Выжившие, что пишут историю

— Где, курва, мой племянник?! — Гануш орет, наливаясь красным, и в целом выглядит так, словно собрался лопнуть от злости. — В каком, мать вашу, плену?! Я тебе покажу выкуп, щучий сын! В посланника летит кубок, и несчастный фон берговский служка проворно ныряет в дверной проем. Прижимается к стене и молится так яростно, что, если бы имели хоть какую-то силу эти взывания к Всевышнему, все ангелы Господни спустились бы, чтоб выручить беднягу. Вместо Божьих посланников является поддатый, прихрамывающий священник. Он похлопывает трясущегося слугу по плечу и отважно ступает прямо в логово беснующегося льва. — А-а-а-а, твое святейшество, где носило тебя?! Почему я, лядский потрох, от какого-то смерда узнаю, что Ян в плену?! — Гануш ищет, чем бы швырнуть в Богуту, но, не найдя под рукой ничего, кроме плеча Радцига, оседает на стул. — Ты как это допустил, нехристь? Кагора перепил или просвирки на мозг давят?! — Все нормально с твоим племянником. На него фон Бергов молиться будет, ему сейчас гроши во как нужны, — Богута чиркает себя ладонью по шее. — Ты не спеши. Тяни время, торгуйся. Ну, мне что ли тебя учить, как жадничать? — Сын мой где? — Радциг, в отличие от Гануша, не орет и не скандалит. Но смотрит на Богуту так, что священник остро жалеет об отсутствии щита под рукой. — Он жив? — Жив. Что здоров, врать не буду. Нас всех прилично потрепали в Тросках, — Богута стягивает с пояса бурдюк и прикладывается к нему. — Он с Жижкой сейчас. Слышали, поди, про пана из Троцнова? Гануш и Радциг кивают вразнобой. О знаменитом пане-разбойнике они слышали — кто же не слыхал поучительной истории о том, что случается со знатными, но нищими паничами? Таких, как Троцновы, по всей Богемии — каждый пятый. Сидят себе тихо, выдают дочерей замуж за богатых выскочек, да сыновей на дочерях торговцев женят. Выживают как могут, постепенно исчезая, теряя земли и имя. Вот только Троцновым повезло — или нет, тут уж как рассудить. Младший сын отказался выживать. Тогда еще юный и, по мнению большинства, глуповатый панич из Троцнова решил семье прежнее положение вернуть – и пустился во все тяжкие. Ян из Троцнова, по прозванию Жижка, тащил в семью каждый грош, исхитрился собрать сестре годное приданое и замуж ее выдать за вполне себе состоятельного пана из Деблина. Братьям помог выплатить часть долгов, а как овдовел, передал еще и приданое своей супруги им в управление. Ян Жижка оказался цепким, хватким, упрямым и очень опасным. Миром жить он не умел, а ссориться с ним боялись. Вот и болтался он по стране – вроде и шляхтич, а при этом бандит. С одной стороны – герой, а с другой – воевал он грязно и совершенно не рыцарственно. Впечатление производить умел, а уж то, что не всегда оно было хорошим, – ну, это жизнь, никто не идеален. Радциг, пожалуй, рад, что сыну его такой человек на пути встретился. Может, хоть подучится Индро чему-то, кроме как мечом махать да похабные стихи на латыни складывать. Хоть что-то узнает о другой стороне знатной жизни: что не вся шляхта с золота ест да шелками утирается. Ему это нужно. Если, даст Бог, спасут они Вацлава, первым делом Радциг попросит Индржиха наследником признать. Пусть и особо нечего пока наследовать: и шахты, и деревня, и замок — все это таких вложений потребует, что, пожалуй, наемником быть дешевле да безопаснее выйдет. Но это то, что Радциг задолжал своему сыну — хоть какое-то признание. Есть, правда, подозрения у него, что Индро, чуть получше разобравшись в тонкостях бытия паном, от подобной «заманчивой» перспективы сбежать попытается. Да только выбора ни у кого из них нет, происхождения своего Радциг изменить не в силах. А оставлять единственного своего сына числиться безродным или ублюдком — на это он никогда не пойдет. Пусть и не самая сладкая жизнь у нищих шляхтичей, а все же получше, чем у купца или крестьянина. Так что это не обсуждается даже — Индро станет его наследником сразу же, как Вацлав будет способен подписать документы. Невесту, конечно, тогда придется сыну другую искать, а жаль. Тереза Радцигу даже понравилась — отчаянная, смелая, красивая. Была бы ну хоть дочкой торговца, да хотя бы рихтаржа или сотника. Но девица – мельниковская родня. Хуже было бы только с дочерью могильщика или палача спутаться. — Хорош уже пьянствовать, рассказывай толком, что там с Яном, — Гануш бьет кулаком по столу и рычит на Богуту, как лев на мученика. — Он точно жив? Мне делать-то что, курва мать, собирать войско, собирать выкуп, за здравие пить али за упокой?! От рассказа Богуты Гануш хватается то за сердце, то за меч. А Радциг уверен абсолютно — седым выйдет он из этой заварушки. Пушка! Разрушенная крепость! Иштван, мать его венгерскую в болото, Тот! А от той части приключений Индржиха, что на подвалы Тросок пришлась, Радциг зубами скрипит так, что, кажется, чуть нажмет сильнее — и в пыль они перемелются. Это венгерская сука пытала его сына! Его Индро! Все, что осталось от Яны и той несбывшейся мирной жизни, о которой Радциг когда-то совсем осторожно мечтал. Да он порежет его на сотню маленьких Иштванов. И каждого, каждого раскаленными клещами будет рвать! — В общем, Индро убил его. То ли прирезал, то ли просто в окно выкинул, — Богута вздыхает. — С одной стороны, оно и хорошо, ничего доброго-то не видели мы от этого поганца щекастого. Да только не принесло это мальчику покоя. Я-то вижу... — Хватит. Куда, говоришь, они отправились? В Сухдол? Ну, значит, и нам пора. — Радциг встает резко, роняя стул. — Собирайся давай, пузан! — Ишь, раскомандовался! — Гануш тяжело поднимается из-за стола. — Ничо я не пузан, сам меня гоняет вокруг замка и сам же недоволен. Тьфу, пропасть. Гануш принимается созывать слуг и раздавать указания, а Богута выходит во двор вслед за Радцигом. — Охолони, пан, никому не станет легче, если ты рванешь в Сухдол сейчас. — Богута хлопает Радцига по плечу. — Мальчик сильный, он справится. — А был бы умный – не ввязывался бы! — пан огрызается, но как-то вяло, и, обернувшись к Богуте, бормочет: — Прости меня, святой отец. Я согрешил. Я негодным был отцом! Долг свой по отношению к сыну не выполнял, и сейчас за это расплачиваюсь! — Бог простит, пан, — ошарашенно выговаривает Богута. — Вы для Индро, что могли, сделали: в оруженосцы его себе взяли да о подготовке его боевой позаботились. Он нынче, почитай, взрослый мужчина, а о прошлом себя корить – это дело дурное, так и до первородного греха докопаться можно. Идите и впредь не грешите. Радциг кивает и покорно возвращается в замок. Там уже вовсю мечется прислуга, собирая припасы, готовя шатры и снаряжение. Гануш стоит посреди этой суматохи мрачный, как грозовая туча. Он машет руками, командует и ругается, и в этот момент настолько похож на самого себя двадцатилетней давности, что у Радцига невольно улыбка наползает на лицо. Вот всегда его друг оживал в драме и борьбе. Ганушу для цвета лица нужны шум, суета, вечное движение и азарт битвы. Он чахнет в мирное время — жиреет, тупеет и начинает скупердяйничать. — А ты чего встал? Иди доспехи готовь — я черт его знает, куда ты спрятал нагрудник, — Гануш тычет пальцем в Радцига. — Шевели жопой давай! И шлем нормальный возьми, не свое ведро. Радциг кивает и, как всегда не споря, отправляется за доспехами. Пусть, как воин, из них двоих он лучше, но, как организатор и снабженец, Гануш незаменим. Раз говорит «другой шлем», значит, надо добыть другой, а то с приятеля станется прямо на поле боя его начать распекать за неопрятность и общий идиотизм. Как в тот раз, перед австрийцами. Знатно тогда вражеский гетман над ними потешался — поди, не видел до этого, чтоб союзники из-за щита свару устраивали прямо в строю. А уж когда Гануш на австрийца рявкнул: «А ну отлезь, пиявка некультурная», тот, помнится, и вовсе решил стратегически отступить. Оно и правильно. Бог знает, на что эти безумные богемские парни способны. Радциг улыбается все шире, вспоминая их прежние приключения и то, как их выручала эта ганушевская манера тащить в мешок все мало-мальски ценное. Как, отправляя их в разведку, Вацлав об одном только просил: замки чужие не красть. Обойтись мелочами, как обычно. Они всегда кивали и всегда проебывались. А после той истории с пятеркой коней, которую Гануш умудрился за собой увести из вражеского лагеря, их объявили героями, спасителями, чуть не великомучениками, но из шатра выпускали только в бой. Это почти помогло. Почти. В последней из битв Гануш сказал: «Ты ж глянь — золотые доспехи!» Вацлав взвыл, зашипел, что запрещает, казнит и вообще растерзает дурня. Гануш кивал молча, но на вражеского командира в сияющем нагруднике смотрел жадно, а стоило Вацлаву отвлечься, как Гануш исчез. Вернулся через какое-то время грязный, покрытый кровью и с чьими-то кишками на наплечнике, тащил за собой какой-то гремящий мешок и приговаривал: «Рыцарь-рыцарь, а удар как у девки». Золотые доспехи на Гануша не налезли бы никогда, но он отчего-то не расстроился — отдал добычу Радцигу и, буркнув что-то про безопасность и подарок, румянцем залился. Радциг тогда-то и понял: каким угодно может Гануш быть человеком, но друг он самый лучший. Был, есть и будет. Вот и сейчас: мог бы плюнуть, дать Радцигу коня и сопровождение, а сам остался бы новостей о племяннике ждать. Но нет, поднял на уши всех и явно планирует отправиться вместе с другом — спасать чужого сына, ссориться с соседями, спать в палатке и вспоминать, что уже не так молод и энергичен, как прежде. Радциг вздыхает. Никто из них не молодеет. Но это, наверное, и благо, что рано или поздно они уйдут и оставят после себя детей, племянников и учеников. А чтоб было кого оставить, нужно поторопиться. Он переходит на быстрый шаг и вскоре почти бежит к оружейной.