Анатомия вражды или что у нас ниже пояса

Утро, как всегда, началось с благородного квеста по поиску трусов, бесследно сгинувших в недрах шелковистого одеяла после очередной ночной дрочки — ритуала, посвященного, блядь, ЕЙ. Нашел их в конце концов, холодными и невинно прилипшими к ножке кровати, будто они не были соучастниками моего позора. Потом — завтрак в Большом зале. Овсянка, которую наши повара-эльфы умудряются делать консистенции то ли строительного раствора, то ли уже переваренного дерьма. Я вальяжно растянулся за длинным столом Слизерина, отодвигая эту серую массу, пока Тео, чей юмор развивался в обратную сторону от интеллекта, не крякнул мне на ухо: «Драко, смотри, твоя каша шевелится. Может, у неё встал на тебя?». Блейз, верный оруженосец идиотизма, фыркнул: «Или это то, что осталось от твоих вчерашних шансов с девушками из Пуффендуя». Я просто показал им фак под столом — элегантно, без лишнего пафоса, а после сквозь зубы процедил: «Похоже, наши повара сегодня особенно вдохновлялись, делая этот «деликатес». Тео только хихикал, пересказывая какой-то тупой слушок про то, как отличница из Когтеврана спутала зелье любви со слабительным. «Классика, – зевнул я, – интеллектуалы, блять. У них мозг в одном месте, и явно не в голове». Но сам смотрел сквозь толпу, выискивая в потоке гриффиндорских мантий знакомую гриву непокорных каштановых волос. Не нашел. Черт. Я парил по коридорам, а мантия струилась за мной, как согласная и преданная тень, и каждый локон моих, чёрт побери, идеальных волос был уложен не просто заклинанием, а самим настроением презрения ко всему этому плебейскому вареву, что кипело вокруг: гриффиндорскому псевдогероизму, пуффендуйскому уютному убожеству, когтевранскому интеллектуальному онанизму. Я был островом. Неприступным. Холодным. Идеально отшлифованным булыжником в болоте всеобщего лицемерия. Пара тупых лекций. Прорицания – полная хуйня, где надо было пялиться в хрустальный шар и с умным видом говорить о «туманных видениях». Я заявил, что вижу «великое потрясение, связанное с потерей чего-то ценного и обретением чего-то крайне неудобного». Хах, сука, если бы я уже тогда знал, что это станет правдой… Впечатленная профессор Трелони захлопала ресницами. А я думал о том, как потерял остатки самоуважения, помешавшись на Грейнджер. Заклинания – еще веселее. Профессор Флитвик пищал что-то о невербальной магии. Я лениво винтил палочкой, заставляя свой пергамент складываться в похабные самолетики в форме членов. Мы все тут, семикурсники, давно прошли этот уровень. Мы уже мастера невербального общения другого рода: многозначительных взглядов, наводящих на размышления прикосновений под столом, шепота в темноте, который значит куда больше, чем любое «Вингардиум Левиоса». Эти уроки – пустая формальность, спектакль для тех, кто еще верит, что Хогвартс учит чему-то кроме как выживать в джунглях социальных лифтов и ночных интриг. И вот, после полудня, когда солнце билось в витражные окна, превращая каменные коридоры в подобие дешевой сказки, я её увидел. Она выходила из библиотеки, зажав под подмышкой стопку книг, по высоте сравнимую с маленькой башней. Сердце – предательский мудак – дернулось где-то в области желудка. Я притормозил у колонны, давая Нотту и Забини уползти вперед, и подстроил так, чтобы наши траектории неизбежно пересеклись. Секунда. Две. Поехали. – Грейнджер, – голос прозвучал чуть хриплее, чем я планировал. Она остановилась, не удостоив полным разворотом, лишь повернула голову. Взгляд – холодный, отполированный до блеска. – Опять спасаешь мир от невежества? Или нашла, наконец, рецепт зелья, которое добавит тебе хоть каплю человеческого, не занудного обаяния? Она медленно перевела взгляд с моих глаз на книги, потом снова на меня. В уголке ее губ дрогнула микроскопическая судорога – не улыбка, а скорее признак легкого раздражения, как от назойливой мухи. – Малфой. Твоя способность проецировать собственные недостатки на окружающих поистине достойна отдельного исследования. Я, в отличие от тебя, занята реальными знаниями. А не тем, чтобы пускать пыль в глаза дешевым лоском и пошлыми намёками. Развернулась и пошла дальше, ее каблучки четко отстукивали по камню. Я стоял, впиваясь взглядом в ее отступающую спину, в линию бедер, угадывающуюся под мантией. Острая и сладкая ярость подкатила к горлу. Черт. Черт возьми. Она говорила со мной, как с грязью. А я... а я хотел прижать ее к этой самой холодной стене, сорвать с нее этот маскарад всезнайки и заставить... заставить признать. Что-то. Все что угодно. – Знаешь, Грейнджер! – крикнул я ей вдогонку, уже не скрывая злости. – Однажды твое высокомерие сломается! И я буду там, чтобы насладиться этим зрелищем! Она даже не обернулась. Просто сделала жест рукой. Самый унизительный, мной обожаемый фак. «Сучка», – прошипел я себе под нос, разворачиваясь и пнув ногой пустой горшок с засохшим плющом. Именно в таком, взвинченном до предела состоянии, я шёл куда-то деть эту ядрёную смесь злости, возбуждения и бессилия. Найти что-то, что можно сломать. Или выпить. Или и то, и другое. Судьба, похоже, решила, что мне нужно нечто более... радикальное. И вот я здесь, спустя пол часа, нахожусь в этой пыльной гробнице конфискатов, потому что Поттер с его рыжим талисманом умудрились каким-то левым заклинанием испортить чернильницу, подаренную отцом — чёрный нефрит, инкрустированный серебром, вещь, а не безделушка. И, разумеется, наш дорогой Филч, этот живой памятник несварения желудка, сберёг её тут, среди этого хлама. Искал. И, естественно, нашёл не только её. Она. Стояла, вцепившись в какую-то облезлую книжонку, как пенсионерка в последнюю конфету. Её волосы — этот неукротимый пожарище — светились в луче закатного солнца, а во взгляде читалось то самое знакомое выражение: «я умнее тебя, даже когда молчу, Малфой». И ад, как же это бесило. Бесило до дрожи в кончиках пальцев, до желания прижать её к ебучим полкам, задрать юбку и наказать, как самую непослушную девчонку. И я, вместо того чтобы развернуться и уйти, как сделал бы с любым другим, позволил словам сорваться с губ — колким, ядовитым, приглашающим к очередной дуэли. — Ну конечно. Куда без нашей всезнайки? Игра началась. Словесная перепалка, отточенная годами, политая щедрой порцией мата в моей голове. Ссора, искры, летящие как от сталкивающихся клинков. Её глаза горят не обидой, а азартом — она обожает эти словесные баталии не меньше меня. — Малфой. Ты как грибок — появляешься в самых сырых и неожиданных места, — её голос ровный, почти академичный. — И столь же бесполезен. Я делаю шаг вперёд, вхожу в её личное пространство. И в ноздри влетает воздух, сопровождаемый её запахом. Втягиваюсь. Да поглубже. Кайф. Она как чистый афродизиак. Ускоряет кровообращение и слегка, почти нежно поглаживая по взведённым курком гормонам, заставляя их выделять феромоны глупого, первобытного самца. Я заслоняю ей выход, уперев ладонь в косяк над ее головой. Она не отходит, лишь поднимает подбородок. Вызов. — Признайся… Ты скучаешь по моему обществу, Грейнджер?! — голос низкий, на грани шепота, предназначенный только для её маленьких, сладких ушек, по которым так и хочется провести кончиком языка, вырвав у неё горячий выдох. Но она лишь, не моргнув глазом, выдаёт... — Мне скучно лишь тогда, когда я слушаю, как ты пытаешься звучать умнее, чем есть на самом деле. Это напоминает попытку гнома изображать великана — жалко и нелепо. Отойди. — А что, если не хочу? — Я наклоняюсь ближе, игнорируя бьющую в лицо волну ее запаха. Каждый её взгляд — вызов. Каждое моё слово — попытка этот вызов принять и заткнуть её. Мы двигаемся, как два магнита с одинаковыми полюсами — отталкиваясь и притягиваясь в одном нелепом танце. — Что, если мне нравится смотреть, как у тебя дергается эта нервная жилка на шее, когда ты злишься? Признай, тебе это тоже доставляет своеобразное... удовольствие. — Мое удовольствие, — выпаливает она, и сужает глаза до щелочек, — было бы видеть тебя на обратной стороне этой двери. Желательно — пригвожденного к ней тем самым самолюбованием, которое ты так щедро излучаешь. Я выдыхаю смешок. Не тот светский смешок для показухи. Это рык, рожденный где-то глубоко в груди. — Самолюбование, Грейнджер? Это не самолюбование. Это осознание собственной ценности. Того, что у меня есть, а у других — нет. Включая тебя. — У меня есть нечто, чего не будет у тебя никогда, — парирует она, тыча мне пальцем в грудь и, искривляя губы в холодной, торжествующей ухмылке. — Чистая совесть и уважение, которое не купишь за галлеоны твоего папочки. И это, сука, как плевок в лицо. Тонко, изящно, но именно плевок. Горячий и сладкий гнев ударяет в виски. Разум отключается. Остается только древний и грубый инстинкт. Я не помню, как хватаю ее за плечи. Помню только внезапную податливость ее тела под пальцами, легкий вскрик, заглушенный где-то в горле, и хрустальный звон старых стекол, когда я прижал ее к холодной поверхности проклятого зеркала. Книга грохнулись на пол между нашими ногами. Мы стоим так, грудь к груди, дыхание спутывается в один клубок пара на ледяном стекле над ее головой. Ее глаза, широко раскрытые, пылают не страхом. Нет. А чистейшим, не разбавленным гневом. И что-то еще... что-то дикое, что заставляет мое сердце загнать бешеный ритм. — Засранец! — выдает она дрожащим губами, опаляя мои губы горячим потоком воздуха. — Ты конченный, маменькин ублюдок! Слова вырываются сами, прежде чем мозг успевает их отфильтровать. Голос тихий, обманчиво спокойный, обжигающий. — А ты — истеричная, заносчивая сучка. Я не сдерживаюсь. Моя рука бьет ладонью по зеркалу рядом с её головой, отсекая путь к отступлению. Пространство между нами сжимается, становится ещё гуще. Её запах врывается в легкие — уже не просто фоном, а ураганом. Чистый афродизиак, сводящий с ума. Он ударяет в голову, смешивается с адреналином злости и близости, заставляя кровь пульсировать в висках и... ниже. Гораздо ниже. Гормоны бунтуют, тело требует действия, а не слов. И она это чувствует. А после и видит. Ее взгляд на миг метнулся вниз, и щеки заливает не только гневный, но и осознающий румянец. И моя вторая рука, будто сама собой, врезается ладонью в холодное стекло зеркала по другую сторону от её головы, замыкая её в пространстве между моими руками. В этот миг — этот порочный, прекрасный миг взаимной ненависти и невысказанного влечения — мы, как два идиота, почти синхронно, на пике этой ядовитой близости, выдыхаем друг другу в губы последние аккорды нашей вечной войны: — Ублюдок! — Сучка! От точки, где её тело стояло внутри рамы, и от точек, где мои ладони вжались в стекло, поползли не трещины, а волны искажения. Тёплый, липкий импульс идет вверх по моим рукам, к локтям, к плечам, ударяет прямо в солнечное сплетение. Воздух пахнет озоном, корицей и... чем-то металлическим, как кровь. Я хочу отдернуть руки. Хочу отпрянуть. Но уже поздно. Свет — неяркий, грязно-розовый, пульсирующий — хлыщет откуда-то из глубины зеркала, заливая и слепя нас. Я вижу, как её глаза, всего в паре сантиметрах от моих, расширяются от настоящего шока. Я чувствую, как всё тело пронзает током невидимая молния. Не боль, а сокрушительный, всепоглощающий толчок, выбивающий душу из привычного русла. Последнее, что я слышу, — не собственный крик, а нарастающий, пронизывающий всё тело гул, как будто сама реальность трещит по швам. Мир сжимается в точку, фокусируясь на её лице, а потом взрывается калейдоскопом невыносимых ощущений, выбивая пол из-под ног… …и нас отбрасывает взрывная волна… Удар. Воздух вырывает из легких. Мир перекосился, завертелся, и последнее, что я успеваю осознать, прежде чем сознание проваливается в черную, липкую яму, — это ее тело лежащее на полу, рядом со мной и расширенные от шока глаза, которые медленно закрываются. И запах. Теперь уже наш общий. Потом — хлопок, не звук, а ощущение, будто тебя вывернули наизнанку и тут же вернули обратно, но уже неправильно. И тьма.