Выжившие, что пишут историю

— Вы, панич, похоже, разницу между почетным пленником и просто пленником не понимаете, — фон Бергов говорит мрачно, на Яна не смотрит, изучает резную шкатулку на столе. — Раз уж так невмоготу в башне томиться, переведем вас поближе к земле. Он машет рукой, и Птачека волокут вниз по лестницам, прямиком в подвалы. Ян стискивает зубы, чтобы не заорать: сырые стены и земляной пол снова возвращают его в тот день, в Троски. Только теперь ожидание неминуемой гибели разбавляется душащим, давящим, гнетущим страхом тесноты. Потолок падает на согнутые плечи, вынуждает сжаться в комок, спрятать голову, а после и вовсе распластаться на земле. Он задыхается, брошенный в крошечную камеру, и даже кричать не может. Ни матом высказать страже, что думает о них, ни завопить от ужаса. Кормят в подвалах раз в день. Приносят кашу, грубый хлеб, кислое пиво. Ян не слишком заинтересован в еде, даже эти скудные крошки он не может протолкнуть в сжимающееся от паники горло. Время останавливается — Птачек не пытается понять, день или ночь снаружи. Отсчитывать может только редкие визиты фон Бергова, который пытается его расспрашивать, но вскоре оставляет эту затею, поняв, что никакого толку не добьется от почти бредящего пленника. Ян малодушно надеется, что все же умер там, под обломками башни, или в конюшне получил-таки мечом в брюхо, — все происходящее не кажется реальным, скорее каким-то бредовым кошмаром. Он толком не спит, плавает в вязкой тревожной дреме, не выбираясь из нее днями или неделями. Это такой стыд, ему, рыцарю, давиться рыданиями и нервно щупать стены, вытягивая руки и молясь, чтоб не коснуться ладонями влажного камня. Что может быть позорнее, чем умереть от страха в вонючем каменном мешке?! Разве что сделать это после полного провала дипломатической миссии, безуспешной обороны крепости и потери оруженосца. Яну снится отец. Смутная фигура с неразличимым лицом, общее ощущение укоризненного взгляда и осуждающего дыхания. Пан Птачек ничего не говорит непутёвому сыну, но Ян знает, чувствует, что он разочаровал родителя. Опозорил свой род. Ну, это не важно уже, все равно нет больше Птачеков, кроме него, а теперь-то уж точно не будет. И это тоже отравляет — он последний, на нем прервется история семьи, и все из-за того, что Ян, по глупости, поверил этому хмырю — Бергову. Иногда во снах приходит Индро. Он, в отличие от отца, виден так четко, словно сидит напротив. Каждая царапина на пальцах, соринка в волосах, порезы от бритвы на шее. Индржих тоже молчит, но иначе. Теплее и дружелюбнее, словно Ян не подвёл его и весь их отряд. Это терзает не меньше — понимание, что Индро действительно поймет все, и простит все, что бы ни натворил его сумасбродный пан. Ян все дальше проваливается в свои бредовые видения, и в один из дней даже не понимает, что что-то поменялось. Сознание включается уже на середине лестницы — его куда-то тащат. Причитает женский голос, ругается мужской, сопят и хрипят волокущие его стражники. Птачека заносят в теплое, пропитанное запахами мыла и масел помещение, и в бадью с горячей водой пихают прямо так — одетого. — Да какого, курва мать, дьявола?! — Ян оживает мгновенно и ругается бодрее, чем сам от себя ожидал. — Вы ополоумели, неслухи?! — Ну, дык это… ага, — словарный запас у стражников чуть больше собачьего. — Не серчайте, пан. Оно ж того. Приказ! Выпаливший это очень невнятное объяснение стражник позорно сбегает, сменяет его одна из местных служанок, которая с причитаниями избавляет панича от одежды и моет так осторожно, словно он дитя малое — хрупкое и капризное. Ян не спешит расслабляться. В купальне, конечно, не так отвратительно тесно, как в подвалах, да только не к добру это – то, что фон Бергов гнев на милость сменил. Птачеку прямо к бадье приносят приличный обед, вино, чистую одежду и приводят цирюльника. Покидает купальню уже не заросший, с безумным взглядом оборванец, а пусть и осунувшийся, отощавший и нервный наследник Ратае. Ведут внезапно не к пану Бергову на допрос, а обратно, в комнату на самом верху – в прежние его покои, что вновь становятся клеткой и темницей. Но здесь хотя бы есть свет! Есть кровать и узкая щель окна. Есть Барбант... — О, мон дье! Пан Птачек! — Француз бросается с объятиями, но замирает за полшага до Яна. — Вы… в порядке? Вы пропали так внезапно! Я думал… Судя по рассеянному лицу Брабанта, он вовсе не о выкупе размышлял, скорее уж о гибели при попытке побега. Ян улыбается неуверенно, уже забыв, как это следует делать. Растягивает губы в неловкой гримасе и утешительно похлопывает шевалье по плечу. А потом падает в обморок. Брабант подхватывает юного олуха, не давая ему распластаться на полу, и тащит к кровати. Когда панич пропал ночью, оставив открытой дверь, это не было неожиданностью. Птачек не выглядел ни терпеливым, ни умеющим прощать и выжидать. Ему явно невыносимо тесно и тошно было в их, пусть и комфортном, но узилище, и на волю пан Ян рвался с остервенением и яростью дикого зверька, посаженного на привязь. Шевалье тогда вздохнул, прикрыл дверь и подумал, что в безрассудствах юности есть свои преимущества. Ему вот, например, в голову не придет куда-то бежать. Пусть выкупа ждать и не приходится, но пока он — почетный, пусть и запертый в неволе, гость. Живой, здоровый, сытый. А вот после таких эскапад, что устроил юный пан, можно лишиться не только вкусного вина и мягкой постели, а головы. Птачек не вернулся ни сам, ни в сопровождении охраны. Но на улице был какой-то шум, крики, суматоха. Брабант решил: всё, добегался панич. Шевалье выпил за упокой души раба божьего Яна и забыл об этом. Ну, право, что за дело ему до нетерпеливых, шумных, вздорных мальчишек, считающих себя в свои годы полноценными рыцарями, мудрецами и стратегами. Вот дожил бы Птачек до тридцати хотя бы, тогда эти его обещания и угрозы обрели под собой какое-то основание, кроме ребяческого желания затмить всех и всё. А пока что это, как говорят местные, лай собаки по ветру. В общем, панича шевалье мысленно похоронил. Поэтому сегодня, когда в открывшуюся дверь вошёл не хозяин крепости, не служанка или стражник, а Ян Птачек собственной персоной, это было поразительно! Выглядит пан плохо: тусклые волосы, впалые щеки и в глазах — отчаяние загнанного в угол зверя. Того, которому терять больше нечего. Брабант укладывает Птачека поверх покрывала и думает о том, что ошибки совершают даже лучшие из них — например, фон Бергов. Не стоило ему оставлять в живых такого пленника, теперь опасного в своей безнадежной ярости. Паничу терять-то нечего, похоже, а теперь, вдобавок к прочим претензиям, у него к Бергову личные счёты. Каким бы игрушечным ни казался этот рыцарь, Брабант не хотел бы иметь во врагах явно ходящего по тонкой грани между бешенством и безумием Птачека. Он, может, и не совсем ещё сошел с ума, но уж точно зашёл по этой дороге дальше, чем следовало бы. И если в ближайшее время его родня не озаботится выкупом… Ну, всегда можно прирезать опасного соседа во сне, но этот вариант шевалье оставит на самый крайний случай.