Анатомия вражды или что у нас ниже пояса

Ночь. Слизерин. Мужская спальня. Спокойной ночи, малыши — или, как бы сказала я теперь, «не спокойная ночь Гермионы Грейнджер». Я сижу на его кровати, впиваясь пальцами в коленные чашечки, потому что воздух здесь пропитан сплошным, чертовски очаровательным и откровенно сексуальным напряжением. Парни разошлись по местам, эти обитатели змеиного логова, совершают вечерний ритуал. Тут сколько человек? Десять? Пятнадцать? От того количества мужского пресса — голова идет кругом. Тео Нотт, стоя у своей тумбочки, стягивает футболку через голову и на миг обнажается гибкая, бледная спина, играют мышцы под кожей, и я, как заворожённая, ловлю себя на том, что слежу за этим движением, за тем, как ткань скользит вверх, обнажая рёбра, позвоночник… Чёрт возьми, я еле сдерживаюсь, чтобы просто не пялиться, не превратиться в ту самую слюнявую первокурсницу, которую всегда презирала. Это же просто анатомия, рационально думаю я, пытаясь найти успокоение в логике: биомеханика, группы мышц, ничего особенного. Но рациональность разбивается вдребезг о простой, грубый факт: это красиво. И я это вижу. И это тело — его тело — на это реагирует. Рядом Забини, хохоча над чьей-то шуткой, расстёгивает ремень, и щелчок пряжки звучит в тишине комнаты как выстрел. Он скидывает брюки, оставаясь в тёмных боксёрах, обтягивающих мускулистые бёдра, и я мгновенно отвожу глаза в пол, чувствуя, как по моей — его — шее разливается жар. Но периферией зрения всё равно замечаю: уверенную, ленивую походку, игру сухожилий на икрах. Это не просто наблюдение — это сканирование, впитывание деталей, на которые раньше никогда бы не обратила внимания, а теперь они кричат на языке, который это новое тело понимает слишком хорошо. А ещё запах. Боже, запах. Теперь, в этом теле, я чувствую его острее, глубже, как будто раньше нюхала всё через толстое стекло. Это не просто парфюм или мыло. Это тёплый, мускусный, животный запах кожи, пота, мужской энергии — он витает вокруг каждого из них, смешиваясь в один дурманящий коктейль, от которого кружится голова и слегка подташнивает от интенсивности. Я втягиваю воздух носом, и где-то в глубине, в самых подкорковых, примитивных отделах этого чужого мозга, что-то откликается на него низким, одобрительным гулом, едва уловимым желанием вдохнуть полной грудью. Нет. Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Этот примитивный шум — не я. Это вторжение. Я сжимаю колени сильнее, до боли, пытаясь физическим усилием задавить ту странную, чуждую пульсацию, что начала назревать там, в самом центре этого нового, неудобного устройства. Это предательство плоти. Моей плоти? Его плоти? Боже, я уже запуталась. Это его гормоны, его кровь, бурлящая от вида полуобнажённых сверстников, от этой атмосферы грубой, неприкрытой мужской близости. Но ощущаю-то это я. И от этого хочется кричать. Моё тело — его тело — ведёт себя как предатель. Я чувствую прилив крови, не туда, куда привыкла, а ниже, к этому… к этому новому, чужеродному органу, который сейчас, нахальный и неуправляемый, начинает наливаться тяжестью, подавая первые, недвусмысленные сигналы. Если бы кто-то заметил, что у Малфоя стоит, и при этом он невольно, краем глаза, следит за сокурсниками, как их мышцы спины и пресса играют под кожей… Боги, они бы подумали, что Малфой — педик. Или, что ещё хуже, что у него какой-то извращённый интерес к собственным друзьям. А это просто я. Я, которая не может справиться с гормональным штормом в чужом, мужском теле, переполненном тестостероном. Я закрываю глаза, пытаясь дышать глубже, представляя себе сложные рунические схемы, формулы зелий, что угодно, только не это. Но не получается. Проклятье. — Драко, ты чего как на иголках? — раздаётся голос Блейза с соседней кровати. Я открываю глаза и вижу, что он уже в боксёрах, стоит, растягиваясь, и его широкий и сильный торс, кажется, занимает полкомнаты. — Отрастил себе совесть наконец и стесняешься? Я должна ответить. Ответить как он. Колко, высокомерно, не задумываясь. — Стесняюсь твоего убогого вкуса в нижнем белье, Забини. — Выдыхаю я его голосом, надеясь, что это прозвучало достаточно презрительно. Он хмыкает, но не обижается. Кажется, прокатило. Но пока я говорила, мой взгляд на миллисекунду задержался на линии бедер, на том, как ткань обтягивает… О, Господи, Грейнджер. Вырви нахрен эти малфоевские глаза! Это пытка. Самая изощрённая и дьявольская пытка, которую можно было придумать именно для меня. Поместить сознание строгой, всё контролирующей, выстроившей вокруг себя высокие стены правил и запретов Гермионы Грейнджер — в тело молодого, здорового, гормонально взведённого мужчины. И бросить это тело в самую гущу мужского общежития, где стены тонкие, а границы личного пространства стираются шутками, хлопками по плечу и этой всепроникающей, неприкрытой физиологичностью. И заставить не просто наблюдать, а чувствовать — кожей, нервными окончаниями, этой новой, ужасающей чувствительностью там внизу — каждую деталь. — Ну как, прошло? — спрашивает Забини, ложась на спину на своей кровати напротив, и какого-то чёрта широко, непринуждённо и демонстративно расставляет свои бёдра. Грейнджер, держи взгляд на его лице, только на лице, боже, не смей опускать глаза ниже подбородка... — Да, достал то, что нужно? — присоединяется Нотт и небрежно разваливается рядом с Забини на его же кровати, также ложась на спину, упираясь локтями в матрас. О. БОЖЕ. МОЙ. Они смотрят на меня. Два хищника в полумраке, освещённые лишь тусклым зелёным светом. Их позы говорят о фамильярности, о границах, стёртых годами совместных пакостей и пошлых секретов. А я... я должна отвечать. — Всё прошло гладко, — выдавливаю я его голосом, стараясь, чтобы он звучал ровно и скучающе. — Пинс получила своё представление. А я — своё. — Делаю паузу, заставляя себя держать их взгляд. — Вы не привлекли лишнего внимания? — Пфф, — отмахивается Забини, скользя по мне оценивающем взглядом. — Мы профессионалы, Драко. Ты что, забыл с кем имеешь дело? — Он делает многозначительную паузу. — Кстати, а что это ты сегодня такой... напряжённый? Словно не в своей тарелке. Или, — его губы расползаются в ухмылке, — не в своей шкуре? Ледяная струя страха пробегает по спине. Он шутит. Он не может знать. Но его инстинкты, как у шакала, чуют слабину. — Может, просто устал от твоего идиотского лицедейства, — отрезаю я, вставая и поворачиваясь к нему спиной, делая вид, что начинаю раздеваться. Мои — его — руки слегка дрожат. — Или тебе мало зрелища? Хочешь, чтобы я развеял твою скуку лично? Из-за спины доносится смешок Нотта. — Ого, агрессивно. Тронули за живое, Заб. Может, и правда что-то случилось? Может, та самая гриффиндорская малышка наконец-то дала по яйцам? Я замираю, сжимая в руке не до конца снятую мантию. Кровь стучит в висках. Каждое их слово — игла. Каждый взгляд — прикосновение. А это тело... это чужое, предательское тело реагирует на эту атмосферу, на эту опасность, на эту грубую мужскую близость так, что хочется врезать самой себе. Оно возбуждено. Оно настороже. И оно хочет... хочет того, чего я не могу даже полностью осознать. — Вы оба начинаете меня серьёзно бесить, — говорю я, не оборачиваясь, вкладывая в голос всю ледяную презрительность, на которую способен Малфой. — Может, вам лучше заняться друг другом, если энергии так много? Наступает тягостная тишина. Потом слышится шорох, и голос Забини звучит уже без прежней игривости, с лёгкой, но явной угрозой: — Ладно, ладно, не кипятись. Я не отвечаю. Просто снимаю мантию, стараясь делать это медленно, небрежно, растянуть время. Затем — рубашку. Кожа оголяется, и я чувствую на себе их взгляды, будто меня беспринципно лапают. Сдержать мурашки — трудно. Но я, черт возьми, стараюсь изо всех сил. — Ну что ж, — я слышу, как поднимается Нотт. — Пора в кроватку. — Судя по шорохам, они укладываются по местам и зашторивают балдахины. Фух. Вдох. Выдох. Потом, не опуская взгляда — я не могу, просто не могу посмотреть вниз — скидываю туфли. Затем руки, дрожа чуть больше, чем надо, расстёгивают ремень, пуговицу на брюках, молнию. Я стягиваю их быстро, одним движением, чувствуя, как холодный воздух касается голых ног. На мне теперь только боксеры. Чужая одежда на чужом теле. Я почти падаю на кровать и с силой, почти срывая, задергиваю тяжёлую занавеску, отрезая себя от предательского обнажения. Глухой шелест ткани кажется невероятно громким. Но от запаха — этого густого, тёплого запаха мужской спальни — мне не спрятаться. От звуков: оттягивания одеял, скрипа пружин, негромкого смеха, перешёптываний — тоже. От давящего, живого присутствия мужских тел в темноте, от их дыхания, их тепла, излучаемого в нескольких футах от меня — нет спасения. И тело не обманешь. Оно помнит каждый украдкой увиденный изгиб. И оно, это чужое, неуправляемое тело, отзывается. Настойчиво, нагло, требуя внимания к той самой, дико напряжённой, пульсирующей части меня, которую я ненавижу и боюсь трогать. И вот тогда, в полной изоляции, паника накрывает с новой, сокрушительной силой. Я лежу на спине, чувствуя, как бьётся это чужое сердце, как тяжело и глубоко дышат лёгкие. Руки — его большие, сильные руки — лежат на груди. Я медленно, преодолевая отвращение, опускаю одну ладонь вниз, к животу, ниже… и касаюсь. Там всё ещё твёрдо, натянуто, живёт своей собственной, постыдной жизнью. Будто в большого, тёплого червяка засунули гладкий камень. От этого прикосновения всё внутри сжимается. Отдергиваю. Сжимаю кулаки на мускулистой груди. Нет. Я не стану этого делать. Я не он. Я… — Сладких снов, Малфой, — доносится ядовитый шёпот Нотта. — Постарайся не стонать во сне опять. А то в прошлый раз думал, у тебя под кроватью девчонка засела. Вся кровь отливает от лица. Боже. Я просто умру. Прямо сейчас. Я лежу смирно, как солдат на посту, боясь пошевелиться, потому что каждое движение, каждый скрип матраса кажется мне неприличным, слишком громким, слишком много говорящим. Я знаю, что эта ночь будет долгой. Спокойной ночи, Гермиона. В аду.