки, потому что Джон внезапно начал приближаться к ней.       Джанин чувствовала, как, кажется, сходила с ума.       Возможно, это был сон.       Возможно, она не просыпалась тогда – и до сих пор лежала, съежившись под пледом, в погребе, где держал он ее.       Возможно… что угодно. Но не так. Только не так. Все это не могло быть настоящим. Джош, вышедший из-за спины Джона, – не мог быть реален. Она не видела его до этого. И все это – чистый бред; обволакивающий ее подкошенный потрясениями разум – бред; и в нем нечего пытаться понять; нет смысла; нет правды.       Порой Джанин действительно отличала сновидения от бодрствования. Она знала, что спала, и силой мысли вынуждала себя пробудиться.       Она попробовала сделать это сейчас.       Тем временем Джон у другого края кровати – склонился и оперся на постель руками; и заговорил с ней:       – Не бойся. Это формальность, о которой я говорил. Видишь. – Он не глядя указал пальцем себе за плечо, туда, где стояла на штативе камера. – Нам нужно снять видео. Для твоих родителей. Чтобы они убедились, что с тобой все в порядке, перед тем как заплатят за тебя.       Родители, видео, «заплатят» – что?.. О чем он говорил?.. когда-а?.. Джанин невероятно медленно собирала кусочки воспоминаний в одно целое. Она заставляла себя думать. Но голова толком не соображала. Паника растаскивала ее рассудок на мелкие части стаей гиен. Все вокруг напирало на нее, в тенях ее высматривали незримые хищники, к броску которых она должна была быть готова. Родители… Родители. Господи… точно. Ее похитили – и освободят лишь после того, как получат выкуп. Видео… Да. Джанин видела это в фильмах. Это необходимо для того, чтобы люди, отдающие преступникам деньги, были убеждены в том, что заложник все еще жив. Только после этого злополучная сделка сможет состояться.       Джанин, более-менее придя в себя, настороженно проследила за Джошом, что включил второй прожектор.       Она глубоко, размеренно задышала, приняв если не весь этот ужас – то по крайней мере осознав себя в его условиях; свое место в нем.       Ей следовало потерпеть еще совсем капельку.       Подыграть – теперь уже в последний раз.       И… все. Все закончится.       – Смотри на меня, solecito. – Джанин последовала указанию. Джон стоял там же, глядя на нее сверху вниз. – Понимаю, тебе не очень хорошо сейчас, но постарайся нагнать веселый вид, договорились?       Она… не совсем поняла… что… что он хотел, чтобы она сделала?       – Улыбочку, Джанин! – торжественно воскликнул Джон. – Просто снимем короткое видео – и считай что все. Расстаемся. – А затем тот восторженный оскал потихоньку сполз с его лица, оставив после себя неопределенное, но внимающее выражение – глядящих на нее в упор глаз. – Улыбнись, – повторил он бесцветно.       Джанин улыбнулась.       Посмотрела на камеру.       «Ну да… все верно… камера… и нужна, чтобы снимать… что-то такое…»       Далее она пронаблюдала, как рядом с той встал Джош и принялся что-то делать.       – Тебе нужно закинуться?       – Думаю-ю… нет. Джанин же такая очаровашка.       Она понятия не имела, о чем они говорили, но ей стало мерзко.       – Не проебись, у нас одна попытка.       «Одна»… «попытка»… Что это значило?       И почему Джанин ощущала себя все паршивее…       А ее тело непроизвольно сжималось и каменело… цепенело на месте.       После этого Джон и Джош словно бы забыли о том, что Джанин все еще была здесь. Они ходили позади прожекторов, что лупили на нее уже тремя солнцами, следили за ней вместо них, сторожили, позволяя заниматься какими-то своими другими делами. И они и правда занимались. Однако Джанин не смогла понять – что они делали. Разговаривали. Доставали что-то из еще одного шкафа, стоящего там. И вновь обменивались какими-то фразами.       Но затем в бессвязной последовательности этих странных, то ли до автономности отточенных, то ли действительно рутинно-случайных действий – произошло кое-что еще более… необъяснимое.       Джон внезапно сбросил с себя рубашку, снял очки и начал… надевать линзы?       «Зачем- Ладно… Наверное!.. Да и какая вообще разница…»       Джанин просто смотрела – как пассивный, невольный участник этого всего.       И в следующем бессмысленном жесте Джош подобрал со стола катушку… лейкопластыря – и взялся обматывать им предплечье Джона.       Ту руку, на которой была татуировка.       Он ее… закрывал.       Джанин не смогла найти ни единого обоснования того, что видела.       Она безынициативно запечатлевала эту непостижимую цепь событий, не подкрепляя никакими мыслями, замерев.       Как и внутри у нее – замерло все.       Она даже вдохнуть полной грудью не решалась, целиком уйдя вниманием в момент.       …Как только Джош закончил, Джон приложил что-то к своему лицу и зафиксировал там с помощью… пары ремешков… которые он… застегнул на затылке…       Это была маска, догадалась Джанин.       И пока он надевал перчатки, она, не в силах отвести взгляд, рассматривала его новый профиль.       Она- она… хотела… что-то сказать… но она понимала смутной далекой частью себя… что ей все равно не хватит никаких слов… чтобы выразить шок… который-       Джон обернулся на нее – и на Джанин уставилась маска, белая и… Она была чудовищна. Она застыла в выражении нечеловеческого тупого безразличия, имитирующая, тем не менее, человеческое лицо с сообразным выступом носа, черными равнодушными губами и огромными червоточинами глаз.       Руки Джанин отпустили ее колени. Они нащупали кровать, а после взвалили на себя весь вес тела и переместили его вбок. Джанин не помнила, как достигла пола – ее бросило в такую дрожь, что всякие опоры перестали осязаться, она вскочила с места и сразу же сползла вниз; у нее не хватило ни сил, ни времени, ни ума, чтобы подняться хотя бы на четвереньки; поэтому она доползла до первой попавшейся стены прямо так – на животе, по-пластунски, подтаскивая под себя коленки и перемещаясь на предплечьях.       Она вжалась в угол между стеной и кроватью, запахнув рубашку, обняв себя, спрятав, продолжая толкать тело куда-то назад пятками.       Она старалась не смотреть на то, что окружало ее; было так рядом; буквально нависало над ней сейчас, удерживающееся на стенах и возвышающееся справа.       – Niña. – Джон вышел к ней из-за изножья кровати, как зверь, показавшийся из засады, опасливо, крадучись, но голова его была наклонена как если бы в знаке кротости, в заверении отсутствия намерений причинить вред. Слух распознал приятно-ласковую ноту в голосе, в то время как осажденный тревогой мозг кричал об угрозе.       Она знала, что это – Джон, однако… маска… под эгидой ее потустороннего лика каждое его движение молвило о надвигающейся опасности, а подчеркнутая «безобидность» жестов предвещала страшный исход.       Он начал подходить к ней, медленно сокращая дистанцию, прощупывая ее границы и изучая реакцию.       Там… под этой маской… она даже не видела его глаз; той пусть и вымученной, деланной мимики; совершенно ничего…       – Это для моей анонимности, Джанин, – однозначно пояснил Джон. Из-за маски он звучал грубее и глуше, только вовсе не эта незнакомая интонация нанесла по рассудку последовавший разящий удар. Ужас – первобытный, древний как сам белый свет, перехватил биение ее сердца, завладев ритмом и превратив его разумеющуюся работу в самую несносную пытку, когда Джанин отметила неправильную неподвижность черных губ на фразе, какое-то неуместное театральное изумление приподнятых, застрявших же в жуткой эмоции бровей. – Я же буду с тобой на видео, так? – Он развел руками, словно апеллируя к рациональной части ее разума, прося прислушаться ко всей этой логике, что диктовала, несомненно, данную неприглядную, но необходимую меру.       И на этом моменте Джанин поняла, что совсем больше не хотела этого.       Видео.       Это неизбежность, через которую ей предстояло пройти, чтобы снова увидеть близких, однако… она не сможет; она просто не сможет.       Она лихорадочно замахала головой, отказываясь приобщаться к этой ебанутой, абсолютно конченой реальности.       – Ты специально это делаешь? – рассек тягостную атмосферу рассерженный голос Джоша. – Ты можешь просто вернуть ее, блять, на место?       Джон обратил маску в его сторону и красноречиво задвигал головой на словах:       – Это тебе нужно это чертово приветствие, а не мне. Джанин напугана! – Он не глядя плеснул руками ей навстречу. – Она сейчас вообще не в форме для этого, для начала ей надо успокоиться.       – Мне это приветствие еба́ное нужно как рыбе зонт, – проропотал Джош в ответ.       – Тогда в следующий раз обсуждай это со своими-       Он так и не договорил.       Он сделал последние шаги, что отделяли их друг от друга, и присел перед Джанин на корточки.       – Джанин, милая, вернись на кровать, я прошу тебя. Ты только зря тянешь время, ты понимаешь? – Она уставилась на мыски его кроссовок, не имея смелости посмотреть выше из-за маски где-то там. – Давай ты не будешь вредничать – и я тебе все расскажу. И ты поймешь, что в этом нет ничего страшного.       Его попытки утешить ее накаляли обстановку лишь сильнее. Джанин теснее вжалась в стену, но пленка на ней будто бы неким образом все толкала и толкала ее от себя. Она была тугая, плотная – через нее не пробраться; если бы Джанин владела способностью проходить сквозь физические материи – она бы все равно не пропустила ее через себя.       – Ну же, gatita, – Джон похлопал рукой по кровати, – все хорошо. Скоро ты об этом и не вспомнишь.       Она не могла заставить себя пошевелиться, словно врастя в пол. Пол – включительно затянутый пленкой. Тут вообще все было в ней – ВСЕ.       Отчаянно вбирая полные легкие воздуха, Джанин ощутила нехватку кислорода, точно у нее случился приступ гипервентиляции.       Она чувствовала себя запертой в тесной, герметичной коробке – где-то глубоко под землей, один на один с двумя ублюдками, воля которых была безграничной, а возможности – ужасающими.       Джанин захотелось закричать насколько бы хватило голосовых связок, как только она заметила, наконец, белую маску прямо перед собой, даже ближе, чем на расстоянии вытянутой руки. Но не вышло… Она обмерла, а горло ее на пару с выдохами изрыгнуло из себя череду прерывистых, вытянутых ужасом, падающих под ноги «А».       Джон коснулся ее запястья и сказал:       – Я с тобой – не бойся.       В прорезях маски сверкнули его глаза: черные, не закрытые за стеклами очков, они беспрепятственно окидывали ее бдительным взглядом, но не выдерживающим строгости под легкими движениями век. Моргнув раз, Джон будто бы заверил ее: «все в порядке, я подожду»; и потом снова: «тебе правда не о чем переживать».       Его тело загораживало собой свет прожекторов, стремящийся к ней, разбивающийся вспышками о его затылок.       – Пойдем, – прошептал он ей и легонько потянул на себя. Джанин не воспротивилась. Она, быть может, и хотела бы, но… она упустила эту идею; разрешила на ее месте уместиться другой. Она позволила Джону взять себя под мышки и поднять на ноги, а затем инстинктивно уперлась в плечи, терпя боль и непрошенный стыд из-за разошедшихся краев рубашки, обнаживших бюстгальтер, когда он подхватил ее под бедра и донес до изножья кровати, где она согласно опустилась на постель – при той же тактичной, попечительной поддержке рук.       Она подобралась и села прямо, запахнулась, прижала к скрученному болью животу ладонь и безотчетно погладила себя, испытав при этом какое-то очень необычное чувство волнения...       Джон покинул ее ненадолго и вскоре вернулся, прихватив с собой стул; поставил напротив – и сел.       Теперь Джанин едва видела его глаза из-за теней и их естественного темного цвета.       Он подался к ней корпусом.       А она неожиданно вспомнила: он сделал все, чтобы его нельзя было узнать на видео. То есть их все-таки волновало это... но Джанин?.. Она и так – видела их лица...       – Выдохни, Джанин. – Джон поднял – и опустил ладони, шумно вздохнув под маской. – Повтори – давай.       Она вдохнула – и выдохнула, как он сказал, скорчившись в очередной резкой болезненной судороге.       – Супер. А теперь слушай меня внимательно. Это ответственный момент, Джанин. Как только Джош скажет «начали» – ты посмотришь в камеру, улыбнешься и скажешь: «Привет, Марло, этот фильм снят специально для тебя».       – Ч...что?.. – надтреснуто, будто икая, вымолвила Джанин. Ее парализовало в недоумении – словно бросило в ледяную ванну: какой еще фильм?! кто такой «Марло»?!       Растерянным взглядом она нашла Джоша, стоящего так же за камерой с нескрываемой неприязнью на лице, не спускающего с нее глаз.       – Тц, принцесса – много вопросов для финала! – Джон выпрямился на стуле. – Ты готова? Отрепетируй-ка улыбку и фразу.       – А-а?..       Он уперся руками в колени и вновь наклонился к ней.       – Посмотри в камеру, улыбнись, скажи: «Привет, Марло», – перечислял он уверенным, предупредительным, неспешным тоном, – «этот фильм – снят – специально – для тебя». Улыбка, Джанин?       Она механически растянула уголки губ.       – А теперь говори.       – П…привет, Марло, – начала она, не понимая, что происходит и что она говорит, – этот фильм... с…снят... специально для тебя.       – Еще раз, Джанин, – учтиво запросил Джон, кивнув, – только лучше.       Джанин попыталась утихомирить шторм, бушующий в сердце, пожертвовав еще сколько-то секунд технике глубокого дыхания.       Ее едва оформившуюся решительность подкосила боль, разразившаяся внутри огненным, бурлящим морем. Она резала и колола, сейчас – она была не просто физическим переживанием, она ранила саму душу, вот-вот окрепшую в надежде, но стремительно затухающую снова под натиском несмолкающих спазмов. Казалось, часы шли друг за другом, пока Джанин собиралась с силами, разжигала искру отваги в себе, и даже Джош, чье явственное недовольство ее заторможенностью утяжеляло воздух, не произнес ни слова в упрек, даже Джон, целый мир – оторопел, затих и перестал дышать, ожидая, когда произнесет она те условленные, до последней буквы абсурдные слова, почему-то настолько принципиально важные для Джона и Джоша.       Наконец, она осмелилась:       – П…привет, М…Марло, – но у нее предательски задрожал голос на первом же слоге; она вглядывалась в затененные дыры глазниц на белой маскарадной маске, пытаясь отыскать в них глаза – хоть что-то... от- от… того Джона; из… из бара, – этот фильм – снят... специально для тебя.       – Сойдет. Давай уже! – скомандовал Джош.       – Ты готова?       – Да?..       Каждая клетка ее тела наполнилась волнительным жарким трепетом… Каждая ее самая крошечная, позабытая часть – задрожала и запульсировала в небывалой энергии жизни, клокочущей за грудью…       – Начали!       …Джанин посмотрела в камеру – и улыбнулась так искренно, как получилось в ее беспомощно-озадаченном состоянии, так... «дико», мимолетом подумала она.       – Привет, Марло. – Объектив камеры одноглазо уставился на нее, бесстрастно принимая выдавливаемую гримасу. – Этот фильм снят с…специально для тебя.       …И тут же все в ней оборвалось – канат, что натягивало напряжение.       Джанин привиделось, будто она начала падать – словно это она была на его конце.       А затем!-       ВЗРЫВ!!!       Что-то прогрохотало в ее голове – и стало очень темно. И мягко? Заболела голова... Она плыла. Она задыхалась... однако в совершенном наконец-то вдохе притаилась боль, но из живота она перекочевала выше –       мгновенно укусив в лицо,       в скулу,       в кость.       Джанин мученически закашлялась, не поняв, что случилось.       Рубашка спереди натянулась, и по ощущениям – ее точно бы разломало на две части в зоне пояса.       Невидимая тяжесть сверху давила на ее тело, когда она опять обнаружила себя в сидячем положении.       Она увидела что-то перед собой.       Маска.       И рука в черной перчатке.       Джон сжал кулак – и устремил его в ее лицо.

🎥🎥🎥

      …И он ударил ее снова.       А Джанин продолжала падать – в глубокую-глубокую, черную пучину собственного подсознания, минуя опешившие от шока мысли, когда наяву тело ее раскинулось плашмя на кровати. Это… было так… неожиданно… как массивный раскат грома в ясный солнечный день. Кроваво-красная зарница вспыхнула у нее прямо в глазах, после чего на мир надвинулась тьма, в которой рассыпались звезды, завибрировавшие и загудевшие, над ней и в ее голове, заискрившиеся… выпускающие чередующиеся по мощи залпы электрического тока – в глазные яблоки, левую скулу, нос… Джанин… слышала… некий хруст – словно лопнувшая ветка, завернутая в отсырелую ткань, – пронзивший слух вместе со взрывом удара – только зачавшийся аккурат внутри черепа… подозрительный всхлюп, обозначивший такой необходимый ей сейчас вдох… Кожа пылала, будто выжженная пламенем, окружение размножилось на множество вариантов себя, как только она приоткрыла в полубеспамятстве глаз, эта новая боль, взметнувшаяся в груди одномоментно с паникой бесконечная горечь – искривляли ее привычное ощущение себя, точно и она сама – раскололась на вереницу осколков, каждый из которых нес в себе определенный кусочек ее – однако одинаково надрывно воющий в предсмертной конвульсии во всех них.       Скоротечная действительность опала, помутнела, сделалась на порядок глуше… Джанин навсегда вышибло из ее неудержимого потока, затянуло за горизонт событий, и она потеряла себя… Она не понимала себя… Она чувствовала себя так – как никогда не должна была, ни при каких обстоятельствах, любых жизненных кризисах, что случились бы с ней… однажды… когда-то… если бы не поделил ее жизнь на «до» и «после» тот роковой, страшный удар, зацикливший на себе все отныне доступные ей переживания.       У нее чудовищно заболела голова. Тошнота подкатила к горлу, когда взгляд ее заелозил по потолку, где каждая люстра, казалось, издевалась над ней, кружась в зловещем хороводе. Ей нужно было видеть, скорее вернуться – вернуться!.. однако все играло против нее – даже ее собственные конечности: они не слушались. Джанин стала подниматься, и у нее не получилось, будто бы эта постель держала ее, превратилась в живую ловушку – хватала за локти и щиколотки, пытаясь заглотить, переварить в себе.       Она вновь ощутила лишь спасительную легкость полета, не было никакой боли, когда рука Джона сомкнулась в волосах и отодрала ее от простыни, в чьи складки бессознательно зарылись ладони. Он едва не опрокинул ее уже лицом вперед на постель, пока стаскивал на пол с кровати, – но тому помешали колени: Джанин запнулась на них, и те приняли на себя хоть какой-то вес ее безвольного тела – такого тяжелого… Так внезапно болезненно рухнуло оно у изножья, у самых ног Джона, что не сбавлял силу и все так же тянул ее – но на этот раз вверх, быть может, желая, чтобы она встала.       Однако Джанин не могла стоять – не могла найти опору, чтобы просто… отшагнуть прочь от него… хоть бы и на пару жалких дюймов. В ушах раздулся вакуум, засасывающий все звуки в себя, ее всхлипы и рваные гулкие выдохи, и рука, схватившая за волосы, была сейчас той единственной опорой Джанин, что мешала затянуть ее в себя бездне, разлившейся смоляным пятном где-то совсем рядом.       Она чувствовала холодные ветры ее энергии, оседающие под теменем нашептывающим темные тайны свистом…       Видела… эту тьму.       Она была бы, наверное, и не против провалиться в нее наконец.       Она так желала этого… потерять сознание…       Только не!.. Только не быть… в этом теле…       Разрываемом изнутри отвратительной, всеуничтожающей болью…       Джон собственноручно поднял ее и прижал к себе, туго намотал на кулак волосы, отпустил тело и одновременно с тем впился пальцами в подбородок. Джанин пришлось удерживать себя самостоятельно, она вслепую вцепилась в него, не возлагая никаких надежд на ослабшие ноги, и невольно развернулась на месте – если только это не он… развернул ее, двинув в соответствующую сторону ее голову…       Он вынудил ее задрать подбородок.       Джанин почувствовала, как кровь из разбитого носа хлынула в глотку, принося с собой густой, соленый привкус железа.       Она выдохнула в натуге, и кровавый фонтан брызнул у нее из ноздрей, оросив губы; мучительно-тягуче рвануло что-то в голове в тот же самый момент, точно шило пробило ее от виска до виска, – а ядовитая боль пустилась гулять в пространстве черепной коробки громогласным эхом, отскакивая от стенок, ничуть не стихая – тотчас уплотняясь и заряжаясь потенциалом.       Приоткрыв мокрые глаза, Джанин неожиданно увидела камеру – прямо перед собой.       Та снимала ее лицо.       Она на ощупь достигла держащей ее руки Джона и попыталась подцепить пальцами, однако те слишком дрожали, не попадали, то и дело соскальзывали.       Сердце стучало с таким рвением, что Джанин чудилось, как швыряло ее из стороны в сторону согласно его отчаянному бешеному ритму…       Разве что она все еще ощущала угнетающее, непререкаемое присутствие Джона сбоку от себя, который, напротив, абсолютно не внимал ее вялым протестам, просто удерживая в заданном положении голову, демонстрируя камере – ее лицо, перекрученное невыразимым страданием, измазанное в крови, заливающееся… слезами?       Джанин не помнила, как начала плакать.       Она не чувствовала, как текли слезы по онемевшим щекам.       Не имея сил закричать, она застонала носом, выжимая из груди до капли живительный кислород, стараясь хоть как-то выпустить из себя это терзающее нутро чувство ужаса – но только глотая кровь, продолжающую натекать в рот… Она поперхнулась, закашлялась и вдохнула толчком воздух, подхлестнутая страхом удушья. Уже после – в тусклом просвете ослабшего ума проскочила непрочная мысль о том, что это был бы наилучший в сложившихся условиях исход… задохнуться… ведь       почему-то Джанин знала, что сейчас он будет ее убивать.       Она вообще-то уже сдалась… Разум ее точно отринул перспективу борьбы. Она бы просто раскинула руки и добровольно приняла смертельный удар – она нисколько не желала выносить все следующие муки, что он ей уготовил, но тело… Оно слишком привыкло, кажется, к этому миру, и совершенно не хотело умирать; нечто, создавшее его таким, вложило в него неукротимое стремление к жизни – несмотря ни на какие попутные потери, сквозь которые оно безоговорочно готово было пройти. Телесные рефлексы, обязанные спасать Джанин, теперь подставляли ее, она ловила ртом воздух – ощущая один и тот же металлический вкус, тающий на языке с пригарью паники, взревывала втуне от боли и затем застревала в тягостном помрачении, когда поднимался в голове неустанно жуткий какофонический всполох, гул – и снова приговоренный метаться внутри черепа живой, неделимой, адской субстанцией, врезаясь в кости подобно увесистому шипастому шару кистени.       Джанин толком не успела собрать разлетевшееся сознание воедино, как вновь погрузилась в затмение – на этот раз дезориентированная резкой сменой положения тела. Оно грузно упало, ударившись обо что-то упругое, обмякшее всеми мышцами. Все вокруг расплылось и подернулось туманом, обрело секундную ясность и померкло, опять смазалось – заволоченное слезами. Джанин предположила наличие кровати под собой, но сама эта мысль казалась ненадежной и ломкой, во всяком случае, это было что-то относительно мягкое, а ничего иного подобного она до этого не видела здесь. До этого… ЗДЕСЬ. Где она?.. Этот новый, чужой, зловещий мир, окружающий ее мраком и безысходностью, нагонял беспорядочные заполошные мысли: она все еще в том безумном месте? Она настолько не поспевала за происходящим, что приняла бы на веру что угодно…       Правда она не сразу поверила ощущениям, предупреждающим о прикосновениях к ее ногам.       А ведь это Джон – стягивал с нее шорты.       Джанин наобум завела руку назад, затратив на это непомерные усилия, желая попасть по нему, но вместо этого шлепнув себя по уже голому бедру.       Она долго искала внизу свои шорты, пока он делал что-то позади нее, проминая под собой матрац, по которому растекалось слезами, бессилием и болью ее тело. Она и не рассчитывала попробовать… отползти, перевернуться, закричать – в конце концов, наконец-то дать свободу чувствам и эмоциям и завизжать так громко, как сможет, пускай это даже обречет ее на встречу с неизбежными тяжелыми последствиями. Быть может, на самом деле подсознательно она понимала это… и… боялась… и… все же сохранила в себе, утаила, отвоевала волю к жизни у цепких лап кошмара…       Как бы там ни было, в этот конкретный момент – она всего-то хотела вернуть шорты обратно, наполовину пребывающая, должно быть, в обмороке, так и не разобрав в путанице ощущений, что тех уже вообще не было на ней.       Как и… белья.       А следом Джон вытряс ее руки из рукавов рубашки и, вероятно, что-то сделал с лифчиком: единственно уцелевший, отныне за всем прочим канувший – символ защиты, что больше не обнимал ее ребра.       Джанин почувствовала, как он развел широко ее ноги, не скованные уже стяжками, и тут же – жестко ударил по ягодице ладонью с такой силой, что боль иррадиировала в кости, пройдясь разъедающей зыбью по всему скелету. Она выпустила из груди непроизвольный полустон-полурев и поджала под себя руки, будто бы пытаясь взлелеять трепещущее в истерике, ошарашенное сердце… Понимание того, что последует дальше, наполнило ее тихой, безысходной покорностью, и Джанин твердо решила, что не станет препятствовать. Дух гордости, тот последний аргумент сопротивления, вышел без остатка из ее тела после того, как капитулировала моральная стойкость. Джанин застыла, постаравшись… расслабиться – как если бы она надеялась, что Джон это заметит; коснется ее повиновения и пленится его манким умыслом; оставит идею бить снова…       Однако разум ее сдавило все равно неуклонно в гидравлическом прессе внезапного осознания, заставшего мысли врасплох: он был над ней… И не было никакого снисхождения, на которое Джанин уповала всей душой, в том, как он сжал и оттянул ее ягодицу.       Она сквозь знойную заверть шока ощутила прикосновения между ногами, но не- нет-нет-нет-нет, не там, нет! нет!!!       Его пальцы грубо проникли в анус, царапая и невыносимо, до белой вспышки в глазах отдавливая мышцы. Джанин сбивчиво заскулила, булькая кровью в носоглотке. Мозг, одуревший под напором вскипевших бесконтрольных эмоций, отвергал леденящее сердце представление того, что могло, должно было – сейчас случиться. Она не желала верить, что Джон действительно сделает это. Как… жаль, что он оглушил ее недостаточно для того, чтобы чувство омерзения и предвидение такой боли иссякли определениями из ума. У Джанин не было времени подумать о том, что было бы милосерднее – превратиться ли уже всесторонне в безучастный манекен, безликий слепок прежней себя – или все-таки сберечь пусть и в горниле ада – хотя бы толику своей изначальной, первородной, искренней сути. Интуиция вновь решила все за нее… Она двигала ее телом, точно марионеткой, и то вяло зашевелилось под Джоном, но поздно – непростительно поздно: он держал его одним своим весом; он сидел на ней! И уже пристраивался к ней там – Джанин ощутила убийственное давление, его руки, его член – который он пропихивал в нее, совершенно игнорируя естественную неподатливость плоти. Пронзительный визг, сотрясающий ее прежде под спудом, вырвался волей-неволей из горла, а тошнотворная боль в животе напряглась острой струной и рассекла чрево на множество рваных, кровящих ошметков… То же самое, только стократ больнее – Джанин почувствовала там, где Джон… где он-       Она разом обрела – и вслед за этим же потеряла все мышцы своего тела, одеревенев от боли, враз выжегшей разрушительной волной пламени все мысли из головы. Без того нечеткая, неразборчивая картинка, которую шаткий взгляд, заслоненный слезами и свирепым ужасом, едва мог уловить, – полыхнула красками, гранями безумного интерьера в последний раз и исчезла – это была словно зафиксированная сознанием точка, где случилось умопомешательство. Затем – чернота. Мир сомкнул над Джанин створки реальности, изничтожил физическую оболочку и растер в космическую пыль само естество, бесплотное, непостижимо-метафизичное – и хрупкое, что яичная скорлупа, – и она пропала для него навсегда, не оставив после себя ни даже отголоска робкой скорби.       К своему несчастью, она все еще ощущала его. Мир. Он сдвинулся горизонтами до узкого, темного, бесконечно длинного коридора без выхода, каждый шаг по которому, каждый вздох и всхлип – вместо эха давали начало неимоверной жуткой боли, накапливающейся в тесном периметре стен – сознания Джанин, лишившейся рассудка, вопящей про себя и наяву, но так и не находя способа облегчить пытку, отвлечься, просто приблизиться к избавительной эмоциональной разрядке. Душа рвалась наружу – вторящая горю ее гортанного истошного крика. Мечась в лихорадочном исступлении, она сбила под собой всю простыню, с таким тщанием хваталась руками – словно пыталась вскарабкаться по ней вверх, тогда как задавленное тело ее не сдвигалось ни на йоту прочь, а пропитанная кровью, слюной и слезами ткань только липла к лицу, создавая иррационально-непереносимое чувство дискомфорта – критического в той же мере, что и боль, разгорающаяся между ягодиц все сильнее, все страшнее с каждым движением Джона в ней.       У того, что она ощущала, не могло быть названия.       Чистейшее проявление хаоса, неостановимое возрастание энтропии, овладевающей самим временем, все последующие секунды которого воплощались мириадами поражающих Джанин стрел.       И она угодила в некую временную петлю.       Она оцепенела, сжав кулаки и зубы, зажмурив глаза и дрожа, выцеживая с долгим тонким выдохом кровавую слюну, срываясь на машинальные влажные всхрипы, ритмично выбиваемые из груди – будто воздух из игрушки-пищалки.       Джон вплавлял ее в кровать горячим тяжелым телом, ударяя бедрами сверху.       Он схватил ее за запястья и подтянулся на ней, попутно протолкнувшись еще глубже.       В череде несвязных непонятных звуков, что раздавались в голове Джанин, что издавала она сама, – она теперь слышала, как он громко и сипло дышал рядом с ее ухом, чувствовала, как жестко прокатывалась по макушке твердая поверхность маски, давя на череп, распаляя и так неутихающую головную боль.       Джон задыхался над ней и шипел над ней, и кряхтел, тихий свист рождался глубоко в его груди и смолкал там же, он вдавливал ее в постель на вдохах и вколачивался на выдохах, сжимал руки, тыкался маской в щеку – целенаправленно искал лицо, точно желая… сблизиться с ужасом… отраженным на нем в оскале и изливающихся слезами глазах… украсть такой важный вздох… подменить его своим стоном, резонирующим садистским удовольствием.       Он застыл, заполнив до отказа ее прямую кишку; заелозил бедрами, натягивая, защемляя, задавливая нежные ткани, причиняя свежие – невообразимые страдания.       Джанин завизжала не своим голосом, ослепнув от боли.       Она чувствовала его внутри себя – твердого, как камень, распирающего голую плоть.       Ее захватило абсурдное, но нестерпимое, практически истеричное желание опорожниться.       Мгновенно же затошнило, будто каким-то образом он мог достать в ней до желудка.       Рванув за волосы, Джон запрокинул ее голову и после немедленно, рывком – пронзил сзади. Сердце у Джанин вот-вот не выдержит – лопнет трещиной… Колюче засвербели кости. На поясницу словно обломок скалы обрушился – и тело ее загорелось в напряжении, она издала жуткий трубный рев – куда скорее животный, нежели человеческий. Все лицо ее уже было вымазано в крови, и хлынувший прохладный воздух отхлестал, стянул щеки – и кожа утратила тактильность, растертая простыней и отекшая от слез.       А затем Джон вышел из нее – и ледяная боль омыла кишечник изнутри. Он сошел с кровати и поволок ее за собой, и Джанин тронулась на кровати с места, оставшаяся безынициативной в своих устремлениях, безразличная к чудовищному натяжению волос. Она вдруг ощутила густую, скверную, гнилостную вонь крови... на недостижимый миг – в конце концов, ей мог ведь и померещиться этот запах… она вообще слишком странно… ощущала себя сейчас.       Джанин было так холодно. Хотя в клетке ребер бушевал огонь, раздуваемый подобно кузнечным мехам – тягуче-остервенелой работой сердца. Кажется, почему-то вся она была мокрой – ее грудь и живот,

нечто текло по ногам, щекотя подколенные ямки…

      стопы вовсе поскользнулись на полу – и Джанин упала, никак не отреагировав на судорогу, скрутившую отбитые колени, и безотчетно выставила руки, когда ­что-то в ней запоздало ужаснулось вероятности падения, однако… так и не достигнув ладонями пола.       Зато Джанин распознала и вскоре увидела воочию – как натянулось что-то у нее между руками.       Ее лифчик.       Он сполз с плеч, соскочил, но повис на одном запястье, когда Джон подтащил ее к себе ближе – и Джанин бессознательно вскинулась, ухватилась за него… за его ноги.       Смрад крови, уже отчетливый, забился в ноздри.       А в приоткрытые, дрожащие губы – уперлась скользкая головка члена…       Джон придержал ее голову за подбородок, не дав отвернуться.       Да она и не-       Его рука проникла Джанин в рот: он зажал ее щеку и подставил пальцы между зубами, раздвинув тем самым челюсти. Следом туда протиснулся член, проехавшись по языку и небу до самой глотки и коснувшись уязвимой слизистой. Джанин рефлекторно закашлялась, прикусывая руку, она впивалась в его бедра ногтями и изо всех сил сжимала кулаки, но какую бы боль она ни пыталась причинить ему, какой бы вес ни обретали ее намерения – она не могла ни отскочить, ни оттолкнуть его от себя, ни хотя бы заставить отпустить.       Он намертво зафиксировал ее голову, толкаясь ей в рот.       Один из ударов члена в горло спровоцировал у Джанин удушье – она сбилась на редких, скудных вдохах, порывисто заглотила воздух и бездумно задержала дыхание, когда грудь окаменела, будто легкие парализовало, саботировали дыхание, будто это Джанин – забыла, как дышать.       Поэтому когда Джон в следующий раз нажал ей на затылок, вгоняя на всю длину член, – она забилась в поднявшемся в теле приступе, с трудом выгоняя хлюпающий сип, взамен вдыхая – слюну, кровь, безрезультатно в горячечном забвении сглатывая горлом – и выхаркивая стоны, жгучую желчь и, наконец, все то, что находилось прежде в желудке.       Ее начало рвать.       Зловонная сладковато-горькая жижа наполнила рот и вобралась незамедлительно носом; в новом сильнейшем спазме – выплеснулась наружу в сопровождении надсадного задыхающегося кашля, как только Джон за волосы отдалил от себя ее голову: на его бедро и ее руку, что неожиданно потеряла чувствительность.       Она… упала. Рука.       Они обе.       А Джанин неистово, яростно трясло, от губ до пальцев стоп.       Слюна, вязкая, гадостная, с увязшими в ней клочьями желудочного содержимого, – раскачивалась и растягивалась от ее подбородка, полупрозрачная пленка рвоты уже застывала на груди, распространяясь словно бы инеем по нагой коже – омертвением, предвестником приближающейся смерти, – ладонях, шее и щеках – где переплелась она с кровью в одном осклизлом, дурманящем испарениями месиве…       Джон… он будто не заметил этого; он не мог не заметить; но он-       Он не выделил ей больше ни секунды на передышку: не дав даже толком откашляться, он просто насадил ее на себя вновь; не способствуя более пальцами – он еще грубее, еще настойчивее вдвинулся в горло, на что теперь уже моментально откликнулся рвотный рефлекс. С протяжным утробным звуком Джанин вырвало снова – куда мучительнее и обильнее, она в припадке раздувала щеки, поневоле обхватывала губами член и опускалась зубами. О – нет… она и не рассматривала возможность укусить его; ее мысли не простирались дальше полновесного осознания       БОЛИ,       безудержной       ПАНИКИ,       она… она… у нее не было – себя,       только паника… исключительно – боль… сокращающая ум, разрывающая задний проход… живот… голову…       …Пока Джон сжимал ее волосы туже – и вскальзывал дальше в рот. Его не страшили зубы и не побуждало отвращение то, как продолжало Джанин рвать в это же самое время, как ползла блевота свернувшимся, рыжим с прожилками-ошметками крови-недопереваренной пищи киселем по углам губ и оставалась на члене, когда он вытаскивал его из нее, мошонке и даже животе – соплями и кусками, застрявшими в волосах, – чтобы затем сразу же повторно ворваться обратно: резко – подмахнув тазом… шлепаясь по перепачканному подбородку и раздавленному ломотой носу… по всему лицу размазывая кроваво-рвотную мешанину и выдавливая еще больше ее изо рта, легко вдвигаясь в склизкую, пообмякшую глотку… мешая хотя бы как-то вдохнуть…       Вразрез с той же потребностью шли следующие беспорядочные спазмы, ударяющие по животу снизу: Джанин не успевала отдышаться, выплюнуть рвотные массы, вконец терялась во тьме, опускающейся на глаза – и так ничего не видящие, – и изрыгала комковатую слизь из себя – вокруг члена, что каждым толчком забрасывал все, что выдавил из себя пищевод, назад.       Даже привкус крови исчез сейчас.       Любые подвластные трактовке привкусы.       Лишь разжиженная кашица рвоты – осталась там, в ее рту, набившаяся под язык и застрявшая меж щеками и деснами, разъедающая кислотой и осязающаяся грудой полутвердых чешуек, царапающих слизистые, – однако почему-то совершенно безвкусная…       У Джанин не вышло вдохнуть в очередной раз, когда Джон отстранил ее от себя.       Дернувшись в одиночной крупной судороге, она разинула рот, чтобы наполнить жалкой порцией кислорода легкие, но вместо этого издав слабый, скрипучий звук, вырванный из нее болью, – и тут же захлебнувшись в жидкости, что заклокотала за этим в горле.       Джон зажал пальцами ее нос, и в момент того рывка она ощутила, услышала, как влажно хрустнула сломанная носовая перегородка. Она хотела кричать… ей нужно было закричать… она вот-вот сойдет с ума от собственного бессилия – выразить все эти муки каким угодно способом, но… она не могла… отныне она обязана была выбирать… между вдохом и воплем – одинаково бесполезными в разговоре о прекращении этого кошмара… по итогу упуская шансы одновременно на все…       Джанин лишилась… чувства времени….       Спустя сколько-то секунд, минут – часов, спустя сколько-то повторяющихся и повторяющихся движений ее раскалывающейся от напряжения головы – член в который раз оказался во рту, растянув саднящую глотку, и ее поврежденный нос безотказно откликнулся тупой болью, когда Джон на пару мгновений вжал ее в себя, в волосы в паху, укалывающие глаза и ноздри, холодные, мокрые от рвоты и крови, слюны и слез – да какая вообще-то, к черту, разница…       Уже все равно…       Уже даже дышать – было невозможно… неохотно и больно…       Но Джон продолжал трепать ее тело… как животное… невзирая на то, что добыча его повисла давно беспомощно в хватке…       Он поднял ее с колен все за те же перепутанные узлами волосы, царапнув по черепу ногтями – вряд ли специально, конечно же, но... Кожа там будто превратилась в желе – гудела и плавилась, рассеивала прикосновения от макушки до шеи. Он потащил ее за собой и впечатал в стену уже с неприкрытой уверенностью – если только не в пол… ну… ведь везде – была пленка… ведь Джанин не видела и не чувствовала – себя в пространстве… ничего из того, что не разрывало бы ее остервенело на части… Ее тянуло куда-то вниз, как тянет камень на дно, так что, вероятно, они все же стояли, к тому же он шагнул за ней и придавил телом, предупредив падение, вслед за чем она ощутила, как его живот липко присосался к пояснице, как проскользил между ягодиц член – и вторгся в нее сзади… Опять… В ушах хлопнул взрыв, как только завопило пронзительно ее существо. Все – повторяется… все то же самое: ее вскрики и его выдохи, сугубо ее боль – которую не с чем было сравнить… разве что с потрошением заживо…       Он обвил рукой ее шею, придушивая в сгибе локтя, прижимая к себе, надавливая навстречу толчкам на живот – и одномоментно с упоенной жестокостью вбиваясь в нее... Не осталось теперь уже окончательно – никаких вариантов для крика… Он душил ее… А последние крупицы воздуха изгоняло из нее то, что делал он с ней внизу… Очень быстро все ощущения, докипевшие в теле до градуса душераздирающей агонии, начали наползать одно на другое – вовсе ослабевать, когда… из прострации ее повлекло в долгожданный обморок…       Она была благодарна этому… словно точно знала, что это именно то, чего она хотела все это время…       Освободиться…       Однако едва коснулся ее заветный покой – под ладонями почему-то сделалось очень скользко и сыро. И страшный, неописуемый в своей крепости запах крови по воле нелепого случая взбодрил рассудок... Она… кровь… она – была… на ее лице… но не вытекшая из носа, нет, нет-нет, та, кажется, остановилась вовсе, облепив ноздри и губы сгустками, пока эта кровь – подтекала откуда-то снизу, разительно остывшая, разлитая по полу будто бы когда-то давно – точно бы чья-то чужая…       Слишком много… чтобы вытечь… из одного тела…

Вот сейчас – ее вечно зрячий разум моргнул.

Она провалилась куда-то на миг и так же стремительно вернулась в явь.

И опять – в то место.

      Джанин очнулась слишком резко, вздрогнув как после кошмарного сна… стоя на коленях, разъехавшихся в стороны, пригвожденная к полу лицом… Ее таз не упал следом только потому, что Джон держал ее, дергая на себя, – впрочем, она не чувствовала его прикосновений на коже, вместо этого ощущая … другое…       Как он входил в нее еще-еще-еще – и еще… Взбивая в кашу органы… в крошку – кости… в пену – кровь… Ее вновь с невыносимой натугой вырвало… Багровая лужа натекла аккурат ей под щеку и неизбежно подобралась волосами – она скользила в ней, оставляя кровавые мазки в такт толчкам подобно живой художественной кисти в руках дьявола, воспевающей торжество его ненависти ко всему, сотворенному богом… Кровь пропитала ее грудь и замерла каплями на ресницах, держала тяжелые, мокрые, более не кудрявые – взлохмаченные в огромный колтун волосы наравне с рукой, давящей на затылок,       залетела в рот – на одиночном… судорожном вдохе…

(Это случилось снова.)

(И вновь – лишь на пробу, скоро заново выгоняя обратно в реальность.)

      …и затем он отпустил ее голову, но надавил теперь уже на лопатки, все-таки распластав на полу… он по-прежнему был между ногами… но он просто... он… давил ей на спину, на ее окостенелый, замлевший позвоночник – и… в этом все еще было что-то дьявольски сильное…       но…       смертельно медленное…       как россыпь изображений, заедающих поочередно в глазах,       как онемевшие от холода конечности,       как мысли, влипшие в трясину забытья,       отнюдь не как… не то, как он…       …как он двигался – до этой... боже…       …боже…

…Господи…

…на…наконец-то…

…она снизошла до нее…

      …утешительная… спасительная тьма…

🏡 🏡 🏡

      …Другой, яркий, неизведанный доселе мир вынырнул из пустоты, раскрутился из вечной темноты вселенной – и первая из их неисчерпаемого многообразия картинка, которую он продемонстрировал зрителю, содержала в себе стену с двумя окнами с накинутыми на них нежно-салатового цвета шторами и прозрачными тюлями под, за которыми светил погожий летний денек, и горшок на подставке в простенке, из которого произрастало зеленое в белую крапинку широколиственное растение.       Далее незримый оператор переместил камеру вбок, смазывая в движении прочее убранство интерьера, и остановил уже ее обзор на коридоре, выполненном из теплых древесных оттенков, дополнительно смягченных приглушенным светом дня.       Он направился прямо туда, ступая неслышно, унося зрителя за собой.       Из кадра, едва проявившись в полумраке, стремительно уплывали некие картины, развешенные на стенах.       Оператор остановился у светлой закрытой двери.       Он… открыл ее.       Не успев распахнуть ее до конца, он уже даровал зрителю возможность понять, какого назначения комнату, родившуюся за ней, представляло собой помещение.       Это ванная.       Обустроена она была в минималистичном стиле с использованием уютных нейтральных тонов, среди которых лидировал лиловый беж. За основное освещение здесь отвечала плоская люстра в центре белого прямоугольника потолка, но над раковиной также дополнительно свисал и черный цилиндрический светильник. Над самой раковиной располагалось большое круглое зеркало в тонкой раме (к сожалению, зрителю не довелось увидеть в нем отражение оператора), под ней – столешница из дуба, заигрывающая со светом вымытыми переливами лака, на которой разместилась различная ванная утварь и аксессуары – ваза со стабилизированной пампасной травой, несколько неизвестных тюбиков-баночек, стакан для зубных щеток и пасты со всем присущим внутри, диспенсер для мыла, – а под которой на длинном держателе удерживалась пара полотенец и в самом углу стояли две плетеных корзины для белья.       Справа от раковины умещалась ванна с отодвинутой шторой, на стене же над ней была установлена душевая стойка с лейкой и ручным душем.       Две из трех видимых зрителю в комнате стен были облицованы крупноформатной плиткой, тогда как оставшаяся стена – обшита белыми, без единого пятнышка грязи или даже налета развода, панелями.       Слева от раковины и ближе к двери, под этой самой белоснежной стеной, находился не менее белоснежный унитаз.       И там, кстати говоря, кто-то был. Человек – первый человек, самобытный обитатель данного малоизвестного, но такого… изящно-привлекательного мира!       Итак, первым звуком, который услышал зритель… зритель-слушатель – отныне, было:       – Тебе заняться блять нехуй? – произнесенное человеком.       – Осади, Би, – усмехнулся шумно бестелесный голос, и по его близости зритель-слушатель мог бы догадаться, что он принадлежал не кому иному, как оператору.       Человек, которого тот назвал «Би», продолжил чуть спокойнее:       – Убери камеру.       – О-о-о-о-о-о-о а тебе есть что скрывать? – лукаво промурлыкал оператор.       – Я хочу посрать в одиночестве, я могу? – провокационно вопросил Би.       – Ты можешь все Би, – восхитился оператор. – Ты знаешь – я верю в тебя. Как и всегда.       – Закрой дверь, – настаивал Би.       – Ну Би-и, ты чего такой неласковый, а. Это же для потомков.       – Для каких нахуй потомков?       – Не знаю, – беззаботно хмыкнул оператор. – Каких-нибудь таких потомков. Для судьи и присяжных – а, как тебе? – Камера слегка дрогнула. – Не все же сидеть и разбирать твои злодеяния. Пусть поглядят, что ты такой же человек с такими же человеческими проблемами.       – Блять, – вскинул Би брови и негодующе замотал головой, – ты заебал.       Затем он нагнулся и попытался поймать дверь, но оператор раскрыл ее шире.       – Промазал, Би, – с толикой сочувствия подметил он.       – Закрой ебучую дверь.       – А ты знал, – проигнорировал оператор, – что если кто-то вызывает у тебя страх – надо просто представить его на унитазе? Я говорю тебе, Би, это универсальный прием.       – Это все что ты хотел сказать? – печально вздохнул Би, сложив на коленях локти.       – Нет, я, э-э... Пха-х, Би, ты знаешь, – камера снова качнулась, оператор словно переминался на месте, – что общего между унитазом и стариной Спарки?       – И там и там обсираешься, – предположил, должно быть, Би, правда прозвучало это сразу безапелляционной констатацией.       – Не-ет, Би. Хотя это мне тоже нравится, – бережно подчеркнул оператор. – Их объединяет наличие посадочного места.       Би переместил взгляд вниз и в сторону.       – Просто пиздец… – выдохнул он сокрушенно.       – И то и то имеет сиденье сечешь.       – Это блять просто ужасно, – вынес окончательный вердикт Би, выделив третье слово.       – Иногда правильный ответ он вот он – прямо на поверхности, Би, – заявил оператор. Зритель-слушатель, стало быть, должен был извлечь из этого некую многофункциональную мораль…       – Ты можешь просто закрыть дверь?       – Би, я хочу, чтобы они все знали, что я люблю тебя.       Возможно… на этот раз зритель-слушатель обязан был испытать что-то вроде трогательного умиления.       – Закрой дверь. – И оскорбиться хладнокровной реакцией Би!       – Это можно считать метафорой к твоему закрытому сердцу?       – Это можно считать моей потребностью в личном пространстве.       – О, Би... Вот так, да. Личное пространство. После всего, что было.       – Хватит издеваться, ты прекрасно понимаешь, что я имел в виду.       Зритель-слушатель… вероятно, только и мог, что увлеченно смотреть и слушать.       – Ты еще не все?       – Нет, блять, Тим, я еще не все, закрой дверь!       – Ладно, сейчас закрою, – согласился наконец-то обретший идентичность оператор. Тим. – Только улыбнись напоследок.       Би язвительно ухмыльнулся и вскинул в камеру два средних пальца.       Зритель-слушатель не должен был принять это на свой счет.       – Я обожаю тебя, Би, – ласково признался Тим. – Давай скажи это.       – Я тебя тоже.       – Оу?       Би произнес это без четкого выражения.       – Что?! – однако точно бы искренно возмутился лаконично-недоверчивому отзыву Тима.       – Я думал ты скажешь чето типа «пошел нахер», – объяснил тот свое недоумение.       – Пошел нахер, – не растерялся Би.       – Уже поздно, Би, – справедливо парировал Тим. Би смерил его напряженным взглядом. – Ну ладно, – нежно подытожил он, – развлекайся.       И действительно закрыл дверь.       Он вернулся в коридор, оттуда открывая вид на гостиную, в которой прежде увидел первый в своей таинственной жизни свет зритель-слушатель, а после развернул камеру к себе.       Зритель-слушатель узрел Тима.       Это был мужчина, быть может, около сорока лет, близкая съемка вкупе с освещением и ракурсом выдавала все морщины на его лбу и в углах глаз, обрамленных прямоугольными очками в черной оправе, дебютную седину в бороде и подбитую возрастом – как и, наверное, непростой жизнью – кожу.       – Привет, – обратился Тим к зрителю-слушателю, – это, э-э, Сэмюель, Сэм, – усмехнулся он.       Ох... хорошо.       Глядя перед собой, Сэм прошел вперед по коридору.       – Я скорее всего удалю это видео – или нет, – посмотрев в камеру, он дернул бровями и затем обратно перевел взгляд куда-то в недоступную зрителю-слушателю точку пространства. – В любом случае... Да похер. Да. Забыли. Привет! – Он сверкнул темно-карими, насыщенности горького кофе глазами, признавшись с придыханием: – Это Мэйсон.       Ну… ладно, наверное.       Мэйсон остановился.       За его головой зритель-слушатель мог увидеть небольшую, круглую дизайнерскую люстру, из граней которой сочился свет.       А Мэйсон, между прочим, очень удачно тут встал.       Люстра висела подобно нимбу – над ним.       – Завтра будет очень важный день. Для кого-то из вас. Я про всех вас, – Мэйсон колоритно глянул в камеру, – тех, кто это смотрит. Вы даже не поймете этого скорее всего, конечно же нет, потому что вы не будете знать об этом, но вы-ы... И не сможете узнать об этом, – вздохнул он точно бы с сожалением. – Поэтому я вам об этом говорю. Я назвался Мэйсоном? Вообще-то меня зовут... Джон. Да, – Джон двинулся с места. – Почему-то сегодня мне нравится это имя. Называйте меня так, окей? – Он завалился на модный серо-коричневый диван и продолжил, не смотря на зрителя-слушателя: – Важность завтрашнего дня состоит в том, что кто-то из вас, – он и зритель-слушатель вновь столкнулись взглядами, – окажется рядом со мной.       Я не знаю кто вы и откуда вы это смотрите – да вы это и не увидите, потому что я очевидно удалю это видео. – Он улыбнулся уголком губ. – Как будто вы не можете увидеть видео и похлеще… – И ухмыльнулся в той же манере, обнажив на суд зрителя-слушателя сколотый клык. – Жаль, что вы меня не слышите. Но вы сейчас где-то там, так что... – ткнул Джон пальцем себе в висок, – ментальная связь. Знаете, я верю в это. Во всякие предзнаменования и все такое. Возможно, кто-то сейчас видит меня во сне. Я бы предпочел, чтобы это был несколько жаркий сон, если вы понимаете о чем я. – Зритель-слушатель мог мысленно отвлечься на пару секунд, чтобы попробовать понять – о чем он, все равно на это время Джон тоже задумался, всматриваясь куда-то поверх камеры, высунув кончик языка и прижав тот к верхней губе словно в порядке некой бессознательной привычки. – Ладно. – Его улыбающийся мягкий взгляд, вероятно, был в силах заразить зрителя-слушателя натуральной улыбкой. – Нет ничего такого в этом, верно. Я прекрасно понимаю то, что я делаю.       Меня зовут Тим.       Тим Райт, если точнее. Хотя-я вот тут меня зовут Заком. – Он описал глазами полукруг. – Не суть дела. Завтра я поеду в кое-какой город и найду там девчонку. Все, что я о ней знаю, – она белая, не толстая и ей, должно быть, не больше восемнадцати. Возможно, ты идеально подходишь под это описание, кто знает, может, мы встретимся, – с интригующим отзвуком в голосе предположил Тим. – У меня есть один бар на примете, там как раз работает моя знакомая. Если повезет, завтра она будет там. О, Би, с облегчением тебя. – Он, по-видимому, посмотрел на появившегося в гостиной Би.       Би сказал что-то неразборчиво – он был слишком далеко, чтобы микрофон камеры мог поймать, переварить и отрыгнуть заботливой птицей-матерью звук в уши зрителя-слушателя. Бездушная техника – в конце концов.       – Ну почему. Я вообще-то тут что-то типа исповедуюсь.       И снова искаженный расстоянием голос.       – Я уже смотрел ее, там плата отъебнула. Проще купить новую. – Сущностность их разговора останется загадкой для зрителя-слушателя на веки вечные. – Какой продуктивный у тебя сегодня день. – Тим проводил Би взглядом. – Ну так вот. – Потом он вернул его к зрителю-слушателю. – Ты сейчас где-то там и мы еще не знакомы, но это вопрос времени. Ну – и случая, естественно.       Он расположил камеру на ногах и закинул одну руку за голову, откинувшись на подушку дивана, что делилась на секции вертикальными швами – никакого очевидного прикладного замысла, только лишь решение дизайна.       Обзору зрителя-слушателя предстала волосатая подмышка Тима, торчащая из проймы футболки.       – Надеюсь, наша встреча состоится в том баре, в таком случае мы с тобой хорошо проведем время. Я там был пару раз. Там классные коктейли, правда. И в бильярд можем сыграть, если заскучаем. Или в пиво-понг. Коктейль…ярд. Ха-х. – Он оскалился в усмешке. За его сколотым зубом – отсутствовал значимой частью еще один. Должного шествовать вслед за тем премоляра не было вовсе. – Не переживай, со мной тебе не будет скучно, я профессионал своего дела, понимаешь. Наве-ерное, – Тим уклончиво отвел взгляд в сторону, – я напою тебя. Или нет. Все зависит от тебя. Мне бы не хотелось этого, ведь мне везти тебя, вдруг ты заблюешь машину. А я заставлю тебя убрать все языком, учти. – Он ткнул в зрителя-слушателя пальцем. – Я люблю свою машину и не позволю к ней такое отношение.       Знаешь – думаю, я определюсь на месте, как мне с тобой поступить.       Довольно долго Тим молчал.       – Я тебя трахну, лапушка. – Его глаза слегка сузились. Его глаза – были… необычными. Зритель-слушатель, кем бы он ни был, мог почувствовать ту самую мистическую ментальную связь с Тимом прямо сейчас, сейчас – когда он смотрел на него вот так – и именно на него, не беря в толк присутствие ни камеры, ни расстояния, ни времени – ничего, что стояло между ним и зрителем-слушателем, пренебрегая самой квантовой суперпозицией зрителя-слушателя и, наконец, невозможностью – этого всего.       Но зритель-слушатель, если и существовал, определенно почувствовал, как эти магнетические, наплевавшие на идею всего бытия глаза Тима пожирали нечто от его недосягаемого, непознанного естества.       Однако все это вместе – уместилось в рамках трех секунд.       Быть может, зритель-слушатель излишне впечатлителен.       – Хочешь ты того или нет. Но да, черт, чего это я. Ты захочешь, – кивнул Тим, как если бы заранее отвечая за зрителя-слушателя. – Тебе понравится, я гарантирую это. Но не уверен, что после того, как я... А! Что там хотел заказчик? Чтобы я вырвал тебе пару зубов или выпорол ремнем? Или это другой заказ? Да вообще-то неважно. Понимаешь ли… – он выдержал паузу, уставившись внимательно в камеру, точно дразня зрителя-слушателя, – оргазм притупляет боль. Мозг выделяет серотонин, окситоцин, эндорфины... Гормоны счастья, естественные анальгетики. Так что, возможно, ты будешь умолять меня об этом, возмо-ожно, я даже сжалюсь над тобой, кто знает.       Ты не подумай, я не в восторге от этого так же, как и ты. Все эти... пытки – это просто часть сценария. Мне не приносит это никакого удовольствия, уверяю тебя. Не обижайся, но я бы даже не трахал тебя, потому что ты девчонка – я говорил, что ты девчонка? Нюанс в том, что я люблю парней. Всю жизнь любил. Я даже замужем. – Тим поднял на пару секунд в камеру ладонь, давая зрителю-слушателю рассмотреть кольцо на безымянном пальце. – Мой муж, ты уже видел его, называет наш брак фиктивным. Вообще-то мы правда просто, типа, ха-х, надели кольца, не было никакой церемонии и никакого заключения, понимаешь. Я считаю, это не так уж и важно. Говорят, браки заключаются на небесах, так что я думаю, кто-нибудь там все-таки подсуетился. Для меня это не просто имитация, понимаешь. Это ответственность, поэтому ты можешь ни на что не рассчитывать. Да-аже если бы ты имела самый сладкий член между ног, – Тим выразительно, почти мечтательно, закрепляя эмоцию полуулыбкой, обратил взгляд вверх, – все, что между нами произойдет, – опустил к зрителю-слушателю, – произойдет исключительно по работе.       М-м-м-м-м-не могу сказать что мне жаль, – протараторил он с… неистолковываемой интонацией. – Мне не о чем жалеть, понимаешь. И тебе не должно быть о чем. Потому что мы действительно отлично повеселимся перед тем, как все начнется. Конечно же я не собираюсь заставлять тебя. И тащить тебя силком я не собираюсь. Поэтому все добровольно. Я не имею в виду, что твоя смерть это плата за наше времяпрепровождение. Скорее, наше времяпрепровождение круто сгладит все эти углы. Сама посуди – ну… – Тим посмотрел вниз и сбоку от себя, мельком пошерудив там рукой, – почти час дня. Что ты сейчас делаешь?.. О-о-о-о, де-етка, – сопереживающе наклонил он голову и сдвинул брови, – ты должно быть на занятиях сейчас... Хотя нет, подожди. Сейчас же лето, так что у тебя каникулы. – Он поерзал, устраиваясь свободнее. – Держу пари, ты сидишь дома и смотришь телек, ваше поколение же сейчас на улицу хрен вытащишь. Или не-е-е-ет, постой – вы же почти не смотрите телевизоры. Клянусь: ты заперлась в своей комнате и залипаешь в комп. Или валяешься с телефоном в кровати и общаешься со своими тупоголовыми друзьями.       Извини, но это так. У нынешних подростков в голове одни опилки. Вы нихрена не приспособлены к жизни. Нет, я не осуждаю, не подумай. Я бы сам был таким, если бы родился с тобой в одно время. Но у меня были немного другие родители, вряд ли бы они оплачивали мне интернет каждый месяц. А тебе повезло. Но твоя жизнь бессмысленна, согласись. – Тим проникновенно заглянул в камеру, кивнув. – Учеба, дом, друзья, потом работа, потом своя семья. Наша встреча будет роковой для тебя, но черт возьми – ты не пожалеешь об этом! – Он сжал в воздухе кулак в знаке своей веры в сказанное. – Я понимаю, что ты не хочешь умирать. Но умирать с осознанием, что в жизни было что-то хорошее, не так обидно, это же элементарно, да. Ничего ты не потеряешь. Даже получишь. Если ты будешь вести себя хорошо – то я тоже буду любезен с тобой. Я же не держу на тебя зла. – Тим снова жалостливо скорчился, на этот раз выражая еще больше сопричастности к, судя по всему, потенциально трагической судьбе зрителя-слушателя. – У меня нет никаких предрассудков по отношению к тебе. Я также не питаю никакой симпатии к бессмысленному насилию. Повторюсь – мне придется это делать. Это моя работа.       Знаешь, ты-ы-ы с какой-то стороны послужишь на благое дело. Эти caballeros, что будут наяривать своего другана на твои, э-э-эм… страдания? Как назвать… В общем, это практически жизненно необходимо для них. Твоя смерть не будет напрасной. Может, ты кому-то да поможешь. Этот парень выпустит пар и откажется от мысли расчленять соседку. В таком случае загублены будут сразу две жизни – его и ее. А тут – только ты. Ну и я. Но я... Я-я-я-я… – он, кажется, искал верное слово, ненадолго переместив взгляд в сторону. – Я видел многих таких как ты. Я знаю, как все это делается. У меня много опыта, понимаешь, я много чего уже повидал и из такой жопы выбирался, пха-х, тебе никакой фантазии представить не хватит, – уверенно пихнул Тим в камеру мизинцем, – именно поэтому мудоебам не так-то просто меня достать. Я думаю-ю-ю… это некоторая форма, м-м-м... новое лицо нынешней... реалий. Нынешних реалий. Мир несправедлив, и с каждым годом ситуация накаляется. Но надо продолжать как-то жить – как еще. К сожалению, приходится чем-то жертвовать.       Короче, я хочу сказать – тебе нужно умереть, понимаешь. Или, может, другое слово... придется – да. Я понимаю всю трагедию, поэтому я буду лучшим твоим проводником на тот свет. О, знаешь, я верю в загробную жизнь. Мой муж злостный атеист, и мне кажется, иногда он гордится этим, хотя это заслуга его семьи. Они там все такие. До седьмого колена. Но я верю, что бог существует. Мне даже как-то приятно думать о том, что там кто-то есть.       Ты попадешь в рай. Я не знаю, кто ты, но я уверен в этом. Я не думаю, что ты плохой человек. Я, раз уж на то пошло, не думаю, что в мире вообще есть до последнего плохие люди. Все зло, которое мы совершаем, является вынужденной мерой. Кто просто так убьет ребенка или украдет сумочку у старушки? Разве что какие-нибудь психопаты, я не знаю. Цель которых это просто истребить человечество. Ты смотрел «Старикам здесь не место»? Антон Чигур – жуткий тип, согласись. У меня от него мурашки по коже. Просто чудовище. А этот... этот парень из «Бешеных псов». Его сыграл, кажется, Майкл Мэдсен. Знаешь, я чувствую ярость, когда смотрю на него. Этот юноша и горло матери во сне перерезать сможет. О, а «Мыс страха» с Робертом Де Ниро? Матерый уголовник, сразу после освобождения из тюряги – опять пошел по накатанной. Это же каким гением надо быть, чтобы так подставлять себя? – Тим уронил к плечу голову, будто этот вопрос в самом деле глубоко пронимал его душу. – Раскрывать свою личность перед этим… кем он там был? Адвокатом? Он не вызывает у меня никакой симпатии. Противоестественно симпатизировать людям, у которых нет мозгов. Все равно они сами себя угробят рано или поздно. И я считаю, такими и должны быть злодеи. Они должны вызывать ненависть.       Хорошо, что все это просто фильмы, да.       Короче, я увлекся. Но я просто люблю порассуждать над чем-нибудь, понимаешь. Может, мне нужно завести аудио-дневник. Хотя какой в этом смысл, если у тебя нет слушателя. Мне не надо выговариваться. Мне этого по жизни хватает, понимаешь. Это сейчас меня что-то понесло. Пускай я и не хочу останавливаться. Не знаю, в общем, как поступлю с этим видео.       Ладно, хорош.       Это все.

Тим поднял руку, перебрав пальцами в жесте прощания.

      До завтра, дивная незнакомка. Надеюсь, ты не подведешь меня.

🎥 🎥 🎥

      – На задницу! – выкрикнул Брайан, оторвавшись от визира камеры, не иначе как шестым чувством заподозрив, типа, апофеоз изуверского экстаза у Тима. Оргазм – ну? Позвольте же хотя бы капельку высокохудожественной оценки ситуации, он, блин, стоит тут и снимает, как он ебет девчонку в луже ее собственных блевотины и крови.       Тим вжался в Джанин бедрами в заключительный раз – и подскочил с нее, проскользив вперед коленями и навалившись на поясницу ладонью, додрачивая на ягодицы – красные, как два переспелых яблока. Крови в Джанин оказалось много, хотя ничего, помимо члена, не касалось ее ректального сфинктера. Вероятно, тебе никакие хитросплетения мышечных тканей ни по чем, если ты прикручен к кому-то вроде Тима.       Размышлял ли Брайан подобными материями в прошлом, когда этот же самый член был вхож в его задницу? Вы еще спрашиваете – ну разумеется!       В лучшем из своих самоуничижительных настроений – он кончал на эту идею.       Он приблизил и сфокусировал изображение на сгустках белесой спермы, вмешавшейся тающими потеками в насыщенно-яркий рубиновый цвет. Какое… завораживающее соитие биологических жидкостей... Да, кстати говоря, окончание на ягодицы – это желание заказчика, а оно, как водится, – закон, но не для Тима, само собой, который абсолютно все законы одинаково вертел на том самом месте. Он бы, несомненно, и не вспомнил об этой договоренности, остервеневший в раже, если бы Брайан не одернул его сейчас. Придется, однако, запарится с редактурой, чтобы убрать из готового фильма собственную реплику. Это не было бы проблемой, если бы не еще одно пожелание заказчика: никаких посторонних звуков помимо визгов девчонки. А попадаются и другие, кстати. Кто-то конкретно угарает по грязным словечкам. Повезло, что Тим в этом настоящий ас, как и в «словечках» в принципе. Порой его реально хуй заткнешь – однако порой это и на руку, потому что он умел заманивать тех жертв, которых затруднительно было просто похитить. Короче говоря – абсолютный профи в делах, где нужно невозмутимо присесть на уши. Брайан понятия не имел, как у него это так получалось, хотя был знаком с теорией: «поверхностное обаяние» – не только неожиданный подбор слов, а еще и научный термин из книг по всяческим расстройствам личности.       Он проследил в окошке видоискателя за последней каплей спермы, выжатой в кулаке из уретры, и выждал еще около десяти секунд, запечатляя конвульсивные подергивания обмякшего тела, разрешите, «актрисы» (Брайан куда охотнее предпочитал называть их просто «материалом»), прежде чем остановить съемку и объявить:       – Снято!       О, нет же – Джанин, должно быть, жива; еще пока. Он был уверен в этом на шестьдесят процентов. Умереть от кровопотери и при таких объемах кровавого озера под ней она не могла – слишком быстро, тогда как вырубиться от болевого шока – вполне, все же в сфинктере довольно много нервных окончаний, а то же озеро намекало на боль... значительных масштабов.       Но она правда жива: Брайан отсюда видел, как она шевелила губами и вяло возила пальцами по полу.       Надо, пожалуй, сделать пару снимков. Их способность к увековечиванию прельщала ему больше, нежели видео: так проще затем вернуться к наиболее волнительным моментам. Пойдут в личную коллекцию. Или, может, он приобщит их к какому-нибудь тематическому архиву для продажи – безотходное производство, коллеги.       Тим отодвинулся от Джанин и подпер спиной стену, снял маску, придержав на бедре ладонью, и облизал пересохшие губы, восстанавливая дыхание.       Брайан шагнул к слесарному верстаку и достал из нижнего шкафа фотокамеру. Перед тем, как подойти к девчонке, он также нацепил на ноги бахилы, чтобы не пачкать кроссовки, и захватил сигареты с зажигалкой по просьбе Тима. Брайан, кстати говоря, не курил уже около двух месяцев – неплохое начало. Он не рассчитывал, что продержится долго, потому что слишком привык за жизнь разбавлять эмоции никотином и вид курящего Тима из раза в раз испытывал его выдержку на прочность, но старался смещать фокус внимания на другие – действительно исцеляющие его вещи; куда больше деструктивные, вероятно, но по крайней мере они не вызывали у него мокроту.       Он направился к месту действия, проверив на ходу настройки изображения камеры.       Тим сидел с таким видом, будто ему перепал святой грааль. Пытки и секс – дело нехитрое. Да, жертвы могли сильно сопротивляться, особенно если это мужчины, даже дать ощутимый отпор. Можно порвать уздечку или сломать член в потугах вытрахать из них как можно больше страдальческих черт, которые сможет перехватить камера, однако это все рядом не стояло с технической стороной процесса, которой руководил Брайан, к тому же он периодически и сам выходил на съемочную площадку, пособляя Тиму или вообще целиком перенимая его обязанности. Хорошо – было кое-что, в чем Брайан принимал наименьшее участие: добыча материала, или актеров, или жертв – выбирайте что вам будет угоднее, – для фильмов. Он все еще мог, конечно, содействовать в похищениях, но они редко прибегали к таким радикальным методам, наконец – мы живем в современном мире на пике его развития и не пристало, должно быть, нам вести себя подобно дремучим пращурам с их архаичными взглядами на вещи.       И в отличие от Тима, часть работы которого сейчас была, в общем-то, сделана, у Брайана еще куча забот. Головной боли – так будет лучше выразиться.       Самое очевидное – это кровь. Покупатель фильма, которого нашел Брайан, – мудак, но у него было не так много времени на поиски других кандидатов, ведь Джанин уже куковала в погребе бесхозным грузом и угрожала их конфиденциальности все сильнее с каждым часом своего присутствия там. Ему, заказчику, хотелось юную распутную нимфу в вечернем голубом платье, с ярким макияжем и бритым лобком, а еще «приветствие», окончание на ягодицы, поменьше крови, отсутствие лишних звуков и убийства (четыре попадания из восьми – так держать!). Казалось бы – мужик, ты перепутал сайты, но это не первый заказанный фильм на его совести и ему правда хотелось взглянуть на изнасилование в духе «Необратимости» Гаспара Ноэ, только, разумеется, реальное, снятое по его собственному сценарию – и лишь для него одного. Брайан не любил таких клиентов. Они подходят к перечислению своих пожеланий с такой скрупулезностью, будто пришли в мебельный магазин за ортопедическим матрасом. Первый покупатель, ради которого и была разведена вся деятельность, отказался от Джанин, потому что она не соответствовала главному его критерию – возраст до четырнадцати лет. Надо признать, это оплошность Брайана на самом деле, он неверно донес информацию до Тима, и тот взял просто молодую девчонку, которая, впрочем, тянула и на больший возраст. Сколько ей – девятнадцать? Ты никак не можешь обезопасить себя от подобного кидалова, например, необходимостью чего-то вроде предоплаты, потому что здесь начинаются вопросы другой твоей безопасности. Каждое действие в интернете, каждое отправленное сообщение и, ясное дело, каждая операция с криптовалютой оставляют в сети цифровой след, на который могут выйти агенты по расследованию киберпреступлений. Брайан старался сводить эту активность к минимальной, не разглашаться о роде своего занятия даже в узких кругах по интересам, и, конечно же, он дотошно проверял людей, с которыми намечалось сотрудничество. Заказчики в любом деле могут быть раздражающими, до какого бы уровня ты не прокачал в себе толерантность и клиентоориентированность: выпечка ли это тортов или производство снаффа – неважно. Потребители кровавых оргий владеют своими специфическими вкусовыми сосочками, расположенными в области гениталий, и порой необходимо конкретно изъебнуться, чтобы их как следует обласкать. Секс, согласно оригинальной пирамиде Маслоу, это такая же жизнеполагающая потребность, как и еда, а перверзный секс – это то же самое, что и поедание тухлого сюрстреминга: новичок проблюется в любом случае и только истинный гурман предъявит за недостаточную степень брожения. Брайан занимался всем этим не для того, чтобы шокировать незрелую публику, – это, наверное, слишком низко и неуважительно по отношению к себе для такого человека, как он. Поэтому Брайан обращался к искушенным ценителям жанра. И вот тут уже начинались трудности.       Хочу это – хочу то. Белая – черная, худая – толстая, блондинка, брюнетка, шатенка, розовые волосы, вашу мать! Пусть ему будет восемь, пропускай его через пыточную мясорубку на протяжении многих часов – одновременно с тем поддерживая жизнь и даже ясность сознания. Ударь, но чтобы осталась смазливой. Сломай, но чтобы не отключился. Изрежь, но чтобы я понял, что это все еще пизда, потому что меня не заводит мясной фарш, однако я кончаю от генитальных пыток. Вырежь, вырви, выколи, воткни; трахни и так и сяк и эдак. А скидки у вас бывают?       Бывают.       Покупателю фильма с Джанин Брайан скинет цену за невыполненную часть условий – ну и в честь близящегося праздника заодно: День независимости как-никак.       Как бы он еще согласился на этот комплимент от организации в виде моря крови. Ну случилось и случилось – че бубнить, спросите вы, ты действительно должен был понимать заранее все нюансы работы с живым материалом: он может и он обязательно поведет себя не так, как это предполагалось. Однако – это в корне неправильный подход. Непрофессиональный. Мы уже прибегали к аналогии с едой. Вкусы людей разные и их важно учитывать, в разговоре о подобной деятельности их объединяет только одно – насилие, которое само по себе слишком многогранно, чтобы так грубо сужать его исключительно до обязательного наличия крови, криков, активного сопротивления и так далее. Эстеты, к которым причислял себя и Брайан, умеют видеть куда глубже. Один заказчик пожелал, чтобы жертва, парень, был без сознания; он хотел просто посмотреть на то, как воспользуются его телом, и снова – никакого мяса, никакого убийства. Кто знает, быть может, тот парень вообще был бы не против, если б только не находился под действием транквилизатора. И это – та самая грань, которая нащупывается, когда ты пытаешься отделить такого калибра фильмы от простой порнографии: интрига, вызывающая легкое чувство того, что ты смотришь на что-то очень, очень, очень плохое; ты не ныряешь в это с головой, а лишь приоткрываешь завесу, подглядывая за ужасной реальностью мира, в котором живешь сам.       Однако у кого-то просто фетиш на спящих – каждый дрочит на что он хочет, в конце концов.       Но перед этим – платит.       А лишние вопросы ни к чему.       …Странно – зачем Брайан сейчас все это разжевывал... себе же, получается? Стало быть, он мог бы обращаться к некоему гипотетическому слушателю, ведь после начала медикаментозной терапии персонально в его голове не осталось ни одного слушателя, кроме истинного, не зараженного шизофренией подсознания. Может, одновременно с тем Брайан также тренировал навыки нарратива, планируя однажды написать книгу. Нет, очень вряд ли – он же не писатель; и никогда даже не думал об этом, по правде говоря. Он мог бы назвать себя художником в далеком детстве, хотя даже по меркам не обремененного критическим мышлением сознания это как-то помпезно прозвучало, да и не сказать, чтобы он придавал своим рисункам какое-то значение помимо разумеющейся потребности в экстериоризации, банального выплеска эмоций, наконец – желания выводить по бумаге то, по чему фанатеешь: динозавров, к примеру. Брайан коллекционировал их фигурки лет до тринадцати.       Что касается нынешнего времени: он определенно мог бы и даже хотел – назвать себя фотографом; и режиссером, возможно. Не Нолан с Тарантино и Финчером, конечно, но свою твердую нишу в съемках разнообразных фильмов в жанре снаффа он явно занял.       Возвращаясь к Джанин – все просто пиздец как плохо для нее и для заказчика, но черт возьми – Брайан в восторге от проделанной работы. «Проделанная» – экое слово: отлично описывало то, что он видел через объектив.       И без прямого рассмотрения было понятно, почему крови так много: ее анус порван, но в каком месте и с каким смаком: рана, начинающаяся в кишечнике, пропорола Джанин практически до входа во влагалище. Пиздец! Брайан так и резюмировал, сделав первый опробывающий кадр, сняв, так сказать, сладкую пенку, затем просматривая его на экране:       – Б-блять! Это правда пиздец...       – Ага, – кратко согласился Тим, – зажигалку дай.       Брайан порылся во всех карманах штанов, по итогу обнаружив искомое в кармане толстовки: пребывая в настолько озабоченном расположении духа, он порой выпадал из хронометража действительности. Однажды он так чуть не отпил из бутылки жидкость для розжига, спутав с водой; благо вовремя почувствовал запах.       Он сел на корточки, пытаясь удержать равновесие на скользком полу и одновременно не вымазаться в крови, и сделал второй снимок, чуть приблизив изображение, задержав дыхание для лучшего контроля рук, когда те внезапно затряслись. «Как?» – не мог не всплыть в голове вопрос. Он произвел еще несколько снимков, чуть сменил дислокацию, переместившись Джанин между ног, и подкрутил рычаг зума таким образом, чтобы на изображении не оставалось никаких посторонних частей тела, кроме промежности. Хотя виновницей его застучавшего в захватывающем беспокойстве сердца и являлась только безжалостно разорванная задница, он постарался взять в кадр и вульву: пускай она тоже была в крови, она явно находилась в своем обычном виде, совершенно нетронутая; можно будет инкорпорировать в предысторию Джанин факт о ее девственности – это добавит пару баллов к уникальности фотографий и заставит волей-неволей задуматься над хрупкостью границы между хаосом и порядком, их дихотомической уравновешенностью и коррелятивной взаимосвязью. Ога – подсвечивание вечных дилемм мироздания – прямо у нее промеж ног.       – Это просто беспрецедентно при том условии, что у нее... сформированное зрелое тело, – взволнованно озвучил свои мысли Брайан. – А ты почти сделал из двух ее дырок одну. Членом.       Он услышал, как Тим глубоко свистяще вдохнул.       – Отличная работа, Тим, – придирчиво начал он, повысив тембр голоса, – ты здорово постарался сегодня, ты просто незаменимый актер.       Брайан убрал от лица камеру, обернувшись на него с непониманием во взгляде.       – А я тут тебя не нахваливаю разве?       – По-моему, ты нахваливаешь ее дырень.       – Да перестань, ты правда отлично справился, – от стреножившего негодования он даже не знал, что ответить лучше, так что поспешил ободряюще жмякнуть раз-другой Тима за мокрую окровавленную ляжку, линованную послеоперационным шрамом, качнувшись вбок, – это же все благодаря тебе, ну, – затем озадаченно осмотрев перепачканную руку и вытерев… о него же: все равно весь в крови.       Тим смолчал, затянувшись сигаретой и пристально уставившись в глаза. Подсознательно Брайан расценил это как приемлемое удовлетворение от ответа – он знал Тима столько лет, что уже научился распознавать все сто с лишним идентичных оттенков его неизменно бессодержательного взгляда.       Он вернулся к съемке и чуть попятился назад, регулируя масштаб картинки.       – Ты можешь помочь? Раздвинь тут.       В чудовищной перспективе девичьих ног появились большие пальцы Тима: он обхватил Джанин под ягодицами и развел в стороны, еще сильнее расширяя зияющее отверстие ануса – и багряную рану под ним, вытянув в перевернутое яйцо. О…окей, не было нужды говорить, что Брайан изначально ползал тут со стояком, но после такого зрелища – в паху кисло свело, а коленки непроизвольно вздрогнули. Не было и тени мысли опустить к члену руку – хоть бы сжать, чуть успокоить напряжение... Брайан сохранял самообладание, отщелкивая снимки. Камера – вот посредством чего он трахал ее сейчас; в каждой частице света, проходящей через пентапризму. Удовольствие плоти ничего не значило перед влиянием этой бездонной жажды к созерцанию неуловимой, бестелесной, непостижимой – смерти: в переливе просочившейся наружу маслянистости крови, в искрящейся зернистости обнажившихся разрушенных мышц, в воспаленной синеве, уже раздувающей гематому во ввалившемся сфинктере. Металлический запах в носу начал едва горчить... Нет, это все – теперь он точно запечатлел все то, что мог дать ему этот момент; он сберег его, бережно подобрав с обочины бытия, и он сохранит его уже навечно – не столько на фотографиях, сколько в своем духе.       – Я все, спасибо. – Брайан встал, ласково улыбнулся экрану, листая снимки. – Может, тебе стоит почаще влюбляться в них? Все это так романтично.       – Ты о чем?       – Джанин. – Он взглянул на ее голову в каше кровавых рвотных масс. – Она тебе понравилась, да. Я даже рад.       – Нет, Брайан. – Тим затушил сигарету в розовой лужице на ее пояснице и поднялся, чтобы проверить пульс под челюстью. – Не знаю, – внезапно поправился он, – все было классно, пока она не превратилась в очередную безмозглую пизду.       – Ты стареешь, – участливо обозначил Брайан, – и тебе хочется какой-то стабильности – это нормально.       – Мне хочется, чтобы ты почаще брал заказы на парней. Заебали мокрощелки.       – Я стараюсь, ты же знаешь. – Брайан вернулся к слесарному верстаку и положил камеру.       – О, само собой, мой пиздлявый друг. Тебе ведь совсем не нравятся эти суки.       Затем он прошел к прожектору у кровати, чтобы выключить свет.       – Нет, это не совсем про это, – усмехнулся Брайан. – Ты не понимаешь: у меня нет пола, как у врача, пока я работаю с материалом.       – У тебя стояк, Би, – напомнил Тим.       – У тебя тоже был стояк, пока ты ее трахал, Тим. И там в машине – тоже каким-то образом ты поймал стояк. А ты блять вообще асексуален если помнишь. – Брайан погасил второй прожектор – у торца кровати.       – Схуяли я снова асексуален?       – Я не буду тебе это опять доказывать, это бесполезно.       – Ну то есть ты не хочешь ее трахнуть?       – Хочу. – И третий – в паре метрах от макушки Джанин, возложив ответственность освещать помещение на несколько тусклых ламп в потолке.       – Ну и хуле тогда ты мне тут причесываешь?       – Потому что это вторичное. – Брайан развел руками, на грани терпения взирая на Тима, закуривающего вторую сигарету. Ему действительно бессмысленно было объяснять суть того, чем он занимался помимо съемок фильмов и фотографирования и что это для него значило кроме сорганизовывания резни, ебли и получения за всю эту кровавую карусель денег. Брайан питал слабость к специфике смерти, но это очень грубо сказано, а до ушей Тима даже так долетало в виде «собираю фотки трупешников как покемонов». Они мыслили разными категориями и смотрели на мир совершенно разными глазами. Брайану мир как общепринятый концепт в хуй не впился, пока для Тима он весь составлял одни большие, его персональные охотничьи угодья. – Я люблю... увековечивать? Извлекать, – он подковырнул пальцем воздух. – Поднимать блять на поверхность и брать образцы. И поебать чью задницу ты вскроешь – мужскую или женскую.       – Мя-яу, клева, – Тим клыкасто (если не брать во внимание факт, что после Техаса клык как таковой у него остался только один) улыбнулся, привалившись к стене плечом и хитро прищурившись: – но бабская же херу милее, да?       – Да, – сдался Брайан, деланно-горько улыбнувшись в ответ, – потому что я люблю женщин.       – А я люблю крепкие мужские жопы, Би. Так что сделай одолжение.       – Я сделаю все возможное.       – Я тебя услышал, princeso, – подмигнул Тим. – И ты кстати говоря всего на два года меня младше, нестабильный мой. А девка живая.       – Очень жаль.

🎥

      Отдыхать было некогда, потому что Джанин действительно оставалась живой и с этим нужно было что-то делать. Разумеется, ей можно было просто перерезать горло (и сделать еще несколько неповторимых кадров), но у Брайана завалялась одна давняя идея в голове, так что он решил, что это идеальный шанс для ее воплощения. Он мельком просмотрел заснятое видео на ноутбуке, пытаясь прикинуть реакцию заказчика. Он очень удачно рассчитал угол съемки: с получившегося ракурса смотрящий не заметит ни волос на лобке Джанин – избавиться от которых, возможно, было бы и реально, но Брайан правда боялся, что она умрет раньше времени (а она выжила даже после такого!), – ни того, как рвется ее задница – хотя последнее уже повод немного расстроиться для него самого... В принципе – вышло недурно, лучше, чем он ожидал, и заказчик не должен выебываться слишком активно, особенно после компенсационной скидки. Репутация, доверие, уважение – не последние слова, даже если мы говорим про нечто настолько бесчеловечное, как изнасилования и убийства на камеру. Это же все еще работа с людьми... на всех уровнях этой работы – и эти люди не сидят в шахтах, пещерах и подвалах и не жрут младенцев на завтрак. У них есть семьи; они ходят на обычную работу; проводят уикенды с друзьями и играют в гольф, футбол, маджонг, жарят барбекю из говядины на заднем дворе или запекают тофу, потому что больным извращенцам тоже бывает жалко зверушек.       О, Брайан любил тофу. Особенно с добавлением каких-нибудь приправ или грибов. С ним получается вкусный скрэмбл. Приятное разнообразие рациона.       Брайан закрыл видео. На рабочем столе стояли обои с изображением смешанного леса, произрастающего в низине, подтесненного с одной стороны извилистым лёссовым холмом. Снимающий (это был Брайан; природа Айовы, а это как раз она на фото, нравилась ему, быть может, потому что ему нравился сам штат, ведь там, как ни странно, не случилось ничего, что подпитывало бы его постоянные когда-то мысли о самоубийстве, так что он все-таки попробовал себя в роли фотографа-пейзажиста пару раз) стоял как раз на этом холме, презентуя с него ровную линию горизонта, образованную кронами деревьев вдали, и высокое голубое небо с фигуристыми, как взбитые до пиков белки, облаками. На переднем плане располагался одинокий прогонистый клен. Вдоль холма тянулась тропа, припрятанная в желто-зеленой траве, подсвеченной солнечными лучами тут и там. Она выходила из чащи леса, что обнимала холм с видимого его края, и, то утопая, то вновь выныривая из зелени, вела прямо к условным ногам снимающего – и обрывалась нижней границей фотографии, разогревая ненавязчивый намек на свою неопределенную продолжительность вне уличенного кадра. Тропа – центральная мысль работы. Она символизировала спокойное одиночество, выбранное в аскетизме, и, собственно, неспешное следование по сознательно избранному пути, вынося за рамки понимание его конечного результата. Лес у подножия холма – весь мир, оставленный позади, мешающий ли, поддерживающий или сохраняющий безразличие. Клен – персонифицированная фигура хранителя, проводника, вестника чего бы то ни было – или случайного свидетеля, которому только предстояло избрать свой личный путь. Основная задумка фотографии – право выбора; включая выбор ее толкования.       Брайан оставил пока что в названии видео «ДЖН_о2зМцкгНк_М2ГЙЙ» и убрал в папку под названием «ОТМОНТАЖЬ_МЕНЯ», расположенную в верхнем правом углу экрана – аккурат на облаках. Вот где точно царил один только хаос – на его рабочем столе: системные значки типа «Корзина» и «Мой компьютер», несколько разномастных программ, какие-то случайные фотографии, одиночные файлы, назначение которых уже не вспомнить, пара документов со старыми записями и множество папок, имеющих отношение к основной работе («ОТМОНТАЖЬ_МЕНЯ», «ИТОГОВЫЙ_ВАРИАНТ», «РЕЗЕРВ_КОП», «э_с_т_т_н_к_е_н_р», «Н»), к фиктивной работе фотографа («ПРОГИ», «ФОТОГРАФИИ_ОБЩЕЕ»), являющихся вспомогательными при каком-либо процессе («важное», «нужное», «Новая папка», «все хуйня, переделывай», «Новая папка (4)», «не забудь», «разобрать в скором времени»), относящихся к простым будням («шиза», «мои фотки», «заметки», «МЫСЛИ», «фильмы», «Книги», «фотки с телефона») и вообще непонятно по какой причине все еще не удаленных, наверняка большей своей частью пустых или захламленных какой-нибудь уже не нужной хуйней, которую лень сортировать («отлвдшРД3», «7974958209», «а», «аааааа», «апапапа», «хуйня», «боже спаси», «первичная хуйня», «мм», «не знаю что это», «ОР», «н0рмальнаяпапка», «к», «гербарий», «С_н_Д_Ч», «мусро», «сожги меня нахуй блять умоляю», «пакетспакетамивпапкепвпапке» – и так далее и в том же духе) – и это не заикаясь о том, сколько всего еще запрятано на самом диске. Однажды он наведет здесь порядок, как только уличит для этого полдня свободного времени.       «Этого никогда не произойдет», с теплотой подумал Брайан, «потому что в этом нет смысла – и это хорошо».       Честно говоря, он просто находил очарование во всем этом хаосе.       Человеческая природа, право, неисповедима. В красоте и порядке содержалась некоторая привлекательность – однако сухая, пресная и давно всеми изученная, набившая порядком оскомину, тогда как явления всеобразной дисгармонии… Наш гибкий ум, чье стремление познать все доступные стороны мира – результат сложного устройства сознания, эволюционный дар предкам, упрощавший выживание, удивительно падок на всяческие необъяснимые, странные, даже пугающие вещи: это не что иное, как интеллектуальный вызов, стимулирующий мозг вырабатывать гормоны «поощрения» за разгадку какой-либо тайны. И что может быть необъяснимее сильнее, чем хаос? Неприглядность, уродство, извращенность, упадок энергии жизни – вот то, что влечет голодный до секрета метафизической изнанки реальности разум; искушенный темными знаниями разум… или нет. Ведь разве не замечали вы у себя это непонятное, чрезвычайное и, казалось бы, вам вовсе не свойственное любопытство, овладевающее умом при просмотре новостей об убийствах, авариях, катаклизмах? Быть может, вы и сами становились вынужденными наблюдателями чего-то подобного. Четыре из пяти проезжающих мимо места автокатастрофы водителя выглянут в окно в бессознательной надежде обнаружить кровь на асфальте, оторванные инерцией и ударом конечности или зажатые металлом тела. Спокойствие, удобопонятность и прозрачность структур жизни, разумеется, предпочтительны для большинства, но именно это отличает нас от животных – непостоянство и верткость духа, охочего до чего-то большего, чем однотонных понятий простоты и грации, возведенных в абсолют.       Очень захотелось спать...       Из-за Джанин Брайан бодрствовал уже более суток, но вопрос с ней все еще не был решен, поэтому он посудил, что целесообразно будет сварить кофе, пока Тим отмывается в душе – ну, в том же бункере. Они оборудовали для этого отдельную комнату. Не станешь же ты подниматься на улицу весь в кровище после съемок, даже при условии наличия высокого сплошного забора и атмосферы запустения за ним.       И так будет, наверное, правильнее всего назвать то место – бункер. Его отец – Брайана – имел некоторые серьезные проблемы с головой, демонстрируя паранойю и общие симптомы ПТСР, с которыми, судя по всему, прожил огромную часть своей жизни, не прикоснувшись ни к одному из видов терапии. Брайан не знал, что послужило причиной этому всему, но это было явно нездорово, так что она обязана была быть. Может, к этому был причастен его отец, дед Брайана. Брайан его ни разу не видел и никогда ни у кого о нем не спрашивал, он даже не знал, когда он умер, но был осведомлен о нюансах смерти. Его дед покончил с собой. Также, кажется, еще при жизни и добром здравии он зарубил топором свою жену – бабку Брайана, но, возможно, это всего лишь семейный миф.       Под конец жизни от Дилана, именно так звали его отца, остались одни человеческие руины. Его психика конкретно съехала с реек, так что он изолировал себя от общества в своем отчем доме, расположенном в вымершем заброшенном поселке, и досуг с тех пор его насыщали садоводство и рытье бункера. Жалко, что Брайан так и не уточнил, чего он боялся – ядерной войны или зомби-апокалипсиса.       В общем, он в самом деле построил бункер, провел электричество и воду, организовал вентиляцию, забил кучей консервов, солений, сухпайков – всякая разная херня со сроком годности лет в сто.       Они с Тимом долго выгребали это дерьмо, хотя сухпайки тот заценил.       …Да. Этот дом, на кухне которого сидел сейчас Брайан, и отчий дом его отца – все это один и тот же дом. После самоубийства Дилана он, как и бункер, собственно, сгодились для более реалистичных целей.       Интерьер бункера, ныне – съемочной площадки, должен был быть лишен предметов лимитированной продажи, любых вещей, по вине которых копы, как по ниточке, могли бы на них выйти. Такая обыденная, примелькавшаяся простому обывателю херня, как розетки, уже могла подсказать как минимум страну, в которой фильм был произведен. В Северной Америке стандартом приняты розетки двух типов: с двумя плоскими параллельными контактами без заземления – и с дополнительным круглым контактом для заземления, поэтому чтобы избежать ненужного палева, все функциональные розетки на съемочной площадке были замаскированы, а на стенах красовались европейские муляжи.       К слову о шифровании – Брайан старался контролировать и камуфлировать вообще все, что было возможно, в частности – свою речь. То бишь сообщения. Сознательно представляя себя некой машиной, избавленной от признаков пола, настроения, нации и прочего, он общался с клиентами лаконично и сухо, но доступно и обстоятельно, не использовал сленг, подбирал как можно более нейтральные выражения и обходил стороной фразы и обороты, характерные носителю языка, тем более – не раскрывал никакой информации ни о себе, ни о своем окружении. Конечно же, их жертвы все еще выкрикивали «не надо!» на чистом английском, а Тим звучал с явным американским акцентом даже пускаясь в испанский. Это, несомненно, могло бы представлять из себя конкретную лакмусовую бумагу для копов, если бы за все время, что снимали они снафф – лет пятнадцать назад – и сейчас, – у них также не бывали и мексиканцы, и немцы, и шриланкийцы, и турки, и ирландцы, и кубинцы, и филиппинцы, и китайцы, и афганцы, а национальная или этническая принадлежность безошибочно гарантировала нахождение человека на видео в соответствующей стране.       Как минимум – все это могло намекать на нахождение его в многонациональной стране. А к ним, на счастье, относились не одни только Штаты.       Заканчивая описание интерьера бункера – стены там были обычные, выкрашенные самым ходовым оттенком серой краски, пол – выложен плиткой опять же распространенного дизайна; цвет – песочный бежевый. Все – в пленке, чтобы не заморачиваться с уборкой, мебель, несущая в себе уникальные признаки, – тоже. Вообще… вообще-то они, скорее, не хотели портить новоиспеченным актерам и актрисам всю интригу – так что по большей мере во имя этой задачи хотя бы «пыточный стул» вне моменты его использования прозябал в укрытии, видом своим… короче говоря, многократно оправдывающий свое название.       Приятная тут была обстановка... Брайан любил свое дело, он пил здесь за столом кофе и редактировал фильмы на ноутбуке, время от времени обращаясь к антуражу кухни, чтобы снизить напряжение глаз и разгрузить мозг. Будет нелишним упомянуть, раз мы и так уже упомянули довольно много о закадровой части съемок, что в этом доме они с Тимом не жили. Да, они так или иначе жили вместе, словно парочка престарелых слащавых пидорасов, но, во-первых, отныне их отношения сугубо напарнические, а во-вторых, Брайану было, как бы невероятно ни прозвучало, спокойнее, когда Тим находился рядом. Они жили более чем за сто пятьдесят миль отсюда, в спальном районе небольшого городка Маккарли с плотностью населения около двух с половиной тысяч жителей на квадратную милю с преобладающим количеством белых жителей, в нескольких милях к югу от Национальной живописной реки Озарк. Это был... четвертый купленный Брайаном дом за всю жизнь, и он даже не смел надеяться, что последний. Но город правда хорош. Район, где они проживали, небогатый, тихий, застроенный однотипными сайдинговыми одноэтажными домами с традиционным крафтсманским экстерьером, со старой, излинованной трещинами и пестрящей заплатками асфальта дорогой, обилием деревьев и редкостью новых лиц. В основном там проживали семейные парочки с детьми и старики, и у Брайана, которого соседи знали как Курта Холла, были две милые соседки:       Первая – Вильма Рейнольдс из дома справа, безобидная одинокая старушка, потерявшая мужа после пятидесяти лет брака, любящая постоянно убираться, печь, красить, ухаживать за цветами и коллекционировать фигурки для сада, бесконечно умиляющаяся с того, какая Брайан и Тим, которого знали как Закари Филдса, – крепкая гармоничная пара, связанная узами брака согласно легенде.       Вторая – Эшли Рита Гарднер из дома слева, еще одна вдова, но потерявшая мужа далеко в молодости и немного поехавшая из-за этого крышей, отдающая всю любовь своему огромному догу Ральфу, которого она буквально кормила с ложки, и пытающаяся пропихнуть чуточку этой любви Тиму (потому что он напоминал ей какую-то политическую революционершу, только в мужском обличье), постоянно оказываясь в затруднительных ситуациях выбора между ним – и своим псом, ведь Ральф был главным аргументом Тима при отказе заглянуть к ней вечером на чаек с булочками ввиду аллергии.       Съемками они занимались не чаще раза в месяц. Все остальное время придерживались «обычной» жизни. Иногда Брайану, признаться, нравилась эта игра в прятки у всех на виду. Он даже нашел подработку. За свою жизнь он работал лишь однажды – санитаром в городской больнице, как только в двадцать один год слез с шеи своего отца, чтобы самостоятельно оплачивать съемное жилье.       Перед этим он уже попробовал себя в сфере кино, согласившись сняться в том ебанутом студенческом фильме Алекса Крейли, но не будем об этом сейчас – и не будем никогда, потому что... до сих пор это очень непростая тема. Не уговаривайте.       Но когда именно жизнь Брайана пошла по такому пути? В пятнадцать лет, когда на его глазах Тим, превысив самооборону, впервые убил человека, их одноклассника Рассела, от трупа которого им пришлось избавляться вместе?       В девятнадцать, когда он стал невольным свидетелем того, как Тим и Алекс совместно совершали многочисленные преступления на камеру, среди которых, как узнал Брайан впоследствии, были также убийства не одних только животных?       В двадцать, когда на пути Брайана и Тима появились Кёрсти и Сара, которых Тим...       Может, в двадцать, когда Тим...       Или все-таки – в двадцать, когда...       Тим.       Ну конечно же.       Это Тим сделал его таким. Это не обвинение – просто факт. Кухня, на которой Брайан пил кофе сейчас, присутствовала в жизни Брайана исключительно по заслуге Тима, но не имеет смысла рассуждать об этом с точки зрения ублюдочности Тима и несправедливости детерминизма, потому что прошлое не вернуть, а Брайан, ко всему прочему, придерживался фаталистических взглядов: он должен был очутиться на этой кухне сегодня, накануне тридцать девятого его дня рождения – и баста.       Да, по поводу той истории с работой санитаром. Брайан уволился (он перестал появляться на рабочем месте и его, должно быть, довольно скоро уволили за прогулы), когда Тим, который давно слез с попечения родителей, однако и не планировавший пробавляться честным законопослушным заработком, предложил ему выручить состояние на съемках снаффа: реальные убийства, пытки, изнасилования – Брайан и сейчас не понимал, как он тогда решился на такой шаг, на то время он был, скажем так, не настолько кровожаден, но он, справедливо будет отметить, боялся Тима; он даже, наверное, был его заложником, между тем как для Тима это все не являлось чем-то новым уже на истории с Роксаной, ведь примерно тем же самым они и занимались с Алексом.       Ох… о’кей, он все-таки упомянул Роксану, так что придется пересказать этот эпизод.       Кажется… это произошло где-то между началом его карьеры санитара и второй, по совместительству – последней, госпитализацией в психиатрическую клинику. Честно говоря, Брайан путался в хронологии собственной жизни. Понимаете ли – там было много говна, которое гораздо привлекательнее оказалось забыть. На то время они с Тимом фактически не общались, так что он без понятия, чем тот конкретно занимался. Кутил – остановимся же на этом слове. О – и как он это делал… оставалось лишь догадываться. Однажды он явился на порог его съемного дома (он всегда находил его, в какой бы картографически невозможный медвежий угол Брайан ни забирался) и предложил некую авантюру. Синопсис такой: один его, Тима, «приятель» попросил наказать его девушку, что имела неосторожность самолично разорвать отношения. Да, эта девушка – и есть та самая Роксана. Вот ее Брайан помнил по сей день… Лицо, какого она была роста и комплекции, фамилию – Крюгер, – даже голос. Тим похитил ее. Привез в покинутый дом среди старых ферм и туда же доставил чуть погодя Брайана.       Брайан не знал, ни тогда, ни сейчас, что имел в виду «приятель» Тима под «наказанием»: заставить ли ее унизительно извиниться, избить, изуродовать.       По крайней мере – он выразил одно конкретное желание: видео.       …Вот для этого включительно и сгодился в той ситуации Тиму Брайан.       Он снимал.       Как вел Тим с Роксаной – душеспасительные беседы, заключавшие в себе обвинения в том, как некрасиво, откровенно ужасно, эгоистично она поступила.       Затем он ударил ее – это была пощечина.       Потом – удар кулаком.       Много таких ударов.       Руками и ногами.       В общем-то, распалившись в насилии, вседозволенности и факте самой «игры», а именно такой формат сразу и принял весь процесс «покаяния», он изнасиловал Роксану.       А Брайан, следовательно, – фиксировал все на видео; от и до; получая от Тима упреки и натуральные удары в моменты моральных колебаний.       Он… просто снимал. Он наснимал часов десять, пока все время, что они провели в доме, растянулось на три невыносимых дня.       В конце Тим перерезал Роксане горло – с такой силой, что практически обезглавил. Он запер Брайана с изуродованным трупом на полдня, в течение которых тот, емко говоря, сходил с ума. Позднее вернулся, чтобы все же закончить начатое с головой дело и заодно выпустить Брайана, сунув ему в карман его «долю».       Брайан отчаянно не мог поверить, что кто-то еще помимо Тима оказался способен извлечь нечто для себя позитивное из того, что тот сотворил.       Он был таким милым и наивным когда-то, не так ли…       Они совместно избавились от тела, утопив в реке и попутно сверху накинув пару аргументов в пользу союза – на тот момент, скорее, вынужденного – между собой.       В тот же день на все вырученные деньги – смехотворные сто сорок долларов – Брайан накупил бухла. Он существовал на нем неделю, по истечении которой начался его шизофренический ад. Он звонил в слезах отцу, умоляя забрать его, потому что невероятно реалистичные галлюцинации, обернувшиеся неизвестными, ломившимися в его съемное жилье, нежным напевающим шепотом обещали отпилить ему голову канцелярским ножом, накидывая попутно скетч его будущего религиозного бреда:       «Господь смотрит на тебя Брайан».       «Брайан он плачет и у него идет кровь».       «Пробовал ли ты когда-нибудь кровь и слезы господне на вкус?»       Вот аккурат после этого Брайан как раз и провел около двух месяцев в психиатрической клинике, где купировали его криз.       А уже после этого – в его жизнь вновь ворвался Тим. Факт того, что он убил кого-то и получил за это денежное поощрение, закрепил в нем соответствующий образ действий со скоростью, которой позавидовал бы Павлов с его собакой.       Надо заметить, это был первый раз. Брайан не считал Рассела, Кёрсти, Сару, Джея и Алекса, потому что, несмотря на жестокость, бесчеловечность и подлость, с которыми они все были Тимом убиты, у этих убийств словно бы имелись, эм, весомые причины, исключающие что-то столь варварское, как удовлетворение от процесса, которое, знал и видел Брайан, Тим получил от Роксаны сполна; ну и материальное вознаграждение, в конце концов. Ведь Рассел сам напал на них. Они защищались и в дальнейшем просто избавились от улик, потому что их стопроцентно бы осудили, а им еще даже не было восемнадцати.       Сара и Кёрсти схожим образом поставили пребывание Тима и Брайана на воле под сомнение.       Алекс – урод, чего таить.       А Джей… хороший человек. Однако нежелательный свидетель.       Но Роксана?       Вряд ли «приятель» Тима просил убивать ее. Брайан не станет рефлексировать над этим при имеющемся у него на данный момент моральном положении, но тогда он подумал: вот так просто попросить убить, замучить свою бывшую – ни один более-менее сознательный человек не мог, ведь при таком раскладе он законченный псих, а у Тима для законченных психов были припасены определенные взгляды: он скорее бы направил себя на него, вернее – косвенную реализацию вакханалии беззакония его руками, чем сделал бы то, о чем он просил.       Потому что в противном случае получается, что это Тим – был полным психом.       В те изнеженные года Брайану очень не хотелось верить в это.       Кстати, в свое оправдание Тим сказал, что на него «нашло что-то», как, стало быть, находит мрачное вдохновение на художника или музыканта; что он был «сам не свой»; что его как будто бы «подменили» и с Роксаной был на самом деле – совсем другой человек, которого Тим не понимал и которого искренно презирал.       «Но работа сделана, поэтому… деньги. Возьми. Это твоя доля».       Ха-х. А Брайан же взаправду считал, что у Тима было диссоциативное расстройство личности.       Но не такой уж он, Брайан, и дурак, так что когда подобный инфернальный сюжет повторился – он отмел вариант с раздвоением. И у Тима более не было оправданий.       Вернее… были.       «Он же бомж, Брайан. Он распространяет заразу похлеще крыс».       «Она нелегалка, Брайан, ты в курсе, что они обворовывают честных американских граждан? Конечно, это не говоря о том, что они согласны работать за еду и тем самым создают безработицу в нашей прекрасной капиталистической стране».       «Она шлюха. Она должна была понимать, что то, чем она занимается, опасно».       «Это будет для него уроком».       «Такие идиотки, как она, не нужны обществу».       Но это мы уже затронули тему съемок. Их первый опыт, о котором начал повествовать где-то там до темы с Роксаной Брайан.       В те времена все было куда проще, чем сейчас. Даркнет как площадка для распространения и поиска покупателей появился не сразу, а начинали они с более невинных фильмов. И материал, и клиентов отбирал Тим на улицах – у него, вероятно, имелся какой-то дар в поиске больных извращенцев – рыбак рыбака, что сказать. Все убийства и прочие зверства совершал также он, Брайан только записывал процесс на камеру, впрочем, они и в нынешние года придерживались аналогичного порядка. Однако тогда, важно подчеркнуть, первое время морально ближе Брайан был все-таки к жертвам, нежели мучавшему их Тиму: его трясло, рвало, он отказывался участвовать в этом, но Тим незамысловато-виртуозно угрожал ему... полицией. То было хуже, чем если бы он просто пообещал его убить: Брайана по сей день риск обнаружения копами волновал несравненно больше, нежели перспектива смерти, так как он совершенно не желал отвечать за то, что творил, – и это, может, звучит бессовестно, зато честно.       А продолжая тему с заработком – съемки снаффа покрывали все их расходы, хотя Тим, кто бы сомневался, всегда мог подзаработать еще на стороне своими не менее темными методами. В какой-то момент они вышли в интернет, и тогда денег стало значительно больше. Чтобы не слишком муссировать всяческую драму, можно просто заключить, что к определенному моменту Брайана перестало так тяготить бремя их занятия. Ему все еще не нравилось то, чем они занимались, но концептуально, тогда как через призму своих личных вымоченных в крови ощущений – он начал открывать, кхм, некоторые положительные стороны в том, что совершали они с людьми по долгу деятельности.       Все началось с фотографий... Правда впервые заприметил это Брайан еще при просмотре кассет Алекса – особую, неповторимую деталь в мимике людей, живых, казалось бы, вот только что. Ну… что же, это пугало его не так, как, вероятно, обязано было в те годы.       Ладно, слушайте… вы когда-нибудь вглядывались в лица покойников, скажем, минуты три?       Ваш мозг, если это не такая частая для вас практика, начнет ошибочно полагать, что человек перед вами, выглядящий так же, как и вы, – жив так же, как и вы. Вам даже может чудиться, что он еще дышит, в то время как нечто иное внутри вас, сердце, предчувствие или банальный рациональный анализ, интерпретируйте как хотите, – будет осторожно навевать вам мысли о неправильности данного вывода, оставляя вас наедине с этой информацией.       Брайан фотографировал убитых Тимом людей – бескрайняя безмятежность, замершая на их лицах, вводила его в подобие транса.       Он мог разглядывать их хоть целый час, никогда не натыкаясь в чертах на схожие мотивы смерти, след которой продолжал неповторимо благоухать и впоследствии даже на снимках; особенно на них.       Он сохранялся там навечно.       Однако не сразу, естественно, Брайан научился ее выявлять. На первых порах этот прием срабатывал только с теми людьми, лица которых оставались более-менее... целыми. Даже кровь, подумать только, – могла все испортить.       Уже затем – Брайан приноровился вычислять метки смерти в любых лицах – и не в одних лишь них. Она прослеживалась везде: от характера положения пальцев – до изощренности увечий. Смерть дремала в обездвиженных бедрах и дышала открытыми ранами, она пела вытекающей кровью и смотрела – их мутными остекленевшими глазами, если повезло и те остались открытыми.       Брайан половину жизни потратил на то, чтобы отыскать ее; добиться внимания; завоевать доверие; раскусить замысел; слиться с ней, став одним целым...       Хорошо, говоря начистоту, к последнему он только уверенно приближался.       Но он уже – чувствовал ее в себе...       …Ведь она поселилась в нем, когда в тридцать семь лет – Брайан предпринял единственную в своей жизни попытку самоубийства, замутив передозировку рецептурными препаратами.       А что же касаемо секса... Все же на первых порах куда сильнее задевало Брайана то, что делал с какой-нибудь миловидной молоденькой сукой Тим. Изначально он обращался лишь к видео, и только некоторое время спустя возбуждение приучилось настигать его прямо в разгар съемок. Так, он подсказывал Тиму, какую позицию лучше занять, что сделать – и как; чем.       Все едва-едва начало налаживаться...       …как они уже были вынуждены уйти в подполье из-за возросшей активности копов, которым чуть ли не удалось выйти на них.       Благо накопленные деньги позволяли Брайану жить под какой-никакой крышей, не голодая и даже продолжая доставать таблетки – очень недешевые, – которые он пил, чтобы добиться маломальской ремиссии шизофрении, правда его психика, как выяснилось, пусть уже и не терзаемая раз за разом новыми душераздирающими прецедентами, была полностью разрушена. Он чувствовал себя самым ужасным человеком во всей мировой истории, и ему почти ничего не помогало.       В качестве следующего гвоздя в крышку гроба его ментального состояния выступило Дело – организация наемников, которую откопал где-то, как несложно догадаться, Тим. Он потянул туда за собой Брайана, и таким образом они проработали на мафиозного большого брата около семи лет, и снова – не жалуя ни единого шанса нормальной работе, на которую Брайан, тем не менее, на то время уже даже и не рассчитывал.       Впрочем, по прошествии тех семи лет и Дело ушло с радаров – с помпой и под фанфары, когда Тим устал от тамошнего строгого уклада. Да Брайану, признаться, и самому это все надоело, так что он рад, что им кое-как, но удалось все-таки оставить сию главу их жизней в анналах истории, независимо от того, что Дело – их в покое не оставит никогда, потому что с Ленни, их бывшим боссом, покой этот отныне им только снился. Брайан знал, что он ищет их, и сказать по совести – поразительным везением было то, что до сих пор не нашел, ну, с его-то влиянием. Может быть, подсылал соглядатаев и предусмотрительно наблюдал, хер знает – его личность всегда конденсировала подле себя эти толстые непроглядные слои мрака. Слыло даже в их тогдашнем кругу мнение, что Ленни, вероятно, вовсе не один человек, а целый орган, конгломерат, образованный коллегией каких-нибудь высокопоставленных уебков. Но то просто сплетни. В конечном счете, и наемным убийцам не чуждо перемывать кости начальству, к тому же им – Брайану, Тиму и их бывшим «коллегам» – никогда не говорили больше, чем требовалось для выполнения очередного задания, что не могло оставить равнодушными никого из них.       Возможно, будет разумно переехать через полгода.       Но Брайану правда нравился Маккарли. В нем правила эта атмосфера удаленных от цивилизации городков. Не лишним обстоятельством в его пользу было то, что и Тим здесь впервые в жизни нашел человеческую работу, с понедельника по пятницу, с девяти до пяти, трудясь на благо общества в сервисном центре по ремонту малых двигателей: газонокосилки, бензопилы, генераторы, гидроциклы и так далее. Ковыряние в железках – единственное не зловредное, любовь к чему привил ему отец, так что это, помимо необходимости создавать оправдание имеющимся у них деньгам, вроде как крепко удерживало его на этой работе. Его начальник Гектор в нем души не чаял.       Брайан же в основном работал из дома. Будни его составляли редактирование фильмов, если он не успевал закончить со всем тут, за городом, и поиски новых заказчиков. Также он был самозанятым фотографом с собственным сайтом в обычном интернете, ориентированным на фотографировании семей, свадеб, любых одиночных или групповых фотосессиях – в общем, являлся довольно универсальным специалистом в своей области, пользующимся не большой популярностью – но это и к лучшему, вспоминая, что все это лишь фикция, а главные его клиенты, которые платили несоизмеримо больше, – извращенцы со всего света.       Брайан не собирался бедствовать после всей той злоебучей хуйни, что скормил ему этот конченый мир. Он откладывал деньги на счет, чтобы, хрен знает, купить потом что-нибудь из наследия Юнеско. Шутка. С уровнем расходов, который был сейчас, ему и через сто лет не хватит даже на палец Статуи Свободы. Деньги всегда должны были оставаться в большом количестве на случай незапланированного переезда или прикормки местных органов порядка. Минимум раз в месяц нужно было отстегивать немаленькую сумму целому вагону людей: бармены, официанты, охранники, работники моргов и крематориев, любые владельцы чего бы то ни было, что благоприятствовали их всяческим манипуляциям с материалом. Расходы на непосредственное производство фильмов тоже были существенными: оборудование для съемок, новый инвентарь, вещества, что стимулировали, упрощали или вовсе делали возможным процесс: наркотики в основном, хотя также обезболивающее, адреномиметики и гемостатики для жертв и препараты для стимуляции эрекции типа сиалиса или виагры – для Тима, потому что порой ему было необходимо часами поддерживать, так сказать, боевой дух, и потому что иногда этому прожженному всеми мыслимыми и немыслимыми кошмарными практиками маньяку было уже недостаточно того, что исполнял он с актерами и актрисами, для воспламенения надобного настроя. Он бы только и делал что вскрывал брюшины да размазывал мясо по члену. Однако это слишком быстрая смерть. Клиентам, наконец, нужна зрелищность.       Повседневные расходы в том числе ощутимо били по кошельку: лечащий врач-психиатр, что не задает лишних вопросов, таблетки, которые пил Брайан, продолжающие дорожать с каждым годом, оплата коммуналки, еды, всякого досуга, всякой херни в дом. Там, к примеру, пора заменить микроволновку. Надо было сразу брать подороже, но Брайан, блин, сэкономил.       Также – через старушку Вильму весомую сумму денег он отправлял Энн Миа, вернее, ей – но на одно лишь безбедное содержание Ивлин – ее и Тима дочери. О, он любил эту девочку. Он крестил ее в самый агрессивно-атеистический период своей жизни – и это должно очень много говорить о том, что он делал ради нее. Ему бы хотелось, чтобы она жила в абсолютном комфорте. Можно съездить к ней, наверное... Брайан все-таки не видел Ив больше четырех лет, а ей скоро исполнится уже целых семнадцать.       Брайан не успел допить свой кофе, когда в дом вошел Тим, сразу завернув на кухню и зашарив по шкафам. Брайан обратил внимание на его изменившийся вид – он сбрил бороду и усы, которые отращивал в основном ради того, чтобы спрятать шрамы на лице: над губой, под, на подбородке, челюсти, шее... Множество их Тим принес из Техаса, тогда как зарабатывать шрамы в принципе начал едва выбравшись из матери, свой самый первый рубец отхватив от медицинского скальпеля зазевавшегося врача-акушера.       – Я вскипятил чайник, там еще осталась вода, – оповестил Брайан.       – Не хочу. – Тим достал из шкафа упаковку с лакричным мармеладом и сел за стол напротив; пихнул руку в пакетик, выудил одну маленькую черную кошечку и закинул в рот.       Брайана передернуло от этого зрелища. Он терпеть не мог лакрицу, пока Тим жрал ее горстями.       Тем временем лучи солнца нежно просачивались сквозь мутные стекла окон, покрытых многолетней грязью и засиженных мухами, преломлялись шторами и рассеивались мягким равномерным светом, выдавая полет пылинок, словно тонкими золотыми нитями вплетаясь в тихую симфонию уединенной, затерянной вдали от суеты города кухни, где в унисон сливались запахи кофе и шампуня, а звуки ударяющейся о керамику ложки подыгрывали шуршанию мармеладного пакетика. Каждый перелив света сквозил намеком близящегося вечера, жестами легких объятий окутывал теплом все шкафы, тумбы, подставки для кухонных приборов, микроволновую печь, разновеликие индонезийские тотемные маски на стенах, вырезанные из тропической акации, круглое декоративное панно, картину с белым медведем, старый неработающий светильник-бра, имитирующий цветок тюльпана, проходящий сквозь рубиновое стекло которого свет падал на вагонку позади алым прозрачным сиянием.       Солнечные блики, играющие на лезвиях ножей на держателе, отскакивали искрами трепетного предвкушения в сердце Брайана, и он представил, с каким изяществом бликует там же в лучах солнца свежая горячая кровь.       Он отпил кофе и сказал Тиму:       – Я глянул мельком видео – в целом, все отлично. Единственный момент – не забывай, типа, трогать актрис, окей. Щупать их. Не в первый раз уже такое, ты с ними слишком холоден, и это довольно заметно. – Он собрал пальцем в кучу какие-то крошки на столе и сделал еще глоток из кружки. Тим молчаливо, глядя на собственные руки, выуживающие кошечку за кошечкой из пакетика, продолжал жевать лакрицу, поставив одну пятку на стул и расположив локоть на колене. – Я понимаю конечно же, что тебе до пизды на сиськи и все остальное, но на то ты и актер. Сценарий подразумевает куда больше твоей заинтересованности в этом всем. В общем… ты меня услышал. Тим?       – Щупать сиськи и пизду, – Тим обратил лицо к нему, широко улыбнулся и лаконично кивнул ресницами вместо полноценного кивка головой, – понял.       – Все тело, Тим. Представляй парней на их месте, если тебе так проще. И сделай уже зубы, а.       – Я буду представлять тебя на их месте. Так можно?       – Когда ты сидел на сучке, – Брайан по обыкновению пропустил мимо эту попытку поползновения в свою сторону, – ты мог трахнуть ее пальцами в обе дырки сразу. Кадр бы получился просто заебатый. И схватить за сиськи, когда вы были у стены.       – Она не стояла на ногах Би, я не мог держать ее членом, извини дружище.       – В любом случае, я все сказал. Не забывай, что я снимаю. Старайся не закрывать слишком вид, хорошо?       Тим смотрел ему немигающе в глаза, очевидно языком выковыривая мармелад из дырки промеж зубов.       – Конечно, Би, – ответил он между этим. А после развернулся на стуле и подпер костяшками щеку, умиротворенно взирая из-под полуопущенных век. – Я для тебя все сделаю, мой сладкий, ты только скажи красотуля – и все будет исполнено. – Для вящей импозантности слов он отправил Брайану серию воздушных поцелуйчиков.       Ни одна желвака на лице Брайана не потревожила сосредоточенность его выражения.       Он был слишком вымотан для всей этой херни.       – Ты готов к еще одному фильму? – без каких-либо вводных осведомился он.       – Я всегда готов, Би.       – Тебе нужно будет просто отпилить девчонке голову, когда я скажу. На этом все.       – Крутяк, – безразлично одобрил Тим и сжевал еще одну мармеладку. – Будет сделано, босс, – заверил он, не отнимая взгляда от Брайана.       По той причине, что сидел он в одних шортах, Брайан засек красные полосы, как от ногтей, за паутинкой волос на его груди, своим незавершенным видом воспалившихся царапин контрастирующие со вполне реальными, старыми ожогами от сигарет – своеобразными окошками в детство, локализованными примерно там же. Пусть они в самом деле выглядели довольно свежими, Брайан не утверждал бы, что у Джанин была возможность поцарапать Тима сейчас.       Итак, он почувствовал тепло неразрешенного сексуального возбуждения, воскрешенного воспоминаниями о произошедшем, и вместе с тем его изрядно остывший кофе по удачному совпадению исчерпал себя. Брайан встал, прихватив с собой кружку, и поставил ту в раковину.       – Пошли.       – Кофе-то попить можно?! – заявил с насмешливым возмущением Тим.       Брайан закатил глаза.       – Жду на месте.

🎥

      На этот раз в помощь потолочным лампам он включил только один прожектор.       Джанин продолжала лежать на полу в луже крови, кажется, нисколько не поменяв положение тела. Она должна была быть жива. Брайан сделал для этого все в данной ситуации возможное, вколов ей транексамовую кислоту – гемостатик, относящийся к группе антифибринолитиков, – перед тем, как оставить. Он около полутора лет проработал в той городской больнице, однако так не распространил свои профессиональные обязанности дальше мытья палат, стирки вонючих простыней, разноса еды, утилизации медотходов и стерилизации инструментария, так что он являлся, по большей части, самоучкой в этой сфере, набравшимся опыта через эмпирические практики. Он не мог сказать, что устраивал ради этого конкретные эксперименты, скорее – поднаторев в вопросах медицины именно в моменты непосредственной нужды применения каких-либо препаратов: пресечь травматический шок или остановить кровотечение, как сейчас. И возможно, Тим был прав и следовало уколоть ей транексам перед съемками, чтобы у актрисы было больше сил на проявление ее скрытых актерских талантов. Она почти не сопротивлялась. Брайан подозревал в подоплеке такого поведения определенную внутреннюю травму, которую мог нанести ей Тим в машине. Какого хера он, кстати, вообще полез на нее… В общем, он повременил с этим и пустил все на самотек, потому что введенный препарат мог еще сильнее навредить очевидно шаткому состоянию Джанин при условии, если у нее все же не было внутрибрюшного кровотечения, вызвав ненужное сгущение крови и в перспективе тромбоз сосудов. Вряд ли, конечно, клиническая картина успела бы развиться до инфаркта или инсульта, но все же.       Брайан подошел к ней и присел рядом. До этого он сменил кроссовки на кроксы, так что отныне риск испортить обувь не тревожил его.       Он постарался задвинуть все мысли о работе в самый дальний отсек разума, чтобы не препятствовали они искреннему наслаждению от созерцания того, на что он смотрел.       Профессиональная деформация, как можно понять, не миновала и его тонко чувствующее существо.       «Только ты. И я. По крайней мере на некоторое время».       Несмотря на то, что в этот раз он действительно не мог обойтись без содействия Тима, тот и так располагал бесящей потребностью вклиниваться в мгновения трепетно-волнующих рандеву Брайана с его жертвами.       Что же… лучше так.       В последний раз, когда они разошлись на продолжительный срок, Тим сжег половину Техаса.       – Так трогательно, – рассеянно улыбнулся Брайан и огладил линию спины Джанин кончиками пальцев. – Ты меня слышишь, Джанин?       Последовательно дойдя до ягодиц, он вставил пальцы в ее истерзанный, опухший анус.       – Не-на-А-А...а-ал... – на что Джанин булькнула горлом и тут же снова смолкла.       Брайану не понравилось это; даже чуточку взбесило. Длительное время бодрствования наделило его эмоциональное состояние отличительной хрупкостью. В обычные дни он хорошо контролировал свои мысли и реакции, а сейчас, очевидно, мог оказаться капельку глух к некоторым обертонам сей щекотливой ситуации. Он прокрутил кисть, давя пальцами в горячую лакуну раны, и это было сухое, почти что бессознательное действие, механическое сокращение мускулов с запоздало дошедшим по нервным волокнам до мозга пониманием вероятного результата. Джанин резко вздрогнула всем телом, если не сказать – подпрыгнула на месте, как раз в тот момент, когда Брайан отразил картину ее ощущений на свою карту чувств – пережив вспышку болезненного восторга, от которой захватило изнуренный в недосыпе дух, – и издала нечленораздельный звук в глухом вскрике, в довесок осевший в его сознании приятственным послевкусием.       – Даже разговариваешь – хорошо. Ты выносливая для девчонки. – Он чуть сжал член через штаны, отметив пылкий прилив жара. – Раз ты можешь говорить, в следующий раз отвечай, когда спрашивают. Я не вижу никаких причин меня игнорировать. – Вытащив окровавленные пальцы, он растер клейкую кашицу между подушечек, с любопытством разглядывая ее структуру. – То, что у тебя такая задница, еще не значит, что тебе можно так себя вести. – Затем он облапил ее ягодицы, и кровь уже тут оказалась куда более остывшей, естественно свернувшаяся и обветрившаяся под потоками циркулирующего в помещении воздуха, приклеивала их друг к другу на доли секунды – точно смола. – Не бойся, я не трону тебя... здесь. – Удовлетворившись пока этим контактом, Брайан убрал руку. – Ты, типа, использована, знаешь. Но не в плане того, что тебя буквально использовали против твоей воли, а типа как... вскрытый шоколадный батончик. Тебя открыли. А я не настолько хочу есть, чтобы брать батончик, который уже взяли до меня и от которого к тому же откусили нихеровый кусок. Я лучше возьму новый. – Он заглянул мельком в ее лицо в поисках какой-то реакции, однако Джанин после того ее секундного всплеска придерживалась бездействия. Брайан почувствовал, как кольнуло его опять раздражение. – А-а-аэх... – и зевнул, – забей. Я так устал. Но тут просто такое дело... – вдруг хихикнул он, не сдержав эмоций. – Не знаю, важно это тебе или нет, но ты оказалась в интересном положении.       Хотя это важно, потому что другие, кто были до тебя, наверняка бы сказали, что тебе очень не повезло. Или вдвойне не повезло. Без понятия, есть ли тут какая-то ощутимая для тебя разница, скажу короче прямо: ты бы хотела умереть сейчас. Но-о-о-о-о – ты не умрешь, потому что это слишком расточительно. Ты дорого мне обошлась, шлюшья ты сука, так что я выжму из тебя все до последней капли, – последние слова Брайан произнес ровно над ее щекой, наклонившись на упершейся в пол ладони. Недолго изучив ее профиль, заметив, как дрожали раздутые сливовые веки, он вернул себе прошлую позу. И уже уверенно улыбнулся. На плечи мягко, расслабляя мышцы, приземлилась отрада. – Хочешь правду? Тебя похитили, чтобы снять с тобой фильм. Снафф-порно. Ты знаешь, что такое снафф? Можешь, наверное, уже догадаться... Вот только человек, который должен был купить твой фильм, от тебя отказался. Ну – тот, из-за которого ты и попала сюда изначально. Ты оказалась слишком стара для него, – усмехнулся он. – Он хотел зеленую сучку, а попалась ты. С этого ракурса тебе и правда можно было бы дать вплоть до... двадцати восьми? Ты довольно жопастая, хе-х, я люблю таких. – Брайан инстинктивно скользнул заинтригованным вниманием по ее заднице. – Я просто хочу объяснить тебе ситуацию, понимаешь? Чтобы у тебя не оставалось никаких вопросов. Вернее – чтобы ты не тратила силы на эти вопросы, а думала о чем-то более... сексуальном.       Именно поэтому ты задержалась у нас в гостях, потому что мне пришлось искать тебе другого покупателя. Можно было бы конечно и самому придумать что-нибудь с тобой и потом продать готовый фильм, но на такое тяжелее найти спрос, потому что каждому хочется, чтобы это снималось только для него. Поэтому... да. Я нахожу это несколько парадоксальным, ведь… Ответственность. Вина. Судя по всему, ничего из этого не волнует этих людей, а ведь как только они оставляют свой заказ – над какой-то девчонкой или парнем тут же зажигается таймер, отсчитывающий время до их смерти. Ну – стало быть, не всем людям уметь пользоваться мозгами по назначению. Хотя это правда очевидно. Это не про спрос, рождающий предложение, а про работу, которая обязана быть выполнена. – Он потер зудящие глаза, сложил в замок пальцы, хрустнул костяшками и размял также чуточку кисти, наслаждаясь распустившейся в мышцах истомой. – В общем, твой новый покупатель оказался таким... ну типа... говноедом. Надеюсь, с ним все пройдет гладко, иначе я просто ахуею, Джанин, какая же ты проблемная. Я почти уверен, что он представлял на твоем месте кого-то другого. Может, подружку своей дочери. – Расстегнув пуговицу и молнию на штанах, Брайан залез рукой под резинку трусов. – Хотел, чтобы тебя трахнули в задницу, как грязную шлюху. – Хватило одного случайного прикосновения, чтобы плоть откликнулась всесладостной тяжестью. – Но почему-то не хотел видеть твою смерть. Видимо, это для него слишком. Это грань... точнее – он как бы балансирует, знаешь, между обычной порнухой и настоящим снаффом. Думаю, скоро он все равно дойдет до смертей, но мне плевать в любом случае, я больше не буду с ним работать, он меня пиздец утомил. – Спустя, положим, минуту скованных поглаживаний он все же встал и скинул кроксы, пнув подальше. – Ха-х, утомительному клиенту досталась утомительная девчонка – вы идеально друг другу подошли. – И начал снимать штаны. – Значит, так и должно было все случиться.       Мне только вот что интересно: как они вас воспринимают? Ну типа: он получил свой фильм – но он не подумал, куда денется эта живая девчонка? – И после боксеры. – Мне кажется, он должен был задуматься над этим. Говорю же – он очень дотошный, прямо как я. И только в силу последнего ты еще жива. – Следом – толстовку. – И теперь… тебя надо куда-то пристроить. Можно снять кое-что для себя, у меня просто как раз давно мысль одна имеется. – Наконец, раздевшись, Брайан обхватил полувставший член, лаская в кулаке головку. – Но а вдруг, если я попробую поискать, у тебя быстро найдется новый покупатель? Наверняка это должно быть что-то особенно жесткое, потому что ты и так уже потрепана. Может... некрофилия? Но только если он будет не против твоей порванной задницы. Некрофилы не собаки, Джанин, чтобы доедать объедки. Я знаю. Они любят свеженьких сучек. – Он опустился на корточки и запустил руку Джанин в волосы, жесткие, как солома, помечающие пальцы переплетениями тонких рдяных зигзагов. – Но люди бывают разные. Может, кто-то просто захочет посмотреть на то, как от тебя отрезают куски мяса, и ему будет плевать, в каком ты состоянии, как быстро ты от этого умрешь... Скоро. Гарантирую тебе, – вздохнул Брайан. – Но сначала давай, аккуратно...       Взяв за плечи, он перевернул Джанин на спину; прошелся взглядом по всему ее телу, покрытому отпечатавшимся кровавым узором, достигающим особенной причудливости на груди.       Он сжал ее сосок и раскатал между пальцами, и вернул руку на член.       У Джанин были совсем слегка приоткрыты глаза, заплывшие от ударов; синие губы в кусочках налипших рвотных масс и посеревшее лицо. Вот сейчас, с этим обновившимся видом и нездоровым – почему-то нагоняющим мысли о резине – оттенком кожи под слоем выдохшейся крови, засохшей на животе едва заданным швами плитки орнаментом, – она соблазнительно сильно походила на труп…       Брайан склонился к ней, уронив на висок выбившийся из-за уха вьющийся локон, и прижался к налитой скуле губами. Джанин пахла начинающей вызревать гнилью и сладковато-кислой рвотой – хотя ему, если честно, не нравился ее запах, рвота Джанин действительно имела такие лестные обонянию, негрубые, невинные в очертаниях нежности аккорды, которые почему-то отсылали его ассоциациями к молоку, – заволокшими ее собственный запах, в ощущении теплых губ – неподдельно холодная, не разогреваемая даже его глубоким, напряженным дыханием. Брайан слышал, как дышала она – неравномерно и с тихим присвистом, – и вспоминал, как звучал ее крикливый голосок, оскудевший в глубочайшем отчаянии, пока Тим трахал ее, попробовал представить ту боль, что теснила легкие на каждом вдохе, выламывала раздавшуюся переносицу и, разумеется, пульсировала и жгла между ягодиц… в ее лакомой сочной мясистой попке.       Он лизнул раз, второй – застывшую искрасна-черную дорожку из ее носа, что неспешно оттаяла под жаром слюны и разошлась оживленной яркой эссенцией по языку. Вкус – острый, спелый, с прохладой и стойкими железными мотивами, пробуждающий в груди зловещую песнь из гулких, пронизывающих воображение нот, вторящую все нарастающему возбуждению. Брайан не торопился. В этом единичном, кратком, но будоражащем касании скрывалась жестокая игра плотоядного влечения и ласки, смесь боли и блаженства – все то, что заставляло его пульс учащаться, а дыхание стать ниже и горячее. Он прикрыл глаза ненадолго, предаваясь влиянию каждого резковато-насыщенного оттенка, окутывающего сознание слаженным звучанием чужих уныния и скорби – столь близких к его чуткому разуму, сколь далеких от сердца, – и внутри все зазвучало в следующем преисподнем акте, вознося оду тому замершему на языке, неповторимо-волшебному привкусу подвявшей крови.       Нависая над Джанин, он малость отодвинулся и потрепал ее за щеку.       – Не спи, Джанин. Ты вынесла такое – выдержишь и еще немного. – Она сдавленно гаркнула, будто подавившись чем-то, когда он нажал рукой ей под пупком. Живот у нее был жестким и твердым, как доска. – Все-таки в этом проблема. – Он щадяще растер ладонью ее кожу, сгоняя кровь в катышки. – Я не врач, но я думаю, у тебя, э-э-э… апоплексия яичника. Разрыв, проще говоря. Вообще не понимаю, как ты терпела все это время, но возможно, дело в адреналине. И ты же знаешь, почему это случилось? Секс. Ну то есть то, что было между тобой и Тимом в машине. Так его зовут, кстати. Тим. Это тот человек, что кормил тебя вафлями, Джанин, вкусные были? – не смог не съязвить Брайан, ухмыльнувшись. Стянул с запястья одну из резинок и собрал свои волосы в низкий хвост. – А потом он сделал с тобой это, Джанин. По-другому и быть не могло, мы не могли тебя отпустить, ты же не настолько дура, да? Ты должна была понимать, тебе бы все равно нашлось применение и без заказчиков. – В конце концов, Брайан поднялся на ноги, выпрямившись во все свои шесть футов и три дюйма. – Ладно, хватит трепаться. Не хочу, чтобы ты умерла так. Ты меня немножечко раздражаешь, поэтому я хочу, чтобы ты была в сознании, когда тебе- А я не скажу. Или скажу. Ты же никуда не торопишься, правда? – Он поставил ноги по обе стороны ее бедра и скользнул правой ближе к скромному жару сокрытого за курчавыми волосами лона, коснувшись большим пальцем. – Кроме того света, разумеется. Образно говоря, потому что его не существует. – Затем двинул ногу вперед, достигнув уже влажной плоти. – Ты просто заглохнешь, как газонокосилка без бензина. И все. – Еще дальше... по итогу просто отшагнув прочь.       Преодолевая расстояние до слесарного верстака, Брайан ощущал навязчивую жгучую слабость в ногах. Кажется, ему в самом деле пора было уже отдохнуть в постели, но кульминирующая в нем похоть и представление перед глазами того, что сделает он еще непременно с Джанин, придавали решимости и увещевали усталость. Его член упруго покачивался, пока он доставал камеру, при всем предельном своем возбуждении – слишком увесистый, чтобы стоять идеально прямо: семь с хвостиком дюймов, ни одним из которых и в мыслях не было проникнуть в ее тело, подобострастно раскинувшееся на полу. Пожалуй, сам Брайан давным-давно преодолел некую грань. Нормативная форма секса не соответствовала его вкусам и, как следствие, возможностям, ибо любовное рвение, как правило, стихало в нем практически сразу, как погружал он член в женское лоно. Вагинальный и анальный секс, к слову говоря, нравились ему в равной степени. А дело было, скорее всего, не столько в эректильной функции, сколько в завихрениях и специфических нуждах его сексуальных наклонностей. В конечном счете, Брайан обладал значительными любознательностью и пристрастием к новым удовольствиям своей природы, чтобы так кощунственно возводить рамки вокруг интимных практик, а ублажение его ненасытного вздорного ума являлось куда более приоритетной задачей, нежели физиологическое удовлетворение.       Как раз для этого ему и пригождались секс-игрушки.       Всякие фаллоимитаторы. Однако если подумать, исключительную усладу обнаруживал Брайан в применении для насилия предметов – напрочь для этих целей не предназначенных. Взять хотя бы баллончик с краской. Само собой, приобретался он с иными мыслями, так что не совсем ясно, как по итогу попал он на съемочную площадку, но так или иначе – на какое-то время он занял место главного его фаворита. Он до сих пор лежал где-то здесь. И если заморочиться с поисками, покрутить в руках и рассмотреть как следует – наверняка на нем можно будет выявить разводы старой крови и приставшие лобковые волосы. При всем заложенном потенциале – это не совсем та вещь, что годилась к использованию на съемках, поэтому думать о его первозданной чистоте, что так завораживала заказчиков уязвимостью своего субстрата, надобности не было. Да и Брайан, быть может, действительно находил его периодически, дабы считать по оставшимся следам воспоминания об ушедших мгновениях…       Промежуточным звеном между классическими секс-игрушками и всевозможными неожиданно приспособленными для тех же действий предметами были фаллоимитаторы нестандартных форм. Брайана сколько угодно можно называть поехавшим, извращенцем и так далее, однако фаллосы в виде собачьих, лошадиных, драконьих гениталий и прочее – изобрел не он. Да, он отдавал им предпочтение. Первопричина исходила из той же сути, следуя которой он сторонился непосредственного проникновения: общепринятая модель секса начала претить ему с годами и под впечатлением от всяческих прецедентов, а человеческий пенис, пусть и резиновый, – решающий, даже заключительный аспект в вопросе традиционного коитуса.       Из нижнего шкафа, расположенного точно под висящей на стене выше пыточной приблудой, Брайан извлек фаллоимитатор, на котором в данное время фиксировалась его любовь ко всему занятию. Ну правда – презанятная ведь штуковина. Он уступал длине его собственного члена, но существенно обходил в диаметре, достигая свыше четырех дюймов у основания, и при всем том имел форму щупальца с ребристой текстурой и характерными присосками. Цвет – если это тоже важно – фиолетовый с зелеными и голубыми вплетениями, правда сам Брайан выбрал бы что-то более невзрачное: вся эта вереница красок, бывало, отвлекала.       На кровати он нашел трусы Джанин и, вернувшись, бросил их ей на живот.       Поставил пока камеру рядом.       А перед тем, как сесть ей между ног, он проверил, дышала ли она все еще.       – Ты знаешь, у меня нечасто бывают такие слушатели, как ты, – признался Брайан, дразня извилистым кончиком щупальца ее киску. – А я считаю, что то, чем я занимаюсь, стоит какого-то внимания. Это же то же искусство. Но об этом не расскажешь даже лечащему врачу, хотя я осыпаю его деньгами как религиозные фанатики своих пророков.       Он удивился своей болтливости, пускай ему, не поймите неправильно, и нравилось разговаривать с мертвецами. Он вообще становился поразительно словоохотливым в эпизоды вожделения, и однажды он поймал себя на странной мысли о том, что все, включая – в особенности – похабные, комментарии, что отпускал он своим жертвам, являлись переформатированной заменой тех комментариев, которыми сопровождали когда-то любое его действие слуховые галлюцинации. И у Брайана, и у Голоса, представлявшего из себя по насмешке судьбы голос его отца (когда тот был еще жив, черт возьми), в распоряжении находились одни и те же речевые шаблоны, они тяготели по одной и той же последовательности действий и обращались к одинаковым фетишам. Как-то Брайан читал, что слуховые галлюцинации могут быть обязаны сбоям в восприятии собственноличного внутреннего голоса, нарушению самомониторинга, в результате которого авторство внутренней речи ошибочно вменяется кому-то или чему-то извне. Все это, пожалуй, было очень похоже на Брайана, которым он когда-то был: до второго пришествия можно лгать миру вокруг, самого же себя – обмануть никогда не получится.       Сдвинув вверх большим пальцем кожу лобка, он медленно ввел щупальце на два дюйма, с раздавшимся в животе волнением наблюдая, как скрывается оно промеж растянутых складочек половых губ.       – У меня был один заказчик. Несостоявшийся. – После он так же неторопливо двинул рукой назад, до тех пор, пока игрушка не покинула щелку Джанин целиком. – Он хотел трах с отрубленной головой. – И вставил снова – уже глубже и напористее, когда его вторая рука едва ли не сама собой опустилась к члену и обхватила его, и качнулась хватом пальцев вверх и вниз, еще несколько мерных толчков – испустивших согревающие волны в пах, жадно и цепко проникнувшие в само нутро его чувств. Хлестко забило в грудину сердце – и вытянулось, участилось дыхание… Брайан все же закончил фразу: – Бисексуальный групповой секс, скажем так. – Вслед за тем потеряв весь интерес к этому просветительному монологу. Зачем вообще начал говорить он ей это все… Он бы гораздо охотнее поведал Джанин о том, какое впечатление на него производила ее застенчивая волосатая пизда – и каких габаритов вещь ей предстояло в себе поместить. «Ты растянешься, о, не переживай, пожалуйста, природа уготовила для тебя живорождение и твоя давалка способна пропустить через себя ребенка, во всяком случае, все будет происходить постепенно, поэтому у тебя будет возможность привыкнуть, не зажимайся, тупая шкура, расслабь киску».       Когда он протолкнул щупальце дальше, отнимая по мере его погружения на самую малость, чтобы размазать по непокорной дырочке кровь и выделения, Джанин беззвучно дернула коленями.       Преисполненный вдохновенного азарта и взвинченный в эмоциях, Брайан подобрал ее ногу, согнул, прижал к животу и навалился следом, попутно нажав ладонью на основание игрушки так, чтобы втиснуть ее во влагалище до упора.       «Ну может не так уж и постепенно, крошка, ну, не капризничай…»       Джанин выстанывала обрывисто отяжеленные болью междометия и пыталась шевелить бедрами, однако его вес категорически придавил ее к месту. Он с напором прокрутил щупальце и принялся в жестком, твердом ритме трахать ее, вынимая не более, чем на дюйм, и прослеживая за тем, как западали и обласкивали широкий ствол вымаранные в крови половые губки, обворожительно выворачиваясь красными складками, и как скользила по нему туго натянутая пленочка кожи, превозмогающая все неровности и выступы детально воссозданных присосок. Забуренный в темной плоти клитор, не участвующий ни в чем из этого, но так очаровательно-аппетитно выныривающий из-за завитков волос, не мог быть обделен вниманием. Брайан прикусил губу, думая поверх тумана в голове о том, с каким свирепым обожанием он вгрызся бы в него зубами и обсосал во рту, однако мысль как-то удивительно просто выпала из обзора его раззадоренных грез, как только приподнялся он над Джанин и подпер щупальце в ней коленом в намерении не дать ему выскользнуть, еще сильнее вдавил ее коленку ей в грудь и стиснул член той же рукой, что за мгновение до этого подобрала голубые, в белый горошек, трусы.       А растирая по члену эти милейшие трусики, он освободил ее ногу – и все-таки опустился поближе к теплящейся под оболочкой этой ее показной – пусть и премного притягательной – непричастности боли; опершись на предплечье рядом с ее локтем, он кусал Джанин за соски и слизывал шероховатую кровяную корочку с груди и ключиц, а затем подтянулся и засосал ее щеку, вбирая в себя кровь и… рвоту, должно быть, черт возьми… О – черт возьми – так она… была… хороша… не идеальна – но на редкость вкусна… Брайан обхватил губами кончик ее носа и прикрыл в сладостном помрачении веки, и простонал в наслаждении, ликовании, ужесточающемся хищническом нетерпении, как только вскользнул язык его в забитые кровяной слякотью ноздри: одну, вторую. Один и тот же вкус крови и спустя много лет – по-прежнему пах сложным сплавом опасности и страсти, звучал навечно застрявшим криком во рту, солоновато-медный, изящно-пикантный, дышащий множеством обещаний и клятв, пронзающий язык диким, густым, тягучим духом, иссякающим однако без остатка так незаметно, – вкус самой жизни, расплавленной в эфирном величии смерти.       Он вылизывал бурые струпья под носом Джанин, вкушая их прелые соки – словно сласть сахарного леденца, двигая кулаком внизу почти у нее на животе и комкая в ладони трусики, натуго обвивая ими головку, стирая тут же выступающие капли предэякулята, втрахиваясь в узел ткани – едва ли не до вспыхивающего на тонкой ранимой коже едкого зуда. Затем спонтанно Брайан ощутил некий психоэмоциональный откат – будто намеченный изначально план оставил оттиск себя в подсознании, который вдруг нащупали сейчас невзначай далекие мысли. Он чуточку умерил свой пыл. Шумно продышавшись над телом Джанин, он встал с нее и не без свербящей тоски убрал от себя руку. Щупальце продолжало торчать между ее ног, хотя он больше не придерживал его. Впрочем, он сам его извлек.       – О чем я говорил?.. Что-то про… да, точно. – Лицо Джанин обезобразилось еще сильнее под маской мученической гримасы, тело ее изгибалось вбок, словно что-то внутри нее – душа, отринувшая оковы костей и плоти, пыталась сбежать.       Не-е-ет…       Брайан раздвинул ее едва подтянувшиеся друг к другу бедра, примостился между и вставил пальцы в пышущую воспаленным зноем растраханную дырочку, сцеловывающую мелкой пульсацией сухость и грубость с костяшек.       – Секс… с отрезанной головой. При участии двоих. Но голова в центре этого всего. – Он слизал оставшуюся на своих губах кровь. – Я отказался. Были некоторые причины, хотя это был бы действительно хороший фильм. – Вытащив из Джанин пальцы – он подобрал языком кровь и с них. На вкус та оказалась более терпкой. – Вообще мне кажется, я просто почему-то забраковал этот заказ, – признался Брайан, выскребая зубами кашицу из-под ногтей. – Ну то есть отказал только чтобы отказать, не помню. Вроде как изначально заказчик мне не понравился, так что я немного... короче, заземлил его. Потому что он меня взбесил. – Внезапно он рассмеялся. – Прости, – и не менее внезапно извинился. – Я знаю, я сейчас немного странный. Не помню, когда спал нормально в последний раз, и это огромная ошибка, потому что у меня может начаться приступ. – Он придвинулся к Джанин так, чтобы головка члена уперлась в ее половые губы, и прошептал над ухом: – У меня шизофрения, Джанин, – с горечью и торжеством в интонации. – Лютая херня, ты даже представить не сможешь. – Чуть вдвинувшись в нее, он сразу же отдалился. – Но вообще я просто вспомнил шутку. Про... пха-х, заземление, – вновь засмеялся Брайан на этом слове, тогда как в уголках глаз у него собрались натуральные слезы. Он засмотрелся на стену, приоткрыв рот и неторопливо гуляя кончиком языка по верхнему ряду зубов в раздумьях; усмехнулся – и теперь уже крошечная слеза скатилась по его скуле. – Есть еще одна. Про запруженный организм. Я говорю: «Запруженный организм требует выплеска». Ну то есть мне типа надо отдохнуть, расслабиться – там долгая история, поэтому… А Тим отвечает мне: «Запруженный организм у нас вон в той стороне» – и показывает на озеро. Ну типа пруд. Мы сбросили туда тело. – Широким жестом обеих рук он обвел ее талию и бедра. – Это каламбур, ты знаешь, что это такое? Честно говоря, Джанин, я просто немного волнуюсь, потому что я собираюсь сделать это с твоей головой. Домашний фильм. Так что никакой ебли со сценарием, как получится – так и получится. – Просунул ладони под ягодицы и сжал, не видя, но ощущая, как вязко зашевелилась Джанин в его алчущих жестоких руках. – Ты готова, надеюсь. Я-       На этом моменте на съемочной площадке появился Тим, и Брайану пришлось прерваться. Он рефлекторно поднял на него взгляд, а спустя наносекунду вовсе забыл, что еще хотел такого сказать.       – Ты долго, – вот на чем сконцентрировались все его думы.       – На дальняк приспичило, Би, вспоминай о других хоть иногда, – с напускной укоризной ответил Тим.       Подумав вместе, как все лучше организовать, они укрыли стоящий по прямой от двери стол со всякой вспомогательной хероборой пленкой, а также накинули ее на скамью (не обычная скамья; для секса, разумеется, с регулируемыми подставками под руки и ноги, фиксаторами и обивкой из экокожи, но да не о ней сейчас). Джанин перетащили ближе к упомянутому выше столу, потому что розетки имелись лишь там и в противном случае не хватило бы длины провода болгарки и потому что Брайану, наконец, захотелось обмануться чуточку первозданностью…       Так что они еще и обтерли ее немного от крови.       Далее Тим зачем-то снял с себя шорты («Это же твой подарок Би») и трусы («А их я просто обожаю»), встал за стол и начал подготавливать инструмент, в то время как Брайан опустился на прежнее место промеж ног Джанин и включил камеру. Как он видел это все: он сунет член в нее и даже трахнет, но продлится это недолго, до тех пор, пока Тим не отпилит ей голову. Безумное желание быть внутри в тот пленительный, неподражаемый в своей непревзойденности и сентиментальности миг, когда Джанин умрет, – чрезвычайно влекло его; он желал ощутить, как волокно за волокном будут ослабевать ее мышцы, как истлеет экстракт жизни в горячной энергии плоти; он жаждал… соприкосновения со смертью, что зародится в ее замолкнувшем чреве, осядет в обмякших мускулах и разольется онемением по сосудам, взглянет на Брайана – холодом родной пустоты сквозь оцепеневшую навсегда мимику…       Он закинул на себя бедра Джанин, придержал таз и вошел в ее тело…       Постоянное смакование в уме предстоящего поддерживало силу его эрекции – Брайану действительно не нравился весь этот тесный контакт гениталий, его увлекало… наблюдение за чужим процессом, раз уж на то пошло, – поэтому он, возможно, несколько разошелся, проявив активность в движениях, и даже смял рукой грудь Джанин, стиснув между пальцами синюшно-алую горошину соска.       Удерживая камеру в другой руке, он снимал ее лицо (она еле заметно приоткрывала губы и мелко-мелко моргала), бесстыдно сжимаемые сиськи и то, как вторгался и вторгался с липкими сочными звуками в ее киску член.       Тим же встал на колено у головы Джанин, задавив под собой ее рассыпанные по полу волосы.       Пока он просто смотрел.       Отвлекаясь от сути события… Брайана совершенно не трогало его присутствие. Кажется – никогда. По-видимому, еще в самом начале их пути, в неведомых глубинах бытия, они установили эту иррациональную, не поддающуюся здравому объяснению связь между собой, пропитанную исконными человеческими пороками, отражающую безмолвный, их общий всепоглощающий голод – охотливый до… убийств? Может, крови… чьих-то мук… Как бы там ни было – они все еще служили одному делу, хотя и не сходились зачастую в методах и вообще мнениях, и только это, должно быть, сводило неустанно их вместе, продолжало удерживать под присмотром друг друга – и не позволяло прикончить наконец-то друг друга.       О, сколько раз уже могло все это закончиться… Много раз. За все двадцать пять лет – чертовски много раз.       И не пристало Брайану смущаться Тима сейчас. Между прочим, с ним произошел его первый раз – и при нем случился его первый секс с женщиной. Они должны были пустить на фильм ту девчонку, но Брайана она чем-то таким в себе незримым зацепила. Короче говоря, он захотел ее; еще нетронутую; в каком-то смысле этого слова. Такое, справедливости ради, приключается со всеми нами иногда, не так ли, – некое пришедшее из закоулков сознания понимание единственности момента. Она в самом деле понравилась Брайану внешне несмотря на то, что и была излишне тощей, а волосы ее – претили самой мысли о рыжем оттенке. Брайан любил рыжих. И включительно его аппетитам отвечали мелкорослые пухлые суки. Но тогда ему было всего двадцать два года, ни один из которых не выделялся из числа прочих обилием хоть бы платонического взаимодействия с противоположным полом, потому что его конченая истеричная мать запрещала ему это взаимодействие под всевозможными надуманными предлогами вроде «она не пара тебе, Брайан». Не стоит путать это с заботой, также ошибочно будет рассуждать об этом в том ключе, что она не желала делить его с другой женщиной. Пожалуй, она его ненавидела. Брайан, по крайней мере, привык думать так. Ее не было рядом с семнадцати его лет – физически, потому что по факту она всегда находилась где-то в отдалении от его эмоционального мира, – и та девчонка бы тоже ей не понравилась. Она бы назвала ее шлюхой. А Брайан, что же, – согласился, ведь если бы не была она таковой, то не попала бы никогда в подобную ситуацию и тем более не лежала перед ним каждым своим дюймом доступная, нисколько не пытающаяся возразить наготе всех самых сокровенных мест своего тела.       О, ну… и шлюхи Брайану нравились тоже. Мы уже задевали эту тему, эту духовную тягу людей ко всему двусмысленному, невнятному и порочному. Яркие отвратительные образы пробуждают подавленные запретные желания, помещенные в нас матерью-природой, стимулируют сознание и возбуждают фантазию, дозволяя нам быть такими, какими мы являемся по своему определению. Красота давно раскрыла все свои тайны, а Брайан был слишком пытливым по натуре своей человеком, чтобы топтаться долго в точке интеллектуальной стагнации. Та девчонка, бесспорно, обладала симпатичной наружностью, однако он различал ядро ее внутренней сути. Грязь. Мусор. Паразит. В словах Тима содержалась доля логики. Для чего была нужна она миру? (На то время Брайан не приобщился еще к течению фаталистического нигилизма, так что разные философские вопросы и этические парадоксы, как видно, довольно сильно нагружали недосказанностью его разум. Сейчас бы он сказал так: на ту девчонку, конечно же, были определенные планы у вселенной, как, следовательно, и на Брайана, и по той причине, что она все же попала в ту ситуацию, он вычленил некую незаурядную черту из ряда невзрачных, говоря начистоту, ее черт, а Тим, в общем-то, никаким его действиям не препятствовал и наблюдал – Брайану предначертано было сделать с ней то, что он по итогу с ней сделал; потому что он хотел этого; почему, в конце концов, нет?) И ничего из того сделанного – для девчонки не было новым, он ясно видел истинное ее лицо, полное омерзительных свойств, и к уродливой улыбке этого лика тяготела его уже изрядно обезображенная душа.       Она бормотала, едва живая, что-то под ним, избитая накануне Тимом, и Брайан был первым из них двоих, кто ее изнасиловал. Его манила беззащитность, безвольность, податливость, отстраненность и глухая растерянность, испускаемые изысканным купажом каждой порой ее мягкой кожи. Да едва ли она вообще понимала, что он был с ней, и… ах, да – излюбленный типаж его жертв. Брайан, естественно, знал, что такие, как он, с такими специфическими пристрастиями люди – считались некрофилами, но не стал бы утверждать, что именно присутствие смерти в их телах было ключевым (не в те далекие годы). Он предпочитал тихих и неподвижных, не мешающих, однако и не способствующих его манипуляциям жертв, не отвлекающих ни всхлипом, ни криком, ни единым словом и, что очень важно, – не следящих за ним живым, тлеющим в жалостливой мольбе взглядом.       Само собой, вместе с тем его в крайней степени заводил холод, что источала мертвая плоть.       Но и теплая киска Джанин сейчас его вполне себе устраивала.       Он схватил ее за бедра и во вспышке нежнейшего удовольствия дернул на себя, отдышавшись затем под стуки зашедшегося в болезненном томлении сердца, и забрал у Тима камеру, что все это время запечатлевала их с Джанин из его рук. Затем Брайан велел ему приступать к следующему шагу.       – Ты же еще в линзах? – вспомнил он между выдохами. Зрение у Тима начало портиться в тридцать, а отныне он почти что не расставался с очками.       – У меня не настолько плохое зрение, Би, – однако – возразил он; включил болгарку, и та единожды взвизгнула. – Но руку с титек я бы на твоем месте лучше убрал.       Брайан не видел смысла рисковать; не в этот раз.       Он на всякий случай удержал Джанин за талию, войдя в нее на всю длину и выжидательно замерев, а Тим убрал с подопытного участка ее шеи присохшие волосы и наступил на локоть, фиксируя позицию, и начал неторопливо приближать вращающееся с бешеной скоростью лезвие к коже. В момент их непредотвратимого соприкосновения Брайан увидел, как плюнуло горло в сторону длинную красную струю, вскоре быстро выросшую в широкий ливень из крови, мигом достигнувший стены, забрызгавший ко всему прочему пол и бедро Тима и отлетевший каплями на грудь и лицо Джанин. Ее ноги вытянулись и напряглись, живот и сиськи мелко задрожали, все тело целиком – пробила несильная глубинная судорога, в чем уверяли его сжимающая ее бок рука и член: тот сдавила Джанин неожиданно крепко, однако лишь одним-единственным спазмом, после чего киска ее так же внезапно размякла и заласкала слабой вибрацией, кажущейся какой-то неестественной в критике ощущений, – точно отдача от болгарки, вспахивающей, захлебываясь, ее шею, добредшая по нервным узлам до всех клеточек тела.       Брайан поставил руку Джанин на живот и приподнял камеру, чтобы складнее выглядела на будущем видео вся картина.       Сам же он, конечно же, не отрывал глаз от того, что происходило спереди.       Облако кровавого тумана – испарение крови и взвесь костной пыли распиливаемого позвонка – поднялось над головой Джанин и росой налипло на руки Тима, удерживающего инструмент за заднюю и переднюю рукояти. Он действовал не спеша, скорее, продлевая миг кровожадного самозабвения, чем относительно техники безопасности, медленно погружая лезвие в шею до момента, где защитный кожух вдавился в плоть, – и удачно дернул болгарку вверх аккурат в тот кратчайший промежуток, в котором диск прорвал впереди себя все анатомические наслоения мышц, сухожилий, хрящей и растер кость, но не успел коснуться пола, – а голова Джанин… отскочила чуть вбок и перекатилась на щеку, задержанная на месте коленом Тима, прищемившим ее встрепанные кудри у самой макушки.       Двигаясь в Джанин, в ее безголовом, подрагивающем в истерии покидающей ее жизни теле, Брайан чувствовал, как выливался на него снизу утекающий из нее жар. Повисшее в воздухе лезвие болгарки мгновенно стряхнуло с себя всю кровь, после чего Тим выключил ее и сразу же отошел к столу, чтобы убрать идеально сделавший свою работу инструмент на его место. Да – восхитительный результат… Брайан задыхался в ударивших чувствах. Кровь не била из раны фонтаном, она вытекала крупными объемными волнами и образовывала на полу темную лужу, вполне способную дотечь до аналогичной, несвежей лужи немногим в стороне, незаметно под телом Джанин подкралась к Брайану и после того, вскипевшая в агонии сердца, чмокнула раболепно в колено.       А когда он впился твердо пальцами в бок Джанин и втолкнулся еще в ее мягкую киску, по возвращении он обнаружил кровь и на члене: яркую, чисто-алую, слепившую в гладкие колечки точно бы из вишневого янтаря – его золотистые лобковые волосы.       А потом вдруг и Тим сделал то, что Брайану несусветно понравилось: он подобрал голову и поставил ее Джанин на живот, однако та, соскользнув самостоятельно или же просто не устояв, когда Брайан в очередной раз толкнул тело, с едва слышимым стуком упала на пол, обнажив сочащийся обрубок шеи.       …Брайан скорчился в подбившей его истоме и задержал дыхание на несколько секунд, во всех фибрах своего естества прокручивая заново это невероятно раздразнившее его зрелище.       На пике своего наслаждения он покинул сладкую усопшую щелку Джанин, потому что явно был близок к оргазму после всего того, что увидел глазами и распробовал умом, а ведь э-э-э-эй! Он еще даже не притронулся к ее голове, тогда как ради нее и собрались они все сейчас здесь!       …Ну и все-таки перед этим Тим сделал то, что Брайану уже пиздецки не понравилось: он сел позади, смахнул с кожи волосы, обнял его за талию и лизнул, и укусил в плечо, и прошептал в затылок, прижавшись полуокрепшим членом, – дословно: «Ого, Би, да от тебя можно прикуривать, нежность моя, не могу себя контролировать, когда ты так мило пыхтишь».       Это отрезвило Брайана даже быстрее, чем перспектива кончить раньше времени.       Он толкнул Тима спиной и встал, перешагнув через тело.       Голова Джанин так отрешенно лежала на полу, безучастно отвернутая, – сама непосредственность… Брайан поднял ее за волосы, повернул в руках, отодвинув пальцами веки – заглянул в изумрудные, в центре кровавых пятен окосевшие радужки, лишенные духа, где властвовала отныне смерть… Он огладил ее виски большими пальцами, стирая кровь и натягивая уголки глаз, и перехватил чуть поудобнее, чтобы растянуть щеки, превращая губы в двух расплющенных, слипшихся друг с другом пиявок. Брайан любил мертвецов. Не только лишь в плане секса – а еще и в контексте того, как вы сами, должно быть, любили живых людей. Он использовал тела, оставшиеся после съемок, так долго, как позволяли обстоятельства, хотя ему всегда было горестно расставаться с ними, кем бы ни были они до умерщвления. Разумеется, им преимущественно ценились девчонки. И он выгонял со съемочной площадки Тима, запирал дверь и предавался всяческим утехам… Перед тем, как заняться с ними сексом, он по-разному манипулировал телами: снимал одежду, если была, или надевал – когда она совершенно отсутствовала; иногда ему хотелось, что называется, повозиться в грязи – при таком варианте, в общем-то, он практически сразу начинал их трахать, – а бывало, что он вытирал эту грязь с их лиц, расчесывал им волосы, заплетал в косы, наносил чуточку макияжа, укладывал в конкретные продуманные позы, выверенные в положении до последнего пальца, фотографировал, снимал на камеру – в частности фиксировал их соитие, кажущееся на самом деле потом на видео вполне себе добровольным, прочувствованным… это пока камера не возьмет в обзор их плоские, будто у манекенов, оторопевшие в заключительной прижизненной гримасе лица.       Брайан был нежен с ними. Как правило. Потому что он стремился доставить еще капельку удовлетворения смерти, задержавшейся в них, поглощающей разбежавшиеся остатки их сдавшихся жизненных сил.       Смерть ведь всегда доставляла удовлетворение ему.       И издавала, изнемогая, чарующие звуки принятия, когда Брайан трахал тела, – выходя заплутавшим в легких выдохом-стоном из их ртов, застрявшим во влагалищах и кишечниках воздухом, хлюпами выдавленных фекалий, журчанием вытолкнутой мочи, вспрысками выжатой крови.       В отличие от Тима, что мог сначала провести несколько часов кряду за пытками, а уже спустя непродолжительное время сидеть в кафешке, доставать светскими беседами официантов и искренно сетовать на недостаточное количество соуса в бургере, – внутренних ресурсов Брайана не хватало на то, чтобы вести полноценную двойную жизнь. Ему приходилось выбирать, и выбор этот был очевиден. Он с трудом поддерживал видимость обычного гражданина, работающего обычным фотографом, потому что куда глубже был погружен в сюжеты кровавых фильмов, мыслями – так и вовсе находясь там бо́льшую часть дня и порой рискуя потерять последнюю связь с реальностью, излишне зацикливаясь на смерти. Случалось, если рассудок все же подводил его, или он пропускал прием некоторых таблеток, что, к сожалению, являлось не такой уж и редкостью, после кошмарных сессий он впадал в состояния мании и сталкивался с галлюцинациями. Вот тогда – ему срочно необходимо было отвлечься, так что он не находил способа сделать это беспроигрышнее, чем посредством прослушивания голосовых сообщений, которые оставляла ему периодически Ивлин: надо уточнить, они всегда общались на расстоянии, пусть и очень нечасто. Ее… радостный человеческий голос, вещающий о свежих новостях из простой, нелегкой или счастливой, такой разнообразной и на самом деле в хорошем смысле слова типической – подростковой жизни… черт же – заземлял его.       …Кстати говоря, в дополнение темы манипуляций с трупами: Брайан чудовищно вожделел соприкосновения с их умершими ртами.       Разговор не о том, что он намеревался совершить главным образом с головой Джанин. Поцелуи. Глубокие, пылкие, жадные… Рот – это, бесспорно, орган речи, ведущий в практике передачи информации, выражения мыслей и голоса, но также, что важнее для Брайана и много символичнее для его страсти, – он делал возможным саму жизнь, поглощая вложенную в него пищу и участвуя в процессе дыхания. Сминаемый пальцами рот Джанин – олицетворял последнее ее поражение, не предназначенный более ни для чего, кроме услаждения постороннего темного любопытства, и Брайан приблизил к себе ее голову и поцеловал губы, раздвигая своим языком, наклонил, рассоединил пальцами челюсти и проник им внутрь, трогая ее – чуть запавший, стремительно холодеющий неподвижный язык. Ощущения были поистине экзотическими, резонирующие закручивающимся туже возбуждением в паху. И даже сравнение никакое сейчас для вас в голову не приходит… Им просто нет места там в эту минуту – в море удовольствия, затопившего, замкнувшего своим мокрым жаром все мысли. Держа глаза ублаготворенно прикрытыми, Брайан обхватил мертвые губы своими губами и всосал в себя плоть, пластичную и внезапно нежную, так словно бы и тающую у него во рту. После он отдалился, укусил Джанин напоследок, оттянув кожу, и отвел от лица окончательно,       в вытекшем следствием действии опустив голову на уровень напряженного до боли члена.       Он все так же пальцами разинул ей рот и ввел член в полость, поворачивая голову под сподручным углом, чтобы войти глубже в пищевод. Можно было подумать, что оставление рту зубов – опрометчивое решение, если не грубая оплошность, все-таки отныне они Джанин не нужны, тогда как живой плоти могли причинить вред при любых условиях. Ну… да, само собой, присутствовал подобный риск. Однако это и не первый минет от мертвеца у Брайана. К тому же ему правда нравилось, как задевали они его своими гранями порой, собирали в складочки крайнюю плоть и пикантно прищемляли у основания… как только он с соответствующими мотивами надавливал на безвольные челюсти.       (Если вам интересно – Тим все это время сидел поверх пленки на той самой скамье в стороне и курил.)       (Лучше бы… он оставался там как можно дольше.)       (Действительно некрасиво будет выдворять его в этот раз.)       Брайан чувствовал, как головка выходила из шеи, выплескивая теплую кровь порция за порцией, толчок за толчком, только-только стискиваемая трубкой пищевода – как уже проваливающаяся в бесконечную, зяблую пустоту, – и затем вновь возвращающаяся в сосущую липкость. После того, как однажды ты вкусишь уступчивость и покладистость бездыханного тела, – ты ни за что на свете не предпочтешь им какое-либо настроение напряжения полных жизненной энергии людей. У отрезанной головы не было спазмов и приступов тошноты, и она идеально вбирала член, заглатывая на всю его немаленькую длину, размыкая глотку ровно настолько, чтобы пропустить в себя, поддавливая кокетливо сводом неба и корнем языка, оглаживая надгортанником и подсасывая пищеводом, облепляя тонкими гладкими стенками точно бы второй кожей.       Естественно, Брайан смотрел; как бугрились челюстные мышцы и накрапывала под ними кровь. Он почесывал невольно голову пальцами, как мог бы дать понять живому человеку работать активнее, но в этом случае лишь нежась в смиренной покорности, которой отвечала она ему, быть может… и подбадривая все же краем намерения в своем наслаждении! В конце концов, нечего ему было больше злиться на Джанин: она, как бы там ни было, обеспечила их еще одним снятым фильмом, что осчастливит в дальнейшем человека под ником «Marl0-76», и ко всему прочему оказалась такой талантливой девочкой, что отыграла на все сто свою роль и во второй раз, покуда распиливала ее горло болгарка, и в третий – сейчас… отсасывая его член… хватая его… Хватая?       Блин. Не стоило все-таки переставать смотреть.       Ну просто это слишком… волнительно…       Брайан поздно заметил макушку Тима прямо за макушкой Джанин.       – Тим нет…       Но Тим не послушал его, что было, по правде говоря, очевидно в ситуации, где Брайан скулил и растекался эмоциями в блаженной нирване, растерявший весь интерес к былым принципам. Он… подпускал Тима к себе иногда; крайне редко; исключительно к члену, конечно же, на взлете пресекая всякие попытки пристроиться сзади… насколько это только было реально; неважно. Брайан ведь правда был гетеросексуалом – всю свою жизнь, если хорошенько подумать, тогда как множество всех тех моментов сближения с Тимом… не более, чем последствия его безбрежных конфликтов с самим собой, кои наполняли, путали и одурманивали и так значительно неустойчивый ум.       Короче – это все и впрямь в прошлом.       Он почувствовал, как Тим припал со своей стороны к шее ртом и сомкнул на мгновение губы вокруг головки на выходе.       И это было, признаться, приятно и словно бы по-прежнему заслугой одной головы, так что Брайан не стал сопротивляться.       А ведь это именно то, чего хотел тот заказчик.       Быть может, Тим каким-то образом узнал об этом?..       Он бывает пугающе проницательным.       Жаль, что Брайан не взял камеру… хотя его не то чтобы очень привлекала перспектива отвлекаться на съемку.       Ему очень понравилось – осязать волосы Джанин, и так мертвые по своей сути, но отныне мертвые, стало быть, дважды. Славно было накручивать на пальцы мелкие локоны и вырывать отдельные клочки. Голова ведь молчала... Ну почти. Разве что чавкая кровью, словно силясь дышать с его членом глубоко в глотке, но в целом – да: это была поистине гробовая тишина. Еще и поэтому Брайану симпатизировали мертвецы: они по-особенному немые; холодные, пусть и некогда полные безмерного тепла... Брайан тянул голову за волосы, видя, как поднимается следом кожа, и воображая, насколько невыносимо это было бы для все чувствующей, да еще и стопроцентно рвущейся из плена девчонки. Однако Джанин… Она ничего уже не могла поделать с этой незадачей. Потому что она была мертва. Потому что она родилась и отходила все свои девятнадцать лет, чтобы по их истечению сдохнуть здесь, в этом бункере под домом в глуши, чтобы, наконец, принадлежать Брайану – каждой своей чертовой волосинкой, с которой он будет делать то, что ему возжелается.       Он даже так распалился, что, вжавшись в голову до упора, вжал в нее – голову Тима, бездумно обхватив его затылок, впитывая и обхаживая мысленными представлениями ощущения того, как его язык вылизывает головку и бурит кончиком отверстие уретры.       Тим сжал его ягодицу. А затем он захватил член у корня в кольцо пальцев – двигая короткими рывками рукой. Брайан вдобавок к тому слегка надавил на челюсти головы, чтобы они его чуть прикусили, чувствуя, как теперь ее зубы с идеальным напором ходили по стволу в ритме выбранных им фрикций, а рот Тима – высасывал головку из отверстия пищевода, влажно причмокивая в усилиях губ.       Сердце у Брайана билось под горлом сладко-тягостно, его кровь кипела – и он видел, закрывая глаза, как вздувалась она обжигающим шипящим паром в сосудах, наполняя его легкостью – говоря об отсутствии мыслей, тупого напряжения мышц, ощущения себя в пространстве и, наверное, вообще всего, что существовало помимо обворожительной сочной башки, – и трепетом, уже имея в виду нервные импульсы, что разом заряжались во всем его теле на пороге неизбежного оргазма.       Он немного отстранил голову от себя – и Тима как следствие, дозволяя языку Джанин размеренно «вылизывать» его член, освобождая себе время для небольшой передышки. Тим в этой паузе замассировал его ягодицу и загладил бедро под промежностью, задевая мошонку и не иначе как в хитрых «погрешностях» движений проскальзывая пальцем к анусу.       Брайан не смотрел вниз.       Он выдерживал слепоту, разглядывая на изнанке век… всякое.       Открыл глаза он лишь когда руки Тима накрыли его.       И он в ревностном исступлении, вмешанном в порывистое смятенное раздражение, нагнетенное скоропостижным осознанием того, что Тим все же склонил его к этому, чего Брайан ни за что бы не позволил в хладнокровном своем состоянии, – почти что со злым умыслом толкнулся тазом вперед, через канал пищевода доставляя член до его рта, и выпростал одну руку, крепче сжал в кулаке волосы – потянув следом в раздирающей ярости вбок. Он наблюдал, как один за одним – покидали те свои гнезда, оставаясь висеть на его пальцах, образуя в своем отсутствии островки лысин. Обе руки Брайана уже были в них – высмоленных кровью, спутанных волосах Джанин, теперь походящих, скорее, на мочалку из ржавой медной проволоки своими новыми переливами, стянувших фаланги как нитями, приклеившихся под загустевшей кровью обилием закрученных узелков, когда он с невыносимо-упоительно-сладчайшими муками кончил, задержав перед этим дыхание до удушья, выпалив со стоном «С-сука» от удовольствия, в котором затряслись его ноги, и щемящего наслаждения вновь вдохнуть полной грудью, только после догадавшись, что, должно быть, он спустил Тиму в рот, хотя ему ужасно хотелось увидеть сгустки розовой спермы, стекающей по навсегда оцепеневшему лицу Джанин: последнее, что бы оно испытало в этой жизни перед тем, как сгинуть в огне.       Ну и похер... это все равно было ахуенно...       Брайан снял голову с себя, и она в этапе завершения соблазнительно обласкала его член, вынудив снова тепло вздрогнуть... После он наконец-то увидел Тима – всего в крови сразу за ней; мельком, потому что гораздо интереснее ему было то, что сделалось с головой со стороны шеи, – и он остался премного прельщенным расширенным просветом пищевода и до восторга довольным – осязанием его склизко-водянистых тканей изнутри пальцами.       А уставившийся же на него снизу вверх Тим сыто скалился, щурясь и лениво облизываясь. Сперма текла с его губ, и все его зубы были полностью красные; даже ресницы – слиплись от крови, даже нижние веки у слизистой – подчеркнули червлеными дугами склеры.       – Все такой же с-сладкий, мой нежный мальчик, – проурчал он обволакивающим, мягко-бархатистым тоном.       Брайан машинально приулыбнулся, думая о том, что помимо его спермы – куда больше сейчас Тим обожрался человеческой крови – и теперь его будет хуевить всю ночь в каком-нибудь передозе железом.       – Лучше сходи проблюйся, – посоветовал он и, обессилевший окончательно, безразлично сел прямо в застойную бордовую лужу, поставив голову рядом и занявшись снятием с рук выдранных волос.       – Никогда, Би, – уверенно парировал Тим, – я переварю это все, ясно, – и дернул, ухмыляясь, бровями.       – Как знаешь. – Брайан вытянул ноги и, наконец, просто лег, в обессилившем его экстазе прикрыв глаза. Ура – вот теперь можно было и вздремнуть. А пидарас заказчик, чтоб его, подождет.       Он зачерпнул кровь, образовавшую оазисы в складках полиэтиленовой пленки, и размазал себе по животу и опавшему члену, обновляя ее подстывший слой.       – Не расслабляйся, леди Батори, – поддел Тим, звонко пошлепав его по умытому же кровью бедру, – нам еще убирать это все.       – Ты сосал мой член, – аргументировал Брайан, пробормотав в полудреме, – так что убираешься ты.       – Ну-у-у-у-у-у ради такого тебе придется расщедриться на нечто большее, златовласка.       Брайан подорвался, приподнявшись на локтях, вспомнив об отсутствии одежды как минимум в районе задницы.       – Нет, – отрезал он.       – Нет? – Тим угрожающе пополз к нему.       – Убираемся вместе. – Он поскользнулся на крови ладонью, пока подбирался. – Нет, Тим!       – А жаль. – Тим, благо, притормозил, вальяжно развалившись рядом. – Люблю, когда ты весь в кровище. Я бы тебя всего вылизал.       – Любуйся сколько влезет на расстоянии вытянутой руки окей?       Брайан встал и безотчетно осмотрел отпечаток, оставленный его спиной и ягодицами.       – Может, все-таки убрать пленку с пола? Слишком скользко.       – Н-да, голая плитка-то совсем другое дело.       – Надо подумать над этим.       – Все равно я тебя еще трахну, – не унимался Тим, разминая полунабрякший член. – Ты же этого хочешь. От отсоса ты не отказался.       – Я хотел просто трахнуть голову.       – Во-во, и я про то же. – Он встал за ним и пригладил волосы мокрыми руками, тут же чермно заблестевшие. – Изнеженные обстоятельствами, Би. – Подмигнул ему. – Будем искать.       …Брайан посмотрел на забытое тело Джанин, одиноко лежавшее посреди кровавого океана. «Одиночество», задумался он. Кем она была? Кем могла стать? Какая была разница, если всю свою жизнь она прошла абсолютно одна – потерянная в своих собственных переживаниях, которые никто никогда не смог бы понять и которые предназначались только ее личному разуму. Замкнутый круг. Ловушка существования. Одиночество не есть невозможность увидеть ближнего рядом с собой. Одиночество – всюду; в толпе; в пустой комнате; всякая инициативность теряет идею еще до своего начала, как бессмысленна игра актера при отсутствии публики. Мы никогда не познаем себя, метания ума – это единственное, что делает нас людьми такими, какими дотягиваем мы до возможности называться истинным человеком. Наше пребывание, если честно, лишено значения с самого своего проявления. Мы покидаем чрево матери, которую никогда не знали, и удерживаемся руками отца, что видит незнакомца в нас. Мы одиноки по замыслу своего устройства; заперты – в рамках бытия, которое никогда нас не желало. Жизнь не любит нас и не ненавидит нас. Нас просто – нет для нее.       И лишь смерть ищет нашего присутствия.       Сугубо смерть может вызволить нас из равнодушного плена жизни.       И ни в чем другом, кроме смерти, не может быть настоящего смысла... ну или как там эту шляпу после всех этих рассуждений уместно будет обозвать.       Похеру.       В конце концов, пора бы и правда прибраться.       Или сначала отмыться?