Анатомия вражды или что у нас ниже пояса

Открыть глаза невыносимо тяжело, будто веки припаяны свинцом к глазным яблокам, а на виски давят невидимые тиски, выжимая из мозга последние капли вчерашнего огненного… — нет, вчера не пил, чёрт, ссора, Грейнджер. А потом... потом тяжесть. Я лежу с ощущением, будто на мне лежит гиря. Непривычная, мягкая, дышащая тяжесть на... на груди. Голову будто набили ватой, пропитанной эльфийским ликёром. Я медленно, со стоном, который прозвучал как-то чересчур высоко, пытаюсь подняться на локтях. И сквозь этот туман боли рвётся тупой и рыцарский инстинкт, который я всегда в себе давил, но сейчас он вырывается, как заключенный: — Грейнджер, ты в порядке? И мир останавливается. Замирает. Потому что это прозвучал её голос. Чистый, чёткий, с той самой лёгкой хрипотцой от напряжения, которую я слышал тысячу раз, когда она спорила с преподавателями. Но слова… слова были моими. Моей интонацией. Моим, блядь, внутренним сарказмом, облечённым в показную заботу. Я застываю. Лёжа на холодном каменном полу, в пыли, чувствуя, как по спине бежит струйка пота — но не так, как обычно. Не между лопатками. А… ниже. И как-то… иначе. Острее. Я поднимаю руку. Медленно, будто сквозь тяжелое пространство, чтобы провести по лицу, убрать, почему-то длинные волосы и останавливаю, видя перед собой не свою длинную, бледную кисть с фамильным перстнем на пальце. Я вижу узкое запястье, изящные пальцы с коротко остриженными ногтями и чернильное пятно у указательного. Чужую руку. ЧУЖУЮ. Горький и жгучий адреналиновый шок ударяет в виски, смывая остатки боли. Я резко поднимаю корпус, сажусь и вижу, как качается мир — не так, как качался обычно. Центр тяжести смещается куда-то вниз и вперёд, тело отзывается непривычной тяжестью в груди и странной лёгкостью… между ног. Дикий и неверящий взгляд мечется в сторону. И я вижу. На полу, в двух шагах, в изящно небрежной позе, лежу… я. Драко Малфой. В своём идеально сшитом мундире Слизерина, с платиновой прядью, упавшей на высокий лоб. Моё собственное лицо, бледное и без сознания. И это не астральная проекция, не галлюцинация от пойла. Это моё тело. И оно отдельно. Какого… Холодная и беззвучная паника сжимает горло. Моя рука летит вниз к юбке. ЮБКЕ??? И я в мантии — чужой, грубой гриффиндорской мантии, — нащупываю компактное зеркальце (конечно, у неё оно есть, педантичная дурочка). Подношу дрожащей рукой к лицу. И перестаю. Нахуй. Дышать. В тусклом стекле на меня смотрит отражение Грейнджер. Совершенно реальное. Бледное от шока. Глаза округлены чистым, животным ужасом. Я вижу каждую веснушку на вздёрнутом носу, каждую ресницу. Я медленно, как во сне, открываю рот. И губы в зеркале открываются, повторяя моё движение. И я шепчу, точнее, попытаюсь прошептать: — Что. За. Нахуй… И слышу. Слышу шепот её голоса. Её низкий, натянутый, как струнка, контролируемый голос, который сейчас сорвался на хриплый полу-визг, произнося мои слова. Это кошмар. Самый изощрённый, самый ёбнутый кошмар. В этот момент «я» — то тело на полу — пошевелилось. Застонало. Его — мои — руки потянулись к голове. Она — оно — блядь — ОН открыл мои глаза — серые, холодные, сейчас затуманенные болью и непониманием. Поворачивает голову и смотрит на меня. На тело, сидящее напротив с зеркальцем в руке. И этот взгляд, полный паники, замешательства и той самой пронзительной, аналитической ярости, которую я видел только у одной особы во всём этом проклятом замке. И тогда оно — он — заговорило. Моим голосом. Но с интонациями… Боже сатана, с её интонациями. С той самой чёткой дикцией, с легкой дрожью отчаяния, которую она всегда подавляла. — Что… что произошло? — произносит мой голос из моего рта. — Малфой, что ты наделал?! Внутри всё обрывается. Это она. Грейнджер. В моей шкуре. В буквальном смысле. Я, сидя в её теле, заставляю себя ответить. Мои мысли — нет, её мысли? — мечутся, как ебанутые пикси. Звук выходит из её губ хриплым, сдавленным, насквозь пропитанным моим матерным отчаянием: — Я?! Это ты, блядь, наверное, какой-то свой «блестящий» защитный гекс наложила! Смотри, что ты со мной сделала! И тогда, почти против воли, мой взгляд падает вниз. На её грудь. На ту самую упругую, сводящую с ума линию, которая теперь была… моей. Я медленно поднимаю ту самую узкую, чужую руку и тычу указательным пальцем в мягкую ткань блузки. В плоть под ней. Пиздец… — У меня… — шепчу я её голосом, слыша, как он срывается. — Блядь, у меня сиськи! Тишина. Гулкая, абсолютная. Потом моё тело — с Гермионой внутри — резко краснеет. Это сюрреализм: я краснею. Я, блядь, никогда не краснею! — Не трогай! — кричит она моим голосом, и в нём звучит чистейшая, нефильтрованная паника. — Не трогай моё тело! — Твоё? — я хохочу, и её голос звучит истерично и по-моему похабно. — Какое нахрен тв… И я затыкаюсь ровно в тот момент, когда до меня доходит следующее… Мозг, залитый кипятком, пытается осознать масштаб катастрофы. Я медленно, будто не веря в происходящее, но либо настолько боюсь, что это пиздец, что надо проверить самый очевидный, самый кошмарный факт, опускаю взгляд. На себя. Вернее, на то, что теперь было мной. На серую школьную юбку, скромно прикрывающую бёдра. Дыхание перехватывает. Руки, эти чужие, предательские руки, сами тянутся к подолу. Я задираю её юбку. Ткань шуршит, звук оглушительно громкий в гробовой тишине комнаты. Заглядываю под неё. И ахуеваю окончательно. Кружевное бельё персикового цвета. Дорогое, тонкое. Совсем не то, что я ожидал от Грейнджер-зануды. Оно яростно, невозможно очерчивает... пухлые, чёткие линии половых губ. То, что теперь было... моим? Нет. Её. Но в моём распоряжении. Взгляд прилип. Мозг, отказываясь понимать глобальную катастрофу, зациклился на деталях: нежный цвет на бледной коже, завиток кружева, тень между... И между ног — пустота. Чистая, плоская, чуждая пустота под шелком. Никакого привычного веса. Никакого ДРУГА! — О, нет… — на одном выдохе. — Нет-нет-нет-нет. НЕТ! Я поднимаю глаза на своё старое обличье. На Грейнджер, которая сидит в моей коже, в моих костях, и смотрит на меня с таким же леденящим ужасом. — Грейнджер, — говорю я её дрожащим голосом. — Где мой член?