Лун из озера Алого лотоса

      Медитировать в Пристани Лотоса Вэй Ину всегда было трудно. Словно малейший звук, движение соучеников, самый тихий шорох их дыхания отвлекали его на уроке, не давая сосредоточиться. Совсем иначе было, если он сбегал в лес, на любую заводь или протоку. Там ничто, никакие звуки, голоса и шумы его не отвлекали. Потому уже через год он, выведя для себя эту закономерность, повадился уходить по ночам подальше от резиденции приютившего его ордена, устраиваться на берегу и погружаться в созерцательный транс, наблюдая за бликами на воде, листьями и бутонами лотосов, раскрывающимися или отцветающими лотосами, наливающимися спелостью и постепенно усыхающими коробочками...       Эта заводь — далекая, потаенная в сердце леса, к которой вела лишь одна заросшая камышом и ивняком протока, нравилась ему больше прочих: приходя сюда, он словно окунался в зыбкое тепло и непоколебимое спокойствие, и становилось необычайно легко черпать ци из мира, свивая ее в горячую нить, а ту — в пульсирующий в нижнем даньтяне клубочек.       Золотое ядро он зажег именно здесь, на закате погрузившись в медитацию на особенно огромный бутон, а на рассвете, вынырнув из созерцания теплой звезды в даньтяне, увидел, как медленно, но в то же время стремительно и неотвратимо раскрываются навстречу солнцу плотные темные чашелистики, выпуская на волю алые лепестки.       Лотос был уникален, ни разу прежде и потом Вэй Ин не видел подобных ему. Лотосы белые, розоватые, густо-розовые, с желтинкой, даже голубые — дурманные и ядовитые — видел не раз. Но алый — никогда. В тот день он обмолвился шицзе и шиди о необычном цветке, но не успел привести их и показать его: новость о том, что одиннадцатилетний мальчишка, всего полтора года как начавший свое обучение, сформировал золотое ядро, переполошила орден. Кто-то хвалил его, но гораздо, гораздо больше Вэй Ин видел, слышал и чувствовал зависть и недоумение, а потом на него обрушилась волна по имени Юй Цзыюань, и Вэй Ин позабыл обо всех на свете лотосах.       А потом... Потом было всякое, жизнь била горячим ключом, то согревая, то обжигая. Было обучение в Гусу, изгнание из этой обители лицемерной праведности, возвращение в Пристань Лотоса, забота о шиди, попытки расшевелить загрустившую шицзе, ожидание возвращения Цзян Чэна... Цишань, лагерь перевоспитания, гибель ордена, передача ядра, Луаньцзан, война... Победа...       Потом была его смерть. Ироничнее всего было то, что его тело разорвали там, где он вырастил на мертвой горе лотосы — и его кровь пролилась в грязь, напоив их корни.       Луаньцзанские лотосы хранили его раненый и беспамятный дух тринадцать лет.              ***              Вэй Ин не сразу понял, где и почему очнулся, собственная смерть запомнилась ему слишком ярко и больно. Но он всегда мыслил быстро и принимал свое положение тоже быстро, что окружающие мнили легкомысленностью и ветреностью нрава. Знали бы они!       События, впрочем, катились каменными валунами с высокой горы, вынуждая реагировать еще быстрее, и ему совсем не хватало времени на то, чтобы сесть и обдумать все, что успело произойти за эти тринадцать лет и считанные недели с его воскрешения в чужом теле. Хоть бы неделя, да что там — пара дней, чтобы спрятаться от мира в зарослях даже чужого леса и помедитировать у чужой воды! Но у него не было даже этого.       Как ни странно, но ему помогло возвращение на Луаньцзан. Да, там тоже не было ни единой спокойной мяо, и сил этого хлипкого тела он потратил немеряно, но его душа... Она словно бы собралась во что-то более цельное. Уже потом, много позже, он понял: темнейший ритуал вырвал из объятий его лотосов не всю душу, и вернувшись, он восполнил недостающее, последние осколки встали на место, а то, что он вольно или невольно побывал в Пристани Лотоса, помогло им срастись. Да, его больно ударили слова бывшего шиди, но Цзян Чэн всегда был таким, Вэй Ин понял, что если тот и менялся в эти тринадцать лет, то лишь в худшую сторону, ожесточившись и озлобившись еще больше, так и не научившись смотреть глубже первого слоя листьев.              ***              В юньпинской гостинице Вэй Ин, сперва подбивавший Лань Чжаня выпить вина, надеясь наконец прояснить все недомолвки, внезапно передумал. Отняв чарку едва не от самых губ изумленного и смущенного заклинателя, он потребовал:              — Лань Чжань, поговори со мной. Сейчас, открыто, почему-то у меня чувство, что это единственная ночь, когда у нас с тобой есть на это время.              Внимательно заглянув в его глаза, Лань Чжань согласился. Что ж, Вэй Ин многое прояснил для себя за эти сяоши. И о малыше Юане узнал, хотя уже и без того догадывался, что Вэнь Нина не просто так тянет к ланенку, и о шрамах на спине и груди Лань Чжаня, и о том, что этот его друг... Ох, совсем не другом ему хотел быть Лань Чжань. Но увы, Вэй Ин, как бы ни старался, так и не смог отыскать в себе сил на принятие подобного чувства.       Да и никогда не мог. В его первой жизни эта сторона отношений, хоть и интересовала его — какого подростка не заинтересовало бы подобное? — все же дело не пошло дальше единственного, к тому же отнятого у него хитростью и силой поцелуя. Во второй он не чувствовал в себе ни душевных, ни плотских порывов: тело и дух еще не срослись окончательно, да и сам Вэй Ин не способствовал этому, раз за разом вычерпывая силы и возможности подаренного вместилища до донышка и не восполняя их как следует.       Честно признавшись, что дружить с Лань Чжанем он хотел всегда, а вот на большее — увы, не согласен, он некоторое время смотрел на совершенно сникшего заклинателя, после чего принял решение оставить его зализать раны в тишине и одиночестве, не бередя их своим присутствием еще больше. Еще раз, тихонько попросив прощения, он ушел сперва вниз, в общий зал, где так и не выпил заказанное вино. Муторно было на душе, гадко. Сам себе он тогда казался ущербным и не заслуживающим не то что любви, а и дружбы такого прекрасного человека, как Лань Чжань.       Сидеть в помещении стало невыносимо, и он, прихватив кувшин с собой, отправился погулять и продышаться.       В юньпинский храм ноги привели его сами. Или же то была судьба?       Собравшихся в храме идиотов хотелось просто и без затей отлупить розгами: Цзинь Лина за отсутствие разума, юношескую браваду и... И как же он теперь понимал госпожу Юй, хватавшуюся за Цзыдянь после каждой их с Цзян Чэном выходки! Цзинь Гуанъяо — просто убить уже, какая скользкая погань, было противно смотреть и понимать, что вот в этом человеке заключался корень всего дурного, что случилось с ним после войны. А поведение Лань Сичэня... Оно сперва вогнало Вэй Ина в неописуемое смущение, а затем в ярость, и сдерживаться он посчитал ненужным.              — Молодой господин Вэй, неужели, проведя вместе с Ванцзи столько времени, вы ничего не поняли о его чувствах? — имел наглость или глупость вопросить этот человек, ничуть не думая о том, кому и перед кем он это говорит.       — А вы, Лань Сичэнь? Вы хоть что-то о чувствах вашего брата понимаете, или для вас они не более чем предмет сплетен? — прошипел Вэй Ин. Горло перехватывало от обиды за друга, личные переживания которого столь нагло и бесцеремонно выставляли напоказ, словно... да у него даже сравнения не находилось! — Вы, Лань Сичэнь, считаете себя вправе трясти внутренними одеждами брата после всего того, что вы сделали?! А, скорее, после всего, что вы не сделали! И — нет, я не стану сейчас говорить с вами об этом. Не при той твари, благодаря которой мы все оказались здесь. И уж тем более не при ребенке.       — Эй, кто здесь ребе... — возмущенно подал голос Цзинь Лин, но Вэй Ин бросил на него лишь один взгляд и холодно приказал:       — Замолчите, юноша. Вы достаточно сделали сегодня, чтобы помолчать и подумать.              Удивительное дело, но мальчишка заткнулся, хотя и буравил его при этом обиженным взглядом.              — Итак, господа заклинатели. Мы в некотором затруднении, — возвращая беседу в прямое русло, начал Вэй Ин. — Уверен, что юный господин Цзинь никому не доложился, куда отправился на ночь глядя. Так же уверен, что Лань Чжань сейчас должен спать, согласно правил своего ордена. А еще уверен, что у глубоконеуважаемого Цзинь Гуанъяо был прекрасно проработанный план, как избежать возмездия всех им одураченных и обиженных. И единственное, чего я не понимаю, это какого демона вы, господин Цзинь, тянете за яйца и не претворяете его в жизнь. Ночь не бесконечна, вам бы стоило убираться из-под носа главы Цзян как можно скорее. Или то, что вы спрятали в этом храме, имеет столь большую ценность, что без него никак не уйти?              Внезапно его посетило озарение: Мэн Яо в самом деле не мог покинуть земли цзянху, не забрав то, чем был одержим все эти годы!              — Храм... Храм на месте сгоревшего ивового дома. Ах, и статуя, чей лик так похож на ваш... Вы похоронили прах матушки здесь, верно?              Лицо скользкого гада перекосилось в ненавидящей и одновременно презрительной усмешке:              — Как жаль, что я не пришиб мелкого гаденыша Мо гораздо раньше. Вам, господин Вэй, нужно было оставаться там, где вы были все эти тринадцать лет, вы слишком умны для собственного же блага. Да, да, я воздвиг этот храм в честь Мэн Ши, и вы не представляете, как меня радовало то, что все те, кто презрительно плевал на глупую шлюху, в то же время с радостью делали приношения и молились статуе Гуаньинь с ее лицом!              Вэй Ин на это лишь покачал головой. Право, какая же глупость. Если Мэн Яо хотел очистить и вознести душу матери таким способом, то... он ошибся в методах. Вряд ли хоть единый человек в этом городе, кроме него самого, связал высеченное в мраморе лицо с лицом какой-то давно забытой шлюхи.       — Господин Цзинь, от всей души надеюсь, что матушка ваша уже давно отправилась в более счастливое перерождение.              Продолжить Вэй Ин не успел, потому что именно в этот момент Лань Чжаню приспичило явиться, и на горле затянулась струна, так что лишь удивительное послушание Ханьгуан-цзюня спасло Вэй Ина от бесславной гибели. Он терялся в водовороте чувств: благодарность за то, что даже после их откровенного разговора Лань Чжань все равно решил его защищать; злость на то, что он не покрошил скользкого гада, не обращая внимания на опасность для Вэй Ина, а позволил и себя взять в плен; смущение от того, что эти два любителя потрепать языками, казалось, снова подумали что-то не то, судя по их «понимающим» взглядам. А еще ядовитая злоба на главу Лань, который почти бросился к брату и принялся выспрашивать снова то личное, чему сейчас было не время и не место! Бедный Лань Чжань смотрел затравленно и даже не мычал, так что Вэй Ину аж свербело вступиться... Но он не стал тушить пожар хворостом, лишь уцепил Цзинь Лина за рукав и отвел подальше, усадив на одну из дяньтоу, когда грянула гроза и их заставили войти в храм.              — А-Лин. Ты действительно никому не сказался, куда идешь?              Юноша сперва с вызовом вскинулся, но под его взглядом пристыженно опустил глаза.              — Мы с цзюцзю... повздорили, и я ушел.              Вэй Ин вздохнул: похоже, помощи им было не дождаться. После того, что случилось в храме Пристани Лотоса и совершенно лишних откровений Вэнь Нина ждать, что злой, как весенний шершень, Цзян Ваньинь бросится ему на выручку, не приходилось.              Внезапное появление подельника Цзинь Гуанъяо с прикидывающимся обморочным главой Не было... внезапным. Еще более внезапными стали нападки Су Миншаня на Лань Ванцзи, и Вэй Ин, чувствуя себя просто обязанным вмешаться, перевел его внимание на себя. И кто знает, чем бы все это могло закончиться, если бы не явление словно громом с небес принесенного главы Цзян.              А после все понеслось кувырком, и Вэй Ину снова было больно где-то в душе от того, сколь злыми словами его жалил бывший шиди.              — Вэй Усянь! Ты поистине образец бескорыстия и величия. Совершил все на свете хорошие поступки да еще и никому об этом не рассказал! Вынес все унижения ради благого дела, как это трогательно! Должен ли я теперь упасть на колени и благодарить тебя?       — Я не просил тебя о благодарности, — огрызнулся Вэй Ин.       — Ха! Конечно, совершив благо и не попросив о благодарности, ты вознесся к самым вершинам! Не зря матушка говорила, что такова твоя природа, и рано или поздно ты приведешь беду в наш дом!              Вэй Ин опешил и не нашелся с ответом в первые мгновения, но потом все же тихо спросил:              — Что... что ты имеешь в виду? Что еще за природа?              Однако Цзян Ваньинь лишь скривился, будто сказал лишнего, и перевел тему на привычную колею о вине Вэй Ина в смерти своих родителей и Цзян Яньли.              — Хватит! — не выдержал Вэй Ин. — Ты сам прекрасно знаешь, кто убил шицзе. И кто виновен в смерти ее мужа — теперь тоже. И все еще считаешь, что я не имел права защищаться, когда меня травили, как крысу? Довольно. Я не снимаю с себя вины в самонадеянности, но навешивать на свою шею чужие грехи не буду. Считаешь так — твоя воля, и на этом, пожалуй, закончим. Пусть мое золотое ядро будет платой ордену Юньмэн Цзян. Благодаря нему ты выжил и восстановил былое величие, так, должно быть, этой платы хватило? С иными долгами я рассчитаюсь как-нибудь иначе, если мне их предъявят те, кому я задолжал.              И, может быть, его жестокие слова послужили бы топливом для еще больше разгоревшегося пожара, но в этот миг храм содрогнулся от взрыва, раздались дикие вопли, и откуда-то из внутренних помещений донесся мерзкий едкий запах. А вскоре в главный зал вышли, едва передвигая ноги, Цзинь Гуанъяо и Су Миншань. И события понеслись лавиной, завершившись смертью виновных и полным опустошением сил телесных и душевных всех причастных, кто остался жив.              На рассвете, когда в Юньпин ввалилась целая толпа заклинателей, Вэй Ин с мрачным юмором подумал, что случилось это будто нарочно, и все они, эти якобы праведники, просто пережидали в безопасности, пока кто-то сделает за них всю грязную работу. Не так ли было в войну? Отчего же сейчас должно было случиться иначе? И... раз так, то и последствий стоило ждать тех же самых. А значит, Вэй Усяню следовало хотя бы попытаться избежать их и исчезнуть от взглядов. И не совершить при этом прежней ошибки, выбрав своим местом уединения самую одиозную гору цзянху!       Вэй Ин честно собирался тихонько исчезнуть с чужих глаз, не привлекая ничьего внимания, и ему почти это удалось. За всей кутерьмой, что произошла в храме Гуаньинь, он совсем забыл о Лань Юане, но тот напомнил о себе сам: он вместе с остальной заклинательской молодью прибыл в Юньпин, а потом эти молодые воронята накинулись на него и Лань Чжаня скопом. Была в этом и положительная сторона: их галдеж спрятал тихие сборы, как шум прибоя прячет шаги по песку. Оставив Лань Цзинъи и Оуян Цзычжэня прикрывать их уход, они улизнули вчетвером: Вэй Ин, Вэнь Нин, Лань Чжань и Лань Сычжуй. И лишь за городскими воротами остановились на развилке дорог.              — Что ж... У кого какие планы, молодые господа? — поинтересовался Вэй Ин.              И не зря, как оказалось: у бывшего живого Вэня и живого бывшего Вэня планы оказались ого-го! Отправиться на Луаньцзан, в разоренное поселение, а после — в Цишань, чтобы там, на месте сожженной деревни, где раньше жили люди Вэнь Цин, устроить одну большую могилу, в которой упокоится прах, что удастся собрать. Внутри поднимались горечь и стыд: он сам за столько лет не удосужился сделать хотя бы кенотаф для родителей.              — К Илину я дойду с вами, а после, наверное, наши пути разойдутся, — сказал он.       — Вэй Ин? — удивленно позвал его Лань Чжань.       — Вэй Ин, Вэй Усянь, Мо Сюаньюй — эти имена должны исчезнуть из мира, Лань Чжань. Я больше не стану называться ими открыто.       — Тогда... как мне тебя называть теперь?              Помолчав, Вэй Ин собрался с духом и как мог спокойно сказал:              — Тебе — никак, Лань Чжань. Мы расстанемся здесь.              Он был готов к всплеснувшей в янтарном взгляде боли, мимолетно порадовался, когда она сменилась пониманием и безмолвным принятием. И, подумав, все же проговорил, стараясь дать понять, что это — не уступка, не шанс, лишь желание не рвать дружеские узы одним махом:              — Но если, бродя по дорогам цзянху, ты услышишь о человеке, который называется Чэнь-саньжэнь, то, возможно, этим человеком буду я.       — Чэнь, Вэй-цяньбэй? — любопытно повернулся к нему Сычжуй.       — Чэнь как в ее имени, — Вэй Ин легко прокрутил свою верную подругу в пальцах. — Каюсь, не могу вот так взять и сразу лишиться последних корней, даже призрачных.              Через несколько мяо тишины между ними Лань Чжань подал голос:              — Если что-то понадобится, пришли весть в Гусу, Вэй Ин.       — Я запомню, Лань Чжань. Иди, а то тебя хватятся. Не стоит навлекать на себя еще больший гнев учителя Ланя.              Они разошлись, и Вэй Ин не стал оборачиваться. Начинать по-настоящему жить следовало с чистого листа, не заглядывая на уже исписанные страницы.