Анатомия вражды или что у нас ниже пояса

Я бегу по коридору библиотеки, вернее, пытаюсь бежать, но эти чёртовы ноги вечно путаются в подоле юбки, каблуки цокают так громко, будто я нарочно стучу по камню сковородкой, а грудь норовит выскочить из проклятого лифчика. Блядь, как вообще можно в таком теле кого-то догнать? Это же какая-то медленная и унизительная пытка. И вот я врываюсь в Запретную секцию, спотыкаясь о порог, хватаясь за косяк, чтобы не грохнуться лицом в пыль, и вижу её. Вернее, вижу себя. Своё собственное, бледное, высокомерное лицо, сведённое сейчас в гримасу сосредоточенности, свои длинные пальцы лихорадочно перебирают корешки на верхней полке. Она стоит на цыпочках, моё тело тянется вверх, и я, наблюдая со стороны, с какой-то помесью ярости и извращённого любопытства отмечаю: «Чёрт, а я, оказывается, со спины выгляжу… неплохо…» — и тут же мысль накрывает волной бешенства. Да она же в нём, в моём теле, сука, хозяйничает! — Ну что, нашла что-нибудь, или просто решила полюбоваться моей коллекцией поз в исполнении самого себя? — выдыхаю я её голосом, срываясь на хрип. Она вздрагивает и оборачивается. Мои серые глаза, но с её выражением — яростным, умным, отчаянным — смотрят на меня. На саму себя. Это сюрреалистично до тошноты. — Малфой, — говорит она моим низким и напряжённым голосом. Это странно слышать свою фамилию из собственных губ, когда они принадлежат другому. — Ты мог бы и помочь, а не стоять там, задрав юбку и дыша как загнанный троль. Я чувствую, как по моим — её — щекам разливается краска. Задрав юбку… блядь, да я её просто поправил, она всё время задирается! — Юбка тут ни при чём, Грейнджер, — шиплю я, подходя ближе. От неё — от меня — пахнет потом, пылью и моим же одеколоном, и это прикольно. — Что нашла? Она протягивает мне книгу. Я принимаю её. «Телесные метаморфозы: обмен и последствия» — вытиснено на потертой коже. — Ничего конкретного, — говорит она, и в моём голосе слышится усталость, которую я в себе никогда не допускал. — Сплошные аллегории, предостережения о «непоправимом смешении душ» и рецепты зелий, ингредиенты которые, я уверена, вымерли ещё при Мерлине. — Она проводит рукой по моим взъерошенными волосам, и я замечаю, как её пальцы дрожат. После поворачивается и смотрит на меня, на своё собственное тело, и я вижу, как она анализирует, сопоставляет. Меня бесит эта её скорость мысли, даже когда она заперта в моей черепной коробке. — Нужно что-то… практическое. Быстрое. Я открываю книгу наугад, и мой взгляд падает на иллюстрацию: два переплетённых тела, светящиеся нити между ними. В животе ёкает. — «Необратимость», — читаю я вслух её голосом, — «наступает при глубоком эмоциональном или физическом резонансе в чужой оболочке». Что это, блядь, вообще значит? — Я смотрю на неё. — Ты что-нибудь чувствуешь там? Во мне? Какой-нибудь… резонанс? Она отводит глаза. Её щёки под моей бледной кожей слегка розовеют. И вдруг до меня доходит. С отвратительной, ясной иронией. — О, Салазар, — вырывается у меня. — Неужели? Ты же… Ты же сейчас в моём теле. И ты, такая правильная, такая высокоморальная… ты что, уже успела что-то… почувствовать? Моими руками? Моим… Я не договариваю. Её взгляд становится остекленевшим, в нём читается чистейшая паника и злость. — Ты придурок, Малфой? — рычит она моим же голосом. — Это не смешно. Мы должны сосредоточиться. Но я уже не могу остановиться. Мысль раскаляется, как железо. — А что если, — говорю я, подходя так близко, что наше дыхание смешивается, — что если этот твой «резонанс»… — не договариваю, меняя мысль. — Может, артефакт сработал не только на ненависть? Может, он поймал и… кое-что ещё? Что-то, что ты так яростно отрицала все эти годы, зубрила? Она замирает. Моё лицо, её выражение. И в этой тишине, в пыльном воздухе Запретной секции, я вижу это. Микроскопическое признание. Страх. И что-то ещё. Что-то, от чего у меня — у неё — между ног становится тепло и предательски влажно. Это я чувствую. Это она чувствует. В моём теле. От моих слов. Блядь. Мы влипли не просто в обмен телами. Мы влипли в какую-то психологическую, похотливую ловушку. И выход, похоже, лежит не на страницах книг. Я наблюдаю, как зрачки в моих глазах, которые сейчас являются её глазами, расширяются, вобрав в себя зеленоватый полумрак комнаты. Как моё горло совершает судорожное глотательное движение. Как тонкие, знакомые до боли мышцы на моей челюсти напрягаются, будто она — я — пытается сдержать не слово, а стон, или выкрик, или что-то третье, куда более страшное. — Нет… — произношу с смесью торжествующего ужаса и дикого, нечестивого любопытства. — Только не говори, что ты… ты тоже возбудилась в тот момент? Она не отвечает. Не сразу. Она просто смотрит на меня моими же глазами, и в них бушует целая буря: ярость, паника, стыд, и — да, чёрт побери, ДА — тот самый резонанс, о котором кричит эта старая книга. Это видно. Это чувствуется в воздухе, электричеством, разряжающимся между двумя чужими телами, которые вдруг стали зеркалами самых потаенных друг о друге мыслей. И тогда она выдыхает. Звук выходит из моих легких сдавленно, хрипло. — Что… — она сделала паузу, и её губы дрожат. — Что значит «тоже»? Вот оно. Капкан захлопнулся. Не она в нём. Мы оба. Я замер, чувствуя, как по спине внутри этого чужого тела, пробегает холодная, потом горячая волна. «Тоже». Это маленькое слово, сорвавшееся с моих губ в момент слабости — ключ. Признание. Я выдал себя с потрохами. Но и она тоже. Блядь. Я и подумать не мог, не смел, не позволял себе даже в самых грязных фантазиях допустить, что эту малышку может возбуждать… это. Что её, такую правильную, заводит от того, как я вхожу в её пространство, как дышу ей в лицо, как бросаю слова, отточенные годами взаимной ненависти. Боже, да это же чистейшей воды извращение. И самое поганое — теперь я это знаю. Я вижу это. В её глазах. В моих глазах, которые сейчас смотрят на меня с таким диким, растерянным ужасом. Её холодный, аналитический мозг — и в нём, оказывается, сидит та же самая поехавшая чертовка, только более зажатая, более испуганная, более… возбуждённая от всего этого дерьма. — «Тоже» значит ровно то, что ты думаешь, Грейнджер, — говорю я, и мой — её — голос звучит вдруг тихо и опасно, будто я выдыхаю облачко яда. Я делаю шаг вперёд, заставляя её — меня — отступить к полкам. — Это значит, что когда мы орем друг на друга, когда ты называешь меня ублюдком, а я вешаю на тебя все свои самые лучшие оскорбления, в твоей аккуратной, застегнутой на все пуговицы головёнке… — я тычу её пальцем в воздух, направляя его в свою грудь, — …загорается не только лампочка «нарушение правил». Там, в тёмном уголке, который ты так тщательно прикрываешь, включается и другая, маленькая, грязная лампочка. И она мигает. Мигает в такт моим словам. Правильно? — Малфой, что... что ты несешь? О, милая. Твоё лживое «непонимание» в моих устах скрыть ещё тяжелее. Эти губы, которые я знаю до каждой чёртовой складочки, сейчас дрожат. Этот взгляд, который всегда был таким ясным и холодным, сейчас мутный, влажный. Даже не пытайся. Я делаю шаг вперёд, уже не спотыкаясь, ведомый чистой, жгучей интуицией этого нового, женского тела, которое понимает такие вещи на клеточном уровне. Мы настолько близко, что почти соприкасаемся грудью. Я чувствую её дыхание. Её дыхание, выходящее из моих лёгких. Это пиздец. — Так значит, возбудилась? — я усмехаюсь. Да, мне смешно до истерики, которую я сдерживаю. Поверить не могу. Наша маленькая гриффиндорская святая становится мокрой от пары грязных намёков. Она молчит. Но её тело — моё тело — выдаёт её с потрохами. Я вижу, как напряглись мышцы на моих собственных руках, как слегка расширились ноздри на моём лице. И я знаю это тело. Знаю, что значит это напряжение внизу живота. Знаю, как учащается пульс, когда адреналин смешивается с чем-то другим, более тёмным. — Я медленно приближаю руку — её руку, — к своим штанам. Она замирает, не отстраняясь. Мои пальцы касаются напряженного бедра. И она громко втягивает воздух через приоткрытые губы. — Тише, Грейнджер, — шепчу я её же голосом, сводящим с ума обоих. — Не надо врать. Особенно себе. Особенно… — я делаю паузу, давая словам повиснуть в воздухе, пропитанном запахом старой кожи и нашего общего, запутанного греха, — …когда я могу это проверить. Наощупь. И медленно, не отрывая от неё взгляда, я веду её ладонь. Пальцы скользят по грубой ткани слизеринских брюк, по бедру, и вот уже ладонь лежит там, где должна быть. И я — через её руку, через её нервы — ощущаю. Твёрдый, напряжённый валик под тканью. Горячий. Пульсирующий. Мой член. В состоянии полной, недвусмысленной боевой готовности. И это возбуждение — не моё. Оно её. Она, сидя в моей шкуре, довела моё же тело до такого состояния одной лишь мыслью, одним воспоминанием о нашей ссоре, о нашей близости и о том, в каком моменте мы находимся сейчас. Ахринеть. — Отвали от меня! — её крик — мой крик — разрывает тишину библиотеки. И прежде чем я успеваю что-либо сделать, она — в моём теле — с силой отталкивает меня. Я бьюсь спиной о противоположную полку, книги сыплются градом, а она уже разворачивается и бежит, легко уносясь прочь, скрываясь за тёмным лабиринтом книжных стеллажей. Я остаюсь стоять, опираясь на полку, дыша часто и прерывисто. Внизу, между бёдер, пульсирует влажное, стыдливое тепло. А в воздухе ещё висит эхо её паники. И твёрдое, неопровержимое доказательство того, что эта ненависть всегда была обоюдоострым клинком. И одним из лезвий, чёрт побери, оказалось самое простое, самое примитивное и самое непреодолимое из всех чувств.