Лун из озера Алого лотоса

             Жизнь Цзян Чэна снова безжалостно переломили пополам, как гнилую ветку, и снова в этом был виновен один человек. Он словно приписан был к роду Цзян штатным палачом, раз за разом отнимая все, что было дорого Ваньиню: собак, внимание отца, любовь сестры, спокойствие и мир, дом, жизни родных и близких. Теперь вот покусился на самое сокровенное! И что же, что когда-то Цзян Чэн по собственной дурости это сокровенное потерял? Он был юным идиотом! Следовало оставить Вэй Усяня его судьбе, наверняка в ней ничего бы не изменилось. И тогда, еще не зная истины о возвращении золотого ядра, Ваньинь думал, что так и было должно: если его адепт знал способ вернуть потерю, он был обязан сделать все, чтобы исполнить его. В конце концов, разве он погрешил против истины, говоря, что лишь благодаря клану Цзян уличный бродяжка сумел вознестись на недосягаемую для простых смертных высоту?!              Он кривил душой, думая так, потому что где-то на самом темном ее дне таилась сомом-убийцей мысль, что этот, Вэй по крови, скорее всего смог бы выжить и стать бродячим заклинателем и сам, без чужой помощи. Потому что... потому что он был Вэй.       Ваньинь узнал эту тайну после того, как гуев босяк на год раньше него сформировал золотое ядро. А не подслушал бы очередную ссору родителей — и не узнал бы вовсе никогда.       В незапамятные времена, когда основатель клана лишь пришел на берег великого Ляньхуа, присматриваясь к местам, где хотел бы осесть, люди, живущие от милостей озера, поклонялись не богам и не предкам, а древнему водному духу, обитающему в нем и принимающему вид дракона или высокого статного мужчины в зеленых и алых шелках. Свитки, которые тогда Цзян Чэн перешерстил в их библиотеке, умалчивали, каким образом бродячий заклинатель-контрабандист-наемник умудрился подчинить себе этого духа. Лишь сообщали, что со второго поколения клана Цзян за правым его плечом обязательно стоял кто-то из рода Вэй. Негласная и, кажется, тщательно замалчиваемая традиция была прервана отцом, отпустившим своего Вэя из Пристани Лотоса следом за любовью. Такова была официальная версия. И лишь трое на самом деле знали, что Вэй Чанцзэ сбежал, подло и вероломно, после категорического отказа отпустить его. Украл то, что крепко-накрепко привязывало его к Пристани Лотоса, и сбежал. И когда отец отыскал его сына, этого сокровища при нем не оказалось, как не нашлось оно и в окрестностях Илина.       Отцу нечем было снова привязать потомка озерного луна к их дому, кроме долга и тщательно взращиваемого чувства братской любви. Ломаный цянь цена была этим узам, как убедился Ваньинь. Лучше надо было искать драконий жемчуг!       Сейчас, когда Ваньиню снова было больно по вине этой твари, он хотел отомстить. Но так, чтобы навсегда, чтобы до самого донышка, до последней капли изжить из своей души всю боль и обиду, причиненную проклятым Вэем. Только не придумал еще, как, а потому продолжал жить, словно мельничный осел, что ступает по протоптанной колее, не замечая, что больше не привязан к жернову. Хотя в его случае было, скорее, наоборот: вместо одного, привычного, прибавилось еще два, заставляющих задыхаться от тяжести.       Ваньиню казалось, чужое золотое ядро из невесомого яркого тепла обратилось в раскаленную болванку, жгущую ему внутренности. Лекарь Пристани Лотоса, к которому он обратился за советом, со скрежетом зубовным переламывая собственное нежелание признаваться в слабости, пригрозил ему искажением ци и — в который уже раз, старая обезьяна! — посоветовал жениться, мол, парное совершенствование поможет обрести гармонию.       В этом-то вопросе и таился тот второй тяжелый камень, который он волок теперь на своем горбу. Жениться Ваньинь не хотел. Категорически. Не мог себе представить рядом ни единой женщины, не испытывал потребности в плотских утехах, даже своей рукой обходиться перестал уже года три как — не было нужды. И частью разума он понимал, что это ненормально: он был еще молод, не обделен красотой и силой, должен был если и не на три вдоха, то все равно довольно быстро возбуждаться. А на деле... девка из ивового дома, в который он заглянул однажды, без клановых одежд и регалий главы, старалась с половину сяоши, чтобы расшевелить его спящего дракона, а потом еще вдвое по стольку же, чтобы заставить его пролить семя. Он уловил ее жалостливый взгляд, и от скандала его удержала лишь необходимость сохранить анонимность. Еще шлюхи ему не сочувствовали!       Если он женится, эта мерзкая тайна долго тайной не останется. Уж кто-кто, а он это понимал. Потому жениться не желал категорически. Но сейчас, когда так резко и катастрофически изменилась картина преемственности среди Великих орденов, на первом же после событий храма Гуаньинь Совете старичье насело на него, смея указывать, что он должен наконец обеспечить наследника своему клану и не может надеяться, что Цзинь Жулань станет им однажды. Что бы они понимали! Он и не надеялся.       Он прекрасно знал своего племянника и не хотел бы доверить ему свое кровью и потом выстраданное детище — свой орден. Пусть А-Лин и был ему единственным родичем, но цзиньского в нем было едва ли не больше, чем у его дурного папаши. Воспитывайся мальчишка в Пристани Лотоса — дело было бы другое, уж он бы обтесал этот золоченый пион под нормальный лотос. Но мелкого поганца испортили на корню там, в Ланьлине, в Юньмэне он бы не прижился никогда.       Наследнику Цзинь предстояло оставаться наследником еще как минимум шесть лет, и Ваньинь прекрасно понимал, на что надеются эти ублюдки, совет старейшин: на то, что малолетний неуправляемый, упрямый и дерзкий мальчишка благополучно убьется в ближайшее время, и на павлиний трон воссядет чья-то более достойная с их точки зрения задница. В Ланьлине уже вовсю кипела грызня гу, благопристойно прикрытая заботой об интересах клана. А его едва ли не открыто осадили, попросив не вмешиваться во внутренние дела чужого клана и заняться своими.       Он чувствовал себя таким разбитым и уставшим, что мысленно согласился: присматривать за Цзинь Лином он будет, но лишь постольку-поскольку. Чтоб не убился по собственной дурости. И только за границами Ланьлина.       Как бы там ни было, проблема была и рассасываться самостоятельно не собиралась. Ваньинь засел за размышления в любимой матушкиной беседке, которую восстанавливал в свое время с превеликой кропотливостью, вплоть до резного орнамента на колоннах и цвета дерева. Велел принести вина и закусок, сам разложил перед собой кучу предложений о сватовстве, которые уже много лет копил в особой шкатулке на дальней полке в кабинете. Самые старые сжег тут же: они давно потеряли актуальность, девы, указанные в них, вышли замуж в иные кланы. Письма от главы Яо тоже сжег: под страхом смерти не взял бы жену из этого гнезда болотных гулей! Ну и... не так уж много осталось предложений. Слишком долго он строил себе репутацию пусть не женоненавистника, но человека, слишком переборчивого и придирчивого, по которому сразу понятно, что в семье он будет вечно недовольным тираном. Понимал, конечно, что особо жадных и амбициозных это не отпугнет, девы всегда были расходным материалом, зачастую используясь лишь как средство установления связи меж кланами, об их чувствах пеклись в последнюю очередь. Но все же не все и не всегда.       Выстроенная на более чем искренних эмоциях, маска отпугивала тех, кто своими дочерями дорожил хоть немного. Остальные в своей настойчивости показывали истинное лицо и тем позволяли повесить на себя бирку с характеристикой.       Ваньинь влил в себя еще вина и подпер тяжелую голову рукой. Может быть, сдаться? Взять одну из этих, запереть на женской половине — пусть считают его тираном. А для пары ночей, чтобы зачать наследника, хватит особых трав, наверняка, его лекарь их знает. Взять только с этой старой обезьяны клятву построже...       Нет, он еще не настолько отчаялся. Должен быть другой выход. Хотелось топать ногами и кричать, пока не явится какая-нибудь небесная фея и не подарит ему волшебное средство решения всех проблем. Вот только он давным-давно не верил в сказки.       В тот день он напился так, как не напивался уже много лет, с подросткового возраста, когда только пробовал все радости этой жизни в компании этого... Вэя. Мысль о проклятом Вэй Усяне потянула его, как пса за поводок, заставила уйти из Пристани и до утра бродить по лесным тропам, тонущего в воспоминаниях, пока на рассвете он не набрел на какую-то лачугу, прячущуюся в тумане и зарослях нинся гоуци. На ее пороге, широком и вытертом до самой земли, сидела старуха, перебирая узловатыми пальцами какую-то бурую шерсть. Он не помнил, чтобы в его владениях были такие лачуги, и старухи этой не помнил. Но она проскрипела приветствие главе Цзян, не сделав и попытки подняться и поклониться.              — Что столь выдающийся муж ищет на дальних протоках Лунсюэ? Неужто алый шелковый лотос, чтоб соткать себе наследника без жены?              Ваньинь почти протрезвел от ее реплики. Или опьянел еще больше, споткнувшись о корни и неловко плюхнувшись на колени перед ней:              — Алый шелковый лотос? Что ты знаешь о нем, рассказывай!              Она неприятно рассмеялась и мелко закивала:              — Конечно, глава, я тебе все расскажу.              ***              Ваньинь очнулся в Пристани Лотоса, в своей спальне, с неистово гудящей головой, которой потребовалась не только медитация, но и пилюля, чтобы утихнуть. Он не помнил, как добрался до дома, раздевался, мылся, ложился в постель. Но очень четко помнил все, что сказала таинственная старуха. Кто она была? Демоница? Но он не чувствовал юань-ци от нее, а уж эту пакость он умел определять чуть ли не за десяток чжанов от цели, сказались годы охоты на темных заклинателей. Фея? Да просто смешно: чтоб небесная красавица обратилась старухой, только чтобы ответить на его молитву, которая и молитвой-то не была? Да и чистой ци от нее тоже не пахло. Пахло — он помнил — мокрой травой, подгнившим опадом, псиной от шерсти в ее руках, неприятным кислым и прелым — от самой старухи. Неужели просто человек? И откуда тогда узнала о его проблеме? Или... слухи, значит, уже пошли?       Весь следующий день он потратил на то, чтобы обойти все окрестные леса и прошерстить все заводи и протоки, но не нашел не то что лачуги со старухой. Он и собственных следов не обнаружил, будто никуда и не выходил! Пришлось признать: и прогулка, и старуха ему просто приснились. А вот увиденное во сне прочно застряло в памяти и уходить из нее не желало.       И ведь он слышал уже когда-то об алом лотосе! Пришлось изрядно поломать голову и даже несколько дней медитировать, со скрипом зубовным оставив дела на заместителя, чтобы выкопать в памяти то самое упоминание. И его ничуть не удивило то, от кого он в свои одиннадцать услышал о таинственном цветке. Разозлило его другое: проклятый Вэй не потрудился тогда показать им с цзе этот цветок, отвести на место, где обрел ядро. Но теперь Ваньинь знал, что ему следует делать.       Он приказал — и трое вернейших адептов отправились искать канувшего меж озерами и реками, как игла в воду, Вэй Усяня.              ***              Жизнь простого саньжэнь, не обремененного ни семьей, ни землей, все равно простой и легкой не была, но для Вэй Ина, точнее, Чэнь-саньжэнь, она оказалась не просто глотком — целой рекой свободы. Или, скорее, озером целебного зелья, в которое его снизошедшие боги бросили в самую середину с приказом выпить.       Первым таким глотком — донельзя горьким! — стало то, с какой легкостью он отыскал могилы родителей. Их последняя охота была не в окрестностях Илина, просто она была срочной, и потому ребенка они с собой не потащили, как и весь накопленный скарб, умещавшийся в нескольких мешочках цянькунь. Оставили деньги, имущество и осла под присмотром «доброй вдовы», у которой снимали комнату в Илине, встали на мечи. До Сянлина, где требовалась помощь заклинателей, было чуть больше трех сяоши полета, насколько он смог оценить, идя пешком. В Сянлине же их и похоронили — с должными почестями, на местном кладбище... но в безымянной могиле, потому что никто не вспомнил их имен, если и слышал. А уж о том, что у этой пары был сын, жители Сянлина и вовсе не знали.       Вэй Ин вообще узнал об их могиле случайно, потому что пришел в деревню в день, когда ее жители поминали двух героев, спасших их от страшной напасти три с гаком десятка лет назад. Даже безымянным, им жгли благовония и бумажные деньги, украшали могилу цветами. Два дня он прорыдал на этой могиле, собственноручно выбивая на камне их имена. А потом принял хранившиеся в доме старосты мечи: отцовский, переломленный у самой рукояти, жестоко изъеденный чем-то, что смогло убить даже душу клинка, и материнский, почти не пострадавший, потому что был откован из небесного железа и закален самой Бессмертной на ее горе.       Меч звался Лунтэн и в его руку лег, словно влитой. И отозвался неожиданно мощной волной узнавания и радости, словно все эти годы помнил душу ребенка, который, может быть, всего пару раз под присмотром матери коснулся его рукояти! Для тощего, с тонкими руками книжника, тела Мо Сюаньюя, он был в самый раз, в отличие от куда более тяжелого Суйбяня.       О Суйбяне, оставшемся у главы Цзян, Вэй Ин иногда вспоминал, но все больше с иронией, чем с обидой: его меч был слишком верным, но глупым. Впрочем, когда бы он успел поумнеть и научиться отличать притяжение души хозяина от зова его золотого ядра? Они были вместе всего лет так пять, если он правильно помнил. Клинки им вручили в тринадцать, когда и Цзян Чэн обрел свое золотое ядро, и у них обоих ядра устоялись, так что можно было начинать тренировки с одушевленным оружием вместо простых тренировочных болванок. А расстаться им пришлось уже в проклятом вэньском лагере перевоспитания. И после Вэй Ин смог прикоснуться к своему мечу уже лишь по возвращении с Луаньцзан. А марать светлый клинок темной ци он не хотел, даже не пытался обнажать его и не знал, смог бы он это сделать тогда или нет. Три года войны, два — с Вэнями на горе, тринадцать — в темноте цзиньского тайника, и все это время — без притока ци, без связи с хозяином. Бедный Суйбянь. Оставалось надеяться, что однажды он попадет в руки достойного человека, сменит имя и действительно станет достойным духовным оружием.       А Лунтэн потребовал от него тренировок, не одобряя то, что нынешний хозяин так слаб и полагается лишь на талисманы и флейту. И, к слову, никак не отреагировал на то, что Вэй Ин иногда все еще прибегал к управлению юань-ци, только после таких случаев становился холоднее в руке и требовательнее в тренировках.              После обретения могил и мечей родителей Вэй Ин даже не пошел в Илин: теперь ему там просто нечего было делать. Сопровождать своих Вэней? Зачем? Вэнь Нин был вполне способен присмотреть за младшим родичем, да и этим двоим явно хотелось остаться наедине, а Вэй Ин достаточно хорошо умел чувствовать такое, чтобы не навязываться. Или как раз наоборот, как поступал в свое время с Лань Чжанем. Сейчас было не время и не место для подобного.       Он отправился сперва на север, но потом передумал и свернул к западу, решив пройти по краю земель Цзян. Все-таки стоило проверить, насколько верны сплетни о том, что орден Юньмэн Цзян отказывает в помощи, пока кто-нибудь не погибнет. К его сожалению, слухи не лгали: адепты Юньмэн Цзян действительно не торопились разбираться в «не важных делах», будь то нападение одержимого хищника на скот, расплодившиеся в реке гули, дяосюэгуй или кем-то созданный и оставшийся без хозяина маогуй. Но и саньжэнь в эти земли старались не заходить, не желая рисковать быть обвиненными в темных практиках, если главе Цзян привидится что-то не то в начертании их талисманов или стиле боя. Так что работы для необычайно смелого или глупого бродяги нашлось довольно, чтобы не бедствовать, даже если в одной деревне ему не могли заплатить больше, чем связку медяков, а в другой и вовсе благодарили ночлегом и пищей, да заштопанным и выстиранным каньцзянем. В седельной суме не переводились яблоки для упрямого осла, в другой — баоцзы, когда подчерствевшие, а когда и свежие, в цянькуне лежали про запас мешочки с рисом, просом и специями, а еще — с сушеным мясом и грибами. К осенним дождям он справил себе даже новые сапоги, а к сяосюэ купил подбитый шелковой ватой япао и теплую попону для Яблочка.              Он особо не ухищрялся с маскировкой, просто больше не носил ни черного, ни красного, предпочтя немаркие серые и бурые цвета, привычные саньжэнь. Еще больше отросшие волосы сворачивал в пучок и прятал под футоу, ну, и зан себе справил, рассудив, что, хоть у него не осталось старших родичей мужского пола, он вполне может воткнуть себе шпильку и покрыть голову и сам, раз уж решил стать приличным человеком, хоть и саньжэнь. Наверное, он бы и бородку с усами отрастил, если бы на лице Мо Сюаньюя они хоть как-то росли, а не торчало по три волоска с каждой стороны. А с тем, как укреплялись его меридианы и потихоньку сплетались в комочек тепла струйки ци в нижнем даньтяне, надежды на какую-либо поросль на лице становились и вовсе призрачными.       Дасюэ он встретил в крохотной деревушке где-то рядом с бывшими землями Вэнь, там же и остался переждать самое холодное время зимы, от скуки взявшись сперва пополнять запас талисманов и за тренировки с Лунтэном, а после, заметив интерес младшего сына в семье, согласившейся взять его и осла на постой, к письму, потихоньку начал учить мальчишку по вечерам. Благо, ни в прутьях, ни в снегу, на котором чертились знаки уставного письма, недостатка не было.       Время пролетело, словно жеребенок через узкую трещину в земле. Скромное, в меру возможности этих людей, празднование Чуньцзе всколыхнуло в памяти Вэй Ина яркие праздники Пристани Лотоса, а потом — тот один, что отметили люди на могильнике, когда все, что у них было праздничного — красные нити на запястьях и сваренная из одной курицы жидкая похлебка на полсотни человек. Они тогда еще не обжились, только-только поставили лачуги и вспомнили, что можно спать и не бояться, что надсмотрщики ворвутся ночью в барак, чтобы выбрать жертву, с которой решили «поразвлечься».       Воспоминания были непрошенными, болезненными, и спокойствию духа не способствовали. Если уж он действительно хотел начать жизнь с чистого листа, стоило поменьше оглядываться назад и сожалеть. Взяв в руки меч, Вэй Ин вышел со двора и дальше, за частокол, за первые деревья на опушке. Думал, остановится там, но тянуло дальше и дальше, по глубокому, но уже ноздреватому снегу, на голос весенней воды.       В ручей он влетел неожиданно, двумя ногами, замер, как застигнутый охотником фазан. Вместо леденящего холода все тело пронизывали вспышки жара, растекающиеся по каждому, самому мелкому меридиану и духовному сосуду, хотелось запрокинуть голову и... и что-то сделать. Взвыть или зарычать, или всем телом упасть в ледяную воду и вместе с ней пронестись по руслу куда-то, где этот ручей вольется в реку, а та — в другую, пока тысячи струй, сплетшиеся воедино, не вырвутся на морской простор.       Вэй Ин упал на колени, опустил лицо в воду, даже не пытаясь сейчас понять, что значат все эти образы, теснящиеся в его сердце.       В этот вечер он не замерз насмерть лишь потому, что после купания в ледяном ручье Лунтэн буквально выгнал его на берег и заставил отрабатывать самый зверский из известных Вэй Ину канонов, требующий стремительных движений, прыжков и выпадов, так что, когда он выдохся и взмолился о пощаде, его одежда была уже сухой, а тело источало жар. Меч в руке буквально пел, а в сознании довольно мурлыкал и даже скупо похвалил, чего за полгода владения им Вэй Ин удостаивался от силы пару раз. Дух меча напоминал ему сурового и безжалостного наставника Ло Чунье, обучавшего его мальчишкой. У мастера Ло была только одна нога, место второй от середины бедра занимала искусно выточенная конструкция из дерева и стали, приводившая Вэй Ина в восторг и желание разобрать ее и понять, как она работает. Мастера Ло не брали на опасные ночные охоты, но мальчишек на их первых монстров он натаскивал все же лично, и искусственная нога ему ничуть не мешала.       У Лунтэна тоже было увечье — он потерял свою хозяйку и часть сути, сожранную демоном, но постепенно восстанавливался и привязывался к душе нового хозяина все крепче. А еще он хотел, чтобы Вэй Ин перековал осколки Ханьлю, меча Вэй Чанцзэ, в обручья, которые будут защищать и укреплять слишком тонкие и слабые запястья этого тела. Вэй Ин уже прикидывал, какие талисманы отчеканить на них, но пока не брался: самому ему такая работа была не под силу, нужно было найти мастера и скопить денег на оплату его работы. И тут уж было неясно, что случится скорее: Вэй Ин укрепит руки упражнениями или скопит деньги. Сам он, посмеиваясь и бренча медяками в кошеле, считал, что первое — вероятнее.       Из гостеприимной деревушки, где провел зиму, Вэй Ин ушел, едва более-менее просохли дороги, оставив своему юному ученику список выученных иероглифов, а его родителям — запас талисманов, способных работать и без вмешательства заклинателя. Он еще в первой жизни хотел сделать что-то такое, но не успел, а вот теперь, когда у него было все время мира в его распоряжении... Идей у него было столько, что только успевай записывать, если хоть клочок бумаги есть. Бумага — не талисманная, простая — была не всегда: дорогое удовольствие, как и тушь, и хорошие кисти. Он еще с прошлой жизни, с могильника, научился ценить каждую крупицу того, что имел, и опыт этот дался ему дорого. Слишком дорого. Ценить все, что имел в данный момент, стало важно, как никогда. Но и отказываться от того, что мог бы иметь — и платить за это слишком дорого, он тоже научился.              Вэй Ин следовал прихотливым извивам дорог и слухов, как кисть следует путем чернил, а рука каллиграфа — путем кисти. Поселения сменялись непролазными чащобами, леса — возделанными и дикими полями, он вспоминал уроки Вэнь Цин и собирал травы, орехи и коренья, которым был черед, подбирал необработанную яшму и обломки нефрита на горных кручах, заходил по пути в аптекарские и ювелирные лавки, сбывая свою добычу, тратил полученные деньги лишь на самое необходимое — и бумагу. И писал ночами, устраиваясь у костра или за столом в цзюгуани, впрочем, у костра под открытым небом — чаще.       Его тело менялось, обретая гибкость и силу, достойные заклинателя, даже его лицо изменилось, загорев и огрубев от ветра и холодной воды. На руках наросли, причиняя боль, как в юности, а потом затвердели мозоли мечника, впрочем, и кончики пальцев остались твердыми — он не переставал играть на Чэньцин, хотя делал это лишь там, где никто бы не услышал ее голос и не увидел ее саму.       Совершенствование давалось ему тяжело, куда тяжелее, чем в первый раз. И вскоре он заметил закономерность: стоило устроиться для медитации у воды, все получалось легче, но если рядом воды не было, он продирался через свое беспокойное сознание, как сквозь тенета человекоголовых пауков. Так что к следующей осени он принял решение вернуться в Юньмэн. Не заходить в сам город, не приближаться к Пристани Лотоса: пройти по границе Озерного края, может быть, отыскать ту заводь с алым лотосом, у которой в первой жизни он обрел ядро. И уйти снова.