Выжившие, что пишут историю

До Суходола они едут медленно и печально, как похоронная процессия, теряя людей из и так небольшого отряда. Богута уезжает к Ганушу в Ратае с новостями. Микеш и Козлик отправляются по тавернам собирать информацию и новых людей. А Жижка, хоть и не выглядит больше как освежеванная туша оленя, с телеги не встает и даже с Катериной спорит без огонька. Индро заинтригован: неведомый Сухой Черт, на которого так уповает Жижка, представляется почти дьяволом во плоти. Во всяком случае, по рассказам Катерины, этот человек – скопище всех грехов мира, от гордыни до мужеложства. Он отнимает игрушки у стариков, насилует щенков, ест невинных девиц и грабит младенцев. Жижка увещевает Катку вначале мягко, потом насмешливо, но та не желает слушать и припоминает Черту все грехи от сотворения мира. — Довольно! — Жижка рычит и пинает борт телеги с такой силой, что доски трещат. — Гинек – великий воин, отличный друг и шляхтич. Не тебе... Он кривится, явно проглатывая что-то уничижительное, и договаривает уже спокойнее: — Достаточно, Ката. Мы не будем возвращаться к этому разговору. Индро старательно смотрит мимо телеги, Катерине в спину. Та застывает, словно Жижка не словами, а плетьми ее приложил. Молчание становится совершенно неуютным, и Индржих размышляет: в том ли дело, что Катерина оскорбила друга пана Жижки, или в том, что явно деревенская девица позволила себе так отзываться о знатном человеке? Дальнейший их путь – муки адские. Они тащатся, как висельник к шибенице, в полной тишине, сопровождаемые только скрипом колес, пением птиц и ветром в траве. Индржих пытается разрядить обстановку, задает какие-то вопросы про их планы, про Вацлава, про семью Катерины, но кажется, что делает только хуже. Отвечают ему, что Жижка, что Катка односложно и резко, а после вопроса про семью у атамана лицо делается такое, словно Индро в церковь голым вломился. Индржих вздыхает: ну и не очень-то хотелось. Он тоже умеет гордо и трагично молчать – уж чему-чему, а этому высокому искусству панич Ян его обучить успел. Как всегда, при воспоминаниях о Птачеке в горле пересыхает, а ладони начинают потеть. Где-то он сейчас? Жив ли, цел? Господи боже, его же не будут пытать? Жижка говорил, что не тронут панича, мол, титул наследника Ратае защитит, но что-то сам атаман такой возможностью или не воспользовался, или лукавит. Индро бросает в какой-то гадкий, холодный жар: он потеет и мёрзнет, стискивает зубы, чтобы не требовать немедленного спасения своего пана, и разжимает на поводьях судорогой сведенные пальцы. Дышит медленно, глубоко, размеренно. Суходол показывается внезапно, словно выпрыгивает из-за очередного поворота, и Индро от облегчения хочется заорать и воспарить к небу. Последний отрезок пути был совершенно кошмарным. От мрачной тишины между Катериной и Жижкой хотелось грустной собакой повыть: словно поругавшиеся супруги, они тщательно не замечали друг друга. Индржих в полной мере вспомнил детство и редкие ссоры между мамой и Мартином — тогда в доме и на дворе становилось так же невыносимо тихо, и, словно предчувствие грозы, в воздухе разливалось холодное и равнодушное молчание. В крепости им не рады. Пан Писецкий от упоминания Сухого Черта аж подпрыгивает и явно готов незваных гостей выставить за ворота. К счастью, судьба в лице маркграфа сегодня к путникам благоволит. Но только на пару мгновений – Индржих даже выдохнуть облегченно не успевает, как все опять идет прахом: Йост уезжает, Черта в крепости нет, Жижка зол, а Катерина насмешничает. Будь ее слова иглами – они бы на ежей походили, и пан Писецкий, и Жижка, и даже местный сотник. Индро молчит: все невысказанное, что на языке вертится, в итоге сводится к «курва» и «пиздец», а такое в присутствии высокородных господ говорить не следует. Хотя, может, и ни к чему эта аскеза: Катерина, например, ничуть в выражениях не стесняется. Но красивой женщине, даже крестьянке, простить готовы многое. А вот сосунку, что лезет со своими советами, бока-то мигом намнут. Лишних проблем в виде драки Индро совершенно не хочет, поэтому повторяет себе раз за разом – "молчи и улыбайся. Улыбайся и молчи". Твердит мысленно, когда они обедают, когда Зузанна отмывает его в бадье и даже отходя ко сну. Это помогает, и Индро гордится собой – ровно до того момента, пока их не приглашают на беседу с Йостом. То, что произносит Жижка, узнав, что маркграф его друга защиты лишил – ругательства настолько вычурные, что Индро хотел бы записать, на память. — Следи за языком, пан... Троцнов! — Йост шипит, чисто змеища. — Сухой Черт – бешеный пес! Его только то от виселицы бережет, что он с нами на одной стороне. Скажи спасибо, что я его отпустил живым! — Спасибо? Спасибо?! — Жижка за булаву хватается и к маркграфу шагает резко. — Индро, Катка, вон пошли! Нам с маркграфом побеседовать нужно. По-пански... Катерина, до той поры улыбающаяся ехидно, ахает тихо, но Индржиха из покоев вытаскивает, дверь закрывает плотнее и, прислонившись к стене, бормочет то ли молитву, то ли ругательства. В обеденном зале что-то шуршит, звенит, волочится по полу. Слышна невнятная возня, словно кого-то душат, прижав к стене. Индро старательно насвистывает гимн имени самого себя и размышляет: успеют ли они добежать до конюшни или маркграфская стража их порубит в капусту прямо здесь? Дверь распахивается, Жижка выходит из покоев, и вид у него – краше в гроб кладут. — Уезжаем. Быстро! — Он пихает Индро в спину и тащит Катку за локоть. — Пока я ублюдка не прирезал. Что удивительно, за ними никто не гонится. Нет ни воплей «держи вора», ни криков «убийца, хватай его!». Даже из окна им никто не грозит кулаком. Жижка, ворча под нос что-то невнятное про рыжих мудаков и наследственное скотство, раздает указания привычно и легко: требует седлать лошадей, нести вино и припасы, запрягать телегу. А после тем же повелительно-покровительственным тоном велит Катерине отправляться в Кутна-Гору. В ответ он получает подзатыльник и рекомендацию заткнуться и лезть в повозку. — Каким верхом, Ян?! Тебе маркграф мозги отбил или вино в голову ударило? — Катерина стоит, уперев руки в бока. — Ты через пару миль свалишься и шею свернешь! Я еду с вами. Жижка спорит, ругается, приказывает, но Индро еще в тот момент, когда Ката брови нахмурила, знал, чем это закончится. Мама с Мартином точь-в-точь так же спорили, и ни единого случая не было, чтобы Мартин ее переупрямить смог. Индро отворачивается, чтобы Жижка не видел, как у него губы от сдерживаемого смеха дрожат. До Чертова места они тащатся несколько дней, ночуют в полях, и Индро чувствует себя откровенно лишним, когда вечерами Катерина осматривает раны Жижки. Руки женщины касаются подживающих порезов и ожогов так бережно и осторожно, что это выглядит почти непристойно. Не так дотрагиваются до своих командиров и соратников – так ласкают любовников. Индро краснеет каждый раз и поражается сухому равнодушию Жижки. Если бы Индржиху так меняли повязки, он бы постарался почаще получать травмы. Особенно если бы врачеванием занимался Ян... От этих мыслей Индро снова бросает в холодный пот: где-то сейчас его беспокойный панич? В безопасном замке или, не дай бог, в темнице? Здоров ли, цел? Ян, конечно, рыцарь, воин и мужчина, он не хуже Индржиха может лишения переносить, но это ничуть не уменьшает беспокойство оруженосца. Мерещится отчего-то темный сырой погреб и Птачек, скорчившийся в углу. Панич спит прямо на голом полу, окруженный крысами, змеями и морковкой. Индро вздрагивает и головой трясет в попытке изгнать бредовое видение. — Чего дергаешься, блохи заели? — Катерина милая, как могильщик. — Я тебе каши оставила да хлеба. Перед тем как планы с атаманом обсуждать, поешь. А то зеленый ты, ну как есть мертвяк вчерашний. Вот ведь напасть: не мужики, а чисто дети малые. Не от ран, так от голода помереть норовят. Катка хлопает его по плечу и уходит к своей лежанке. Она оборачивается в одеяло и устраивается поудобнее, не пытаясь уснуть. Просто слушает тихий разговор Индро и Жидки у костра и остатки сил тратит на то, чтоб удержать дыхание ровным и не дать сорваться с ресниц злым слезам. Только не хватало сейчас, перед этими дуралеями расплакаться. Ян вовсе ума лишился, как про Черта услышал! Нет бы порадоваться, что от безумца этого избавиться удалось! Вместо этого Жижка с маркграфом разругался, безопасную крепость оставил и тащится сейчас, полумертвый, бог знает куда. Что такого он в этом рыжем ублюдке нашел, что держится за него, как священник за обеты? Что вообще может быть общего у Яна – воина, рыцаря, героя – и этого... скота? Где-то в глубине души Катерина знает как минимум половину ответа: проклятое происхождение. Каким бы ублюдком ни был Черт, он Жижке – ровня. А как бы ни бравировал Ян своим разбойным прошлым, он – дворянин. В иные времена он ни с одним бандитом из своего отряда разговора бы не завел, не то что медовуху распивать. Может, в этом и дело? В том, что она простолюдинка? Не оттого ли Жижка ее внимания избегает, что брезгует? Катка губы поджимает решительно. Ну ничего, она так легко не отступится. Пан там, разбойник, да хоть чудище морское – Ян Жижка никуда от нее не денется. Зря она, что ли, вырез на платье углубляла?!