Анатомия вражды или что у нас ниже пояса

Я влетаю в мужской туалет практически с закрытыми глазами, его длинные, неуправляемые ноги путаются в собственном шагу, сердце бьется с чужой, грубой силой — колотится так, будто хочет проломить грудную клетку изнутри. Пробегаю мимо ряда писсуаров, краем зрения ловя мелькающие силуэты, слыша прерывистые звуки и чувствуя на себе тяжёлые, любопытные, а местами и откровенно тупые взгляды. «Смотри-ка, Малфой, как ошпаренный», — доносится чей-то хриплый смешок. «Наверное, Грейнджер опять отчитала за невыполненное домашнего задания», — вторит другой голос, и этот абсурдный, дикий намёк заставляет меня сжаться изнутри ещё сильнее. Я влетаю в первую же свободную кабинку, с силой захлопываю дверь, щёлкая защёлкой, и опираюсь спиной о холодную деревянную перегородку, скользя вниз, пока не оказываюсь сидящей на крышке унитаза. Дышу. Вернее, пытаюсь дышать, но воздух врывается в лёгкие короткими, судорожными рывками, обжигая горло. Закрываю глаза — его веки, плотные, с густыми ресницами, — и пытаюсь вытереть из памяти этот момент. Тот момент. Я опускаю лицо в ладони — его большие, с узловатыми суставами ладони, которые сейчас пахнут пылью книг и его же собственным, чужим для меня потом. И чувствую. Чувствую, как это чужое, мужское тело, всё ещё отзывается на всплеск эмоций, на память о его прикосновениях. На низ живота давит тупая, навязчивая тяжесть, напоминание о том самом «доказательстве», которое он нащупал. Руки дрожат. Я смотрю на них — на эти большие, с чёткими суставами пальцы. Пальцы, которые только что касались книг, а в его воображении, наверное, делали нечто совсем иное. Я ненавижу их. Ненавижу это тело. Ненавижу то, как оно откликается на него, даже когда он не здесь, даже когда он — это я. Внизу всё ещё пульсирует смутное, навязчивое тепло, упрямое воспоминание о том возбуждении, которое он уловил и назвал вслух. Я пытаюсь подавить его, сжать бёдра, ссутулиться, но это только усиливает давление, напоминая о наличии этой… этой части, которая живёт своей собственной, пошлой жизнью. «Так значит, возбудилась?» Его слова эхом отдаются в черепе, смешиваясь со стуком сердца. Он знает. Он видел. Он может использовать это. Он будет использовать это. Потому что он — Малфой. А я… я теперь в его власти вдвойне: заперта в его теле и разоблачена в своих самых тёмных, самых отрицаемых реакциях. Я думала, что худшее — это физический обмен. Я ошиблась. Худшее — это обмен правдой. И теперь он владеет моей. Я медленно опускаю глаза на эти чёрные, отглаженные до идеальной остроты брюки, которые сейчас критично выпирают. Чёткий, недвусмысленный контур. Доказательство. Физическое, осязаемое, тупое доказательство того, что моё тело — его тело — отозвалось на его близость, на его намёки, на весь этот порочный, дурацкий флирт, замаскированный под вражду. Чёртов Малфой. Чёртов его член! Этот наглый, самоуверенный, живущий собственной жизнью кусок плоти, который теперь привязан ко мне. К моему сознанию. И он стоит. Напряжённый, будто готовый к бою, будто празднующий свою маленькую, грязную победу. Нет. Нет-нет-нет. Я сжимаю кулаки до хруста в суставах. Я не коснусь его. Ни пальцем. Я скорее… я скорее взорву это всё к чертям. Я готова терпеть. Готова в этих дурацких, узких штанах обоссаться, если потребуется, лишь бы не опускаться до этого. Лишь бы не признавать, что эта часть его имеет надо мной какую-либо власть. Это последний рубеж. Последний оплот того, кто я есть. Гермиона Грейнджер не будет мастурбировать в мужском туалете, даже если её сознание заточено в тело самого отъявленного слизеринского придурка. Я закрываю глаза, пытаясь дышать глубже, вытесняя образ его возбуждённого тела из головы. Но чем больше я пытаюсь не думать, тем ярче всплывает память: его взгляд, его голос, шепчущий «проверить наощупь». И предательское тепло, которое разливается где-то глубоко внизу живота, уже не в этом теле, а в том, что осталось от меня там, вдалеке, в его оболочке. Резонанс. Чёртов резонанс. Я стучу затылком о стену, раз за разом, пытаясь заглушить этот внутренний хаос. Нужно успокоиться. Взять себя в руки. Составить план. Но как составить план, когда единственный союзник в этой войне — это же и есть враг, а главное поле боя — твоё собственное, чужое, предавшее тебя тело? Я сижу, уставившись в потолок, и понимаю, что начинаю ненавидеть его с какой-то новой, первобытной силой. Потому что он заставил меня ненавидеть и часть себя. Ту часть, которая, оказывается, всегда на него откликалась. И теперь эта часть торчит передо мной, как обвинение. Тупое, наглое и невероятно, до слёз, одинокое.