Анатомия вражды или что у нас ниже пояса

Хогвартс. Жалкое подобие школы. Да. Я думал так раньше. Пока не случилось «нечто», что перевернуло все мои, казалось бы, незыблемые представления о мире, магии и том, какого черта творится у меня в штанах при виде определённой кудрявой гривы. Седьмой курс, и я во всей своей красе — нет, не красе, это слишком вульгарно, это слово для вывесок дешёвых борделей в Косом переулке. Я воплощение того, как, блядь, должен выглядеть последний отпрыск самой чистой крови. Алмаз, отполированный поколениями высокомерия и отборным говном, которое жизнь методично подкладывает под ноги таким, как я. Быть старостой Слизерина — не просто премиально. Это божественно. Это единственная пылинка здравого смысла в этом цирке уродов, где гриффиндорское быдло марширует по коридорам, словно у них из задниц растут не ноги, а золотые унитазы. Это право и долг смотреть свысока на это кишащее инфантильным отребьем болото, выискивая в толпе не потенциал «великих волшебников» — ха, да вы шутите, — а проблески адеквата, которые можно либо сломать, либо приручить. И здесь, я — островок аристократической скуки в море плебейского энтузиазма, изящная гравюра на обложке дешёвого романа. Моя мантия лежит на плечах с небрежностью, достойной упоминания в светской хронике, а значок старосты отблескивает тусклым серебром, словно напоминая, что даже среди этого бардака есть иерархия, которую не сломать даже идиотским улыбкам Поттера. Принятие первокурсников — мой любимый спектакль. Сначала я — их строгий, но заботливый папочка. Смотрю на эти бледные, перепуганные личики, на которых написано «мама, я в сказке». Одариваю своих неоперившихся птенцов мудрыми советами вроде «не отсвечивай» и «засунь свою жажду знаний туда, куда даже солнце не заглядывает». А потом, недели через две, я аккуратно, почти нежно, снимаю розовые очки и разбиваю их об суровый булыжник реальности. Забудь про «храбрость», «ум», «верность» и прочую пацифистскую хуйню, которой Дамблдор пичкает этих идиотов. Главный, единственный вопрос в этой древней каменной коробке, пропитанной потом, страхом и спермой, звучит так: на каком факультете самая сочная шмаль и где проще всего трахать красивых девчонок, не угробив при этом свою репутацию и не получив в жопу заклятием от ревнивого бойфренда? Пуффендуйки — мило, безвкусно и предсказуемо, как овсянка на завтрак. Когтевранки — Ну, с ними хотя бы можно обсудить теорию, пока снимаешь с них нижнее белье, но слишком много мозгов — это тоже вид фригидности. Гриффиндорки… Ах, да, «храбрые сердечки». На практике это означает: самые отчаянные пьянки, самый громкий смех, самые истеричные ссоры и — да — самые горячие, самоуверенные тёлки, которые считают, что «секс — это тоже подвиг». С ними весело. Примитивно, но весело. Со старшеками, со своими — всё становится проще и одновременно паскуднее. Никаких иллюзий. Просто бесконечный, откровенный, циничный обмен всем: алко, трахом, сплетнями, связями, шантажом. Мы — пауки в банке из полированного камня и зелёного шёлка. И я — тот самый паук, что плетёт центральную паутину. Я король этих затхлых вечеринок в наших подземных тусовках, где темно, жарко и пахнет дорогим огненным виски, дешёвыми духами и грехом. Мы с Тео и Блейзом превратили свою часть подземелий Слизерина в нечто среднее между салоном утончённых гедонистов и свинарником для отборного, магически усиленного порока. Тео Нотт, с его лицом поэта и душой продажного ангела, был нашим философом и алхимиком. Он изготавливал зелья, от которых шампанское «Бабочка» казалось детским лимонадом: «Полуночный смех», заставляющий видеть во всём похабный подтекст (после него даже Портрет Полной Дамы казался стервой с пониженной социальной ответственностью), «Шёлковый туман», обостряющий ощущения до боли, и мой личный фаворит — «Зелье Искренности», после которого даже Гойл начинал говорить о своих глубоких, истинных желаниях, которые, как правило, сводились к поеданию пирогов и возможности прикоснуться к чьей-нибудь груди, желательно не через десять слоёв одежды. Блейз Забини был нашим... исполнителем. Двигателем. Тем, кто всегда знал, у кого из девушек Когтеврана сегодня свободна комната, потому что соседка ушла с кем-то сосаться на Астрономическую башню, и кто из пуффендуйских болванов принесёт ящик огненного виски из Хогсмида, если пригрозить рассказать МакГонагалл про его тайные эксперименты на живых крысах. Мы кутили так, что даже мерзкие русалки в озере, бывало, плескали хвостами в такт нашему дикому смеху, доносившемуся с берега. Мы превращали пустые классы в бальные залы для пьяных танцев под музыку, которую выколачивали из оживших парт, а библиотеку (о, особенно библиотеку!) — в поле для игры в похабные прятки среди стеллажей с запретной литературой. Мадам Пинс, та старая гарпия, чуяла наше присутствие ноздрями, раздувающимися, как у ищейки, но мы были призраками, тенями в шелках и с серебряными улыбками, ускользающими в потаённые ходы, известные только нам. Делали ночные вылазки за пределы, чтобы достать маггловскую порнуху (для «исследований», ага). А после, когда рассвет начинал царапаться грязными пальцами по узким окнам подземелья, и весь этот блеск превращался в унылое дерьмо — пустые бутылки, потерянное нижнее бельё, спящих в нелепых позах однокурсников с дурацкими улыбками на лицах — наступал мой черёд. И я же — вечный уборщик. Прикрываю задницы, разгребаю дерьмо, стираю память слишком болтливым, подкупаю домовых эльфов, чтобы вынесли пустые бутылки из-под сглазовой настойки. Потому что корона, блять, не только блестит. Она и весит чертову тонну! И если бы старая МакГонагалл с её лицом, как смятая пергаментная карта, узнала, во что вы, её драгоценные ученики, превращаете свои одеяла после ночной дрочки в общаге под тихие стоны и вздохи... ….вам, мои дорогие, была бы не просто пизда. А эпическая, многоактная, с участием родителей и, не дай Мерлин, самого Дамблдора, катастрофа. А мне что? Мне нравилось это чувство. Быть осью, вокруг которой крутится весь этот грязный, весёлый, пахнущий грехом и дорогим одеколоном мир. Квиддич. Ах, да, моя законная отдушина и способ потешить ЧСВ. Капитан команды Слизерина. Это звучит гордо, а на деле означает, что я должен выжимать из этих тупоголовых (люблю их, конечно) уродов максимальный результат, крича так, что глотка рвётся. Но когда я в воздухе… это другое дело. Метла — продолжение тела, а снитч — просто повод для красивых пируэтов. И я вижу их, этих девчонок на трибунах. Они не смотрят на игру. Они смотрят на меня. На мой лётный комбинезон, обтягивающий каждую мышцу, на волосы, развевающиеся на ветру, на эту едва уловимую, чертовски привлекательную улыбку уверенности, которую я включаю специально для них. Они текут, как сучки в течке, и их возбуждение — почти осязаемо. После матча в раздевалку приносят записки, пропитанные духами. Глупо. Предсказуемо. Легко. Но. Всегда есть это «но», которое встаёт поперёк мозга и ниже пояса. Грейнджер. Гермиона, блядь, Грейнджер. Стоит ли вообще говорить вслух и признаваться даже самому себе в этой тишине, что иногда — чаще, чем хотелось бы — я, Драко Люциус Малфой, наследник древнейшего рода, трачу своё драгоценное время и магическую энергию на то, чтобы представлять, как эти её длинные, наглые ноги, которые так быстро семенят по коридорам, обвивают не стул в библиотеке, а… меня? Как эта упругая, дерзкая попка, которая так вызывающе шевелится в её юбке, когда она яростно что-то доказывает Поттеру и Уизли, принадлежала бы не гриффиндорским идиотам, а мне. Чтоб её. Я уже который год дрочу на её образ и кончаю в душе, как последний кретин, как долбанный придурок, которого я сам же презираю за слабость. И в этом вся соль, вся пиздецовость ситуации. Не ненавижу её. Ненависть — это слишком честно, слишком горячо, слишком по-гриффиндорски. Ненависть требует энергии, а я свой ресурс трачу на более важные вещи: на поддержание безупречного фасада, на тонкие интриги, на выбор виски. Нет. Это что-то другое. Раздражение? Да, но не то, что щекочет нервы. Скорее, навязчивый фантомный зуд где-то в районе мозгов. Она везде. В библиотеке, где пахнет старой бумагой и её самомнением. В классе, где её рука, будто пружина, выстреливает в потолок, а глаза горят таким неприличным, чистым огнём познания, что аж противно. Она портит весь пейзаж. Как идеально ровный ряд белых зубов, и один — кривой. Не больной, не гнилой, а просто другой. И ты не можешь перестать касаться его кончиком языка. Она не вписывается. Она взрывает все мои, такие удобные теории. По логике вещей, зубрила-всезнайка из грязнокровных должна была быть страшным, прыщавым синим чулком с голосом, как скрип ржавой двери. Но нет. Судьба, еби её в сраку, решила сыграть со мной в извращённую игру. Она возбуждает. Чёрт побери, да. Возбуждает не как эти пустышки из моего же факультета, которые смотрят на тебя, как на кошелёк на ножках, или как те гриффиндорские истерички, готовые распластаться за героический ореол члена Поттера. Она возбуждает, как сложная задача. Как запретное заклинание, которое может рвануть тебе в лицо, но кайф от его подчинения будет на всю оставшуюся жизнь. Её гнев, когда щёки заливает краской, а глаза становятся узкими, как лезвия. Её острый и безжалостный ум, который я, скрепя сердцем, вынужден уважать. Даже её эти дурацкие, непослушные волосы, которые, я уверен, пахнут не духами, а чернилами, пергаментом и чем-то… диким. У неё нет ни намёка на то, чтобы нравиться мне ( хотя, кого я наёбываю? ). И в этом её главная, ебучая притягательность. Она… яростная. Это не та дурацкая храбрость, когда лезут на рожон с криком «УРА!». Это холодная, точная, сконцентрированная ярость разума. Она горит. Не как дешёвая хлопушка, а как белое пламя гремучего газа — бездымное, смертоносное и чертовски красивое. И в самые порочные моменты бессонницы я представляю, как хватаю её за эти волосы, чувствуя их упругое сопротивление, чтобы заставить её смотреть на меня, только на меня, чтобы в её карих глазах поймать что-то другое — растерянность, гнев, а может, и… Но нет. Она смотрит на меня как на говно, случайно прилипшее к её идеально отполированному ботинку. И это, блядь, бесит до белого каления, сводит с ума, но и заводит с полоборота. Она единственное существо во всей этой школе, которое не боится моих насмешек, не ведется на мой статус, не тает от моего вида. Она парирует каждую колкость так точно, будто годами изучала искусство словесного фехтования именно для того, чтобы унижать меня. И её голос… Когда она злится, он не срывается на визг. Он становится низким, опасным, густым, как мёд с ядом. Я ловил себя на том, что специально загоняю её в угол после уроков, просто чтобы услышать, как этот голос произносит мою фамилию — «Малфой» — с таким ледяным презрением, от которого по спине бегут мурашки и кровь стучит в висках. И от этой живой, чистой ненависти у меня сводит живот и встаёт так, что мама не горюй. Я пытался заигрывать. Конечно, не как какой-нибудь простак Уизли, пуская слюни. Изящно. С намёком. Пример первый, после урока зельеварения: Она задерживается, что-то выясняет у Снейпа. Я пристраиваюсь рядом, бряцаю флакончиком в руках. «Грейнджер, если ты так хочешь всё контролировать, я могу предложить куда более интересный объект для твоего... внимательного изучения». Говорю низко, с улыбкой, которая сводила с ума пол-Хогвартса. Она поворачивается, смотрит на меня так, будто я только что предложил ей растворить волосы в её котле. «Малфой, твоё самомнение — это, без сомнения, самый стабильный и концентрированный ингредиент, который я видела сегодня. Отойди, ты заслоняешь свет. Мне ещё нужно разобраться, почему твой антидот пахнет, как парфюм дешёвой шлюхи». И уходит. Блядь. Пример второй, в библиотеке: Замечаю её за стопкой книг по древним рунам. Подхожу, опираюсь о стол, нависаю. «Знаешь, некоторые символы лучше изучать... на практике. Я слышал, есть очень интересные трактовки, требующие парного взаимодействия». Она даже глаза не поднимает. «Удивительно. Я думала, твой интерес к рунам ограничивается тем, чтобы выцарапать своё имя на парте. Освободи мое пространство, ты нарушаешь тишину и распространяешь вокруг себя интеллектуальный вакуум». И делает пометку в пергаменте. Я стою, чувствуя себя идиотом. Её губы. Боже, эти сжатые, сосредоточенные губы. Хочется их разжать чем угодно. Хоть зубами. Она… вызов. Живой, дышащий, пахнущий чернилами и чем-то неуловимо сладким вызов, который я не знал, как принять. Хотел раздавить. Хотел обладать. Хотел заставить её смотреть с тем же пылом, но направленным в иное русло. Сука. Всё испортило одно, единственное, долбанное, вышедшее из самых черных глубин моего воспитания слово. «Грязнокровка». Оно вылетело на втором курсе, глупо, по-детски злобно, и повисло между нами вечным, невидимым лезвием. Иногда, в самые пиздецовые моменты слабости, я думаю: вернись. Вернись в тот коридор, вырви себе ещё не сформировавшийся, гадкий язык, ударь того мелкого сопляка-Малфоя по лицу. И тогда, возможно… возможно, всё пошло бы иначе. Может, сейчас мы бы ютились не враждебно, а иначе — в моей кровати под балдахином с зеленым шелком, и я бы целовал эти её раздражающие, идеально складывающиеся для умных аргументов губки до тех пор, пока они не размякли бы для совсем других звуков. А потом входил бы в неё, глубоко, насколько это вообще возможно, пытаясь достичь той самой сути, сопровождая каждый толчок не войной оскорблений, а нашими общими, сорванными, хриплыми стонами. Хах. Какой же я все-таки конченый, ебучий придурок. Мечтать о грязнокровке, как мальчишка. Пиздец, Драко. Просто пиздец. И самый большой пиздец был ещё впереди. И всё это — этот грёбаный внутренний цирк с конями — должен был оставаться за каменной маской высокомерия. Потому что я Драко Малфой. И показуха — наше всё. А потом случилось оно. То самое «нечто». И мой аккуратно выстроенный мир из понтов, сплетен и подавленных желаний взорвался с такой силой, что осколки вонзились мне прямо в… в её, блядь, сознание. Но об этом — позже. Сначала надо было пережить этот ебучий день и случайно столкнуться с ней в самой вонючей дыре Хогвартса, где всё и началось. Но, как я уже сказал… об этом позже. Сейчас мне нужно идти и спасать очередного первокурсника-слизеринца, который, судя по воплям, умудрился превратить свой хуй в подобие взбесившегося слизняка во время мастурбации на образ мадам Трюк. Повторюсь. Корона, блядь, не только блестит, но и невыносимо давит на виски.