Анатомия вражды или что у нас ниже пояса

Да уж, проводить время с этими двумя ебанутыми болванами — Поттером и рыжим прицепом — это та еще каторга, хуже, чем слушать, как Гойл пытается складывать слова в предложения. Они тут, по ту сторону стола, что-то горячо шепчутся о каком-то очередном «гениальном» плане, а я делаю вид, что вчитываюсь в строки «Чудовищной книги о чудовищах», которая, кстати, кусается за пальцы, сука. Теперь мне отчасти понятно, почему Грейнджер проводит тут столько времени: это единственное место, где от тебя не ждут ничего, кроме тишины. Идеально, чтобы скрыть факт, что твой мозг — не твой, а тело — так вообще чужая территория. Честно сказать, я и сам уже не прочь зарыться с головой в эти стопки пыльного пергамента, только не ради знаний, а ради того, чтобы они перестали на меня постоянно озираться. Уже заебали их колючие, оценивающие взгляды. Поттер то и дело косится, будто чувствует подвох. А она, вернее я в ней, действительно не то. Ведь мне, сука, жутко мешает этот гребаный лифчик, который я за последний час поправил уже хуеву тучу раз — то бретелька сползает, то что-то неумолимо жмёт, то вся эта конструкция норовит перекоситься, как парус на дохлой лодке в шторм. Блядь, и как они с этой штукой ходят? Это же настоящая пытка, изощрённое средство для смирения плоти. Боже, я уже мечтаю снять его, расстегнуть эту душегубку на спине и получить блаженный, ни с чем не сравнимый кайф от свободы, когда ничего не давит, не стягивает, не напоминает, что у тебя на груди теперь две мягкие, обузные ноши. — Гермиона? — раздаётся голос Поттера. Я вздрагиваю, чуть не роняя книгу. — Ты в порядке? Ты какая-то… рассеянная. — Да просто задумалась, — отмахиваюсь я её жестом, но выходит слишком резко, по-мужски. — О насущном. О том, какой идиотской может быть конструкция некоторых предметов женского гардероба, например. Рон фыркает в свой пергамент. — О чём это ты? — Ни о чём, Уизли, — огрызаюсь я, и в голосе звучит слишком много малфоевского яда. Вижу, как они обмениваются недоуменными взглядами. Чёрт. Надо исправляться. — Просто… зельеварение. Сложные компоненты. Иногда они… неудобно сочетаются. Пиздёж прилипает к языку, как дрянной эль. Я отворачиваюсь к окну, делая вид, что ищу вдохновение в клубящихся облаках, а на самом деле пытаюсь поймать хоть тень, хоть отражение, чтобы убедиться, что это лицо — её лицо — всё ещё здесь. И мои предательские мысли ползут туда, куда не надо: а что, если я сейчас, пока они не видят, суну руку под стол и… нет. Чёрт возьми, нет. Это её тело. Её. Но оно же сейчас моё. Блядь, какой замкнутый круг адской логики. И я вспоминаю. Вспоминаю, как пару часов назад, запершись в кабинке туалета на третьем этаже, дрожащими руками задирал эту чёртову юбку и снова, с болезненным, жадным любопытством, разглядывал эти самые кружева. И сука, я не смог сдержаться. Клянусь, пытался. Но эта рука с изящными пальцами будто жила своей жизнью. Она сама заползла под резинку, под скользкий шёлк, и я… я коснулся. Коснулся её. Там. Да так, что из моих — её — губ вырвался сдавленный, совсем не мой, а какой-то тонкий, женский стон. И это только подлило масло в огонь. Пальцы скользят между гладких, половых губ, и я втягиваю воздух сквозь приоткрытые губы и он кажется холодным и обжигающим одновременно. Возбуждение нарастает, как приливная волна, но в женском теле оно ощущается совсем по-другому. Не как локальный, знакомый пожар в паху, а как что-то разлитое, всепроникающее, от кончиков пальцев ног до корней волос. Оно ярче. Острее. Болезненнее в своей неотложности. Я растираю липкую и тёплую влагу, что обильно скапливается на кончиках пальцев и веду вверх, находя тот самый крошечный клитор. Надавливаю. Осторожно, и… блядь. Вот оно. Вот то самое, ради чего девчонки томно закатывают глаза и делают вид, что они в трансе. Это не просто точка. Это эпицентр. Эпицентр мягкого, разливающегося электричества, которое бьется током прямо в мозг, короткими, яркими вспышками. Это не просто приятно. Это ахуенно. Ахуенно — понимать эти странные, волнообразные ощущения, эту нарастающую, давящую на внутренности нужду. Теперь я знаю, что на самом деле ощущают все девчонки. Я закусываю нижнюю губу, пока делаю медленные, настойчивые круговые движения, и в голове, помимо воли, всплывает её лицо — её настоящее лицо, с презрительно сжатыми губами и гневным взглядом. Да, это абсолютный, сюрреалистический абсурд — я, Драко Малфой, наследник всего и вся, стою в туалетной кабинке и мастурбирую в теле Гермионы Грейнджер. Пальцами Гермионы Грейнджер. Думая о Гермионе Грейнджер. Но сейчас мне так похуй на абсурд, на мораль, на всё. Потому что это настолько ахуенно, так чертовски ново и сильно, что я готов платить за эти знания любую цену. От ноющей пустоты больше нет сил сдерживаться и я вхожу внутрь. Два пальца проникают в мокрое, тугое, невероятно горячее влагалище. Её вагинальный канал сжимается вокруг моих фаланг, и это… блядь, это так интимно и так невыносимо странно, что у меня перехватывает дыхание. Я запрокидываю голову, упираясь затылком в холодную стенку кабинки, потому что больше не могу держать себя в руках. Каждое движение пальцев внутрь и наружу отзывается глухим, сладким спазмом где-то в самом центре, заставляя сжиматься мышцы живота, а соски под проклятым лифчиком наливаются и затвердевают так, что трутся о ткань, создавая отдельную, параллельную линию нестерпимого раздражения. Вторая рука, почти без моего сознательного приказа, в скором, лихорадочном темпе расстегивает пуговицы белой блузки, скользит под кружевной лифчик и сжимает одну грудь. Полную, мягкую, тяжелую. Блядь. Это умопомрачительно. Контраст: пальцы одной руки трахающие её/моё тело — методично и жадно, а пальцы другой сжимают и пощипывают напряженный, будто наэлектризованный сосок, посылая в мозг целые каскады какого-то другого, распирающего удовольствия. Я не хочу открывать глаза. Не могу. Мир сузился до темноты за веками, до хриплого, учащенного дыхания, до влажных звуков и до этого нарастающего, неотвратимого давления в самом низу, которое уже не просто желание, а физическая реальность, массивной глыбы, готовой обрушиться. Мои стоны — её высоким, сдавленным голосом, полным той самой страсти, которую я в ней всегда подозревал, — только раззадоривают мою фантазию. Я представляю, как трахаю её настоящую. Я — в своем сильном, властном теле. Она — в своем, таком гибком и отзывчивом. И мы оба сливаемся в этой животной, неконтролируемой похоти, где нет места словам, спорам, злости — только тела, только этот древний, простой язык прикосновений. Картинка в голове становится настолько яркой, что я отрываю руку от груди и закрываю ладонью её мягкие, влажные от дыхания губы, чтобы не стонать громче, чтобы не выдать себя этим диким, неприличным звуком, вырывающимся из глубины этого нового, незнакомого удовольствия. Я ускорю темп, пытаюсь войти глубже, но этого так мало. Женское тело, чёрт побери, ненасытно. Хочется больше. Больше давления, больше глубины, больше этого раздирающего наслаждения, которое копится где-то в самой глубине таза, тяжёлым, горячим шаром, готовым разорваться. И вот оно — это ощущение. Оно начинается не с взрыва, а с медленного, неотвратимого расползания. Как будто всё внутри, каждая мышца, каждый нерв, вдруг натянулись до предела, а потом растворились в пульсирующей волне. Это не оргазм, к которому я привык — резкий, локальный выброс и спад. Это цунами. Оно накатывает из самой глубины, волна за волной, сотрясая всё тело изнутри, заставляя бёдра дёргаться в такт судорожным толчкам пальцев, выжимая из горла сдавленные, хриплые звуки, которые я не могу заглушить даже ладонью. Глаза закатываются. Волна накатывает, не оставляя выбора. Тело — её тело — выгибается, живот втягивается, а из горла рвётся тот самый тихий, сдавленный крик, который я раньше никогда не слышал. Всё внутри сжимается вокруг моих пальцев, выталкивая и притягивая одновременно. Я кончаю с чувством, будто меня накрывает, и мир на секунду сужается до белого шума, пульсации внизу живота и странной, сладкой слабости в коленях. Это падение. Падение в какую-то другую, незнакомую бездну, где я — и не я, а она — и не она, а просто сгусток чистого, животного ощущения. И потом наступает тишина. И осознание. Чёрт. Я только что кончил. Вернее, её тело кончило. У меня от её пальцев. Господи, я окончательно спятил. Но где-то в глубине, под слоями стыда и отвращения, теплится какое-то омерзительное, победоносное чувство. Я узнал врага изнутри. В прямом смысле. И враг, блядь, оказался чертовски… сложным. И отзывчивым. Что, впрочем, делает всю эту ситуацию ещё более ебанутой. Но это было ахуенно. Это было самое пиздатое и самое жалкое, что я когда-либо делал в жизни. Я тяжело дышу, облокотившись лбом о прохладную дверь кабинки, чувствуя, как бешено стучит её сердце в нашей груди. Пальцы влажные, липкие. Запах — мой и не мой, терпкий, пряный, неприличный. Я медленно вынимаю пальцы, смотрю на них. Абсурд торжествует. И где-то глубоко, под слоем стыда и опустошения, зреет новая, опасная мысль: а что, если она, в моем теле, в эту самую минуту… Внезапно вдалеке раздаётся оглушительный грохот, будто рухнула целая башня книг, а следом — пронзительный, знакомый вой миссис Норрис. Меня выкидывает из воспоминаний, как от ударной волны. Пинс, сидевшая в своём гнезде у выхода, вскакивает как ужаленная и мчится на звук, бормоча проклятия. Моё сердце — её сердце — ёкает. Неужели Грейнджер подговорила Нотта и Забини? «Сейчас, — думаю я, вставая и смахивая невидимую пыль с юбки. — Или никогда». — Куда ты? — спрашивает Рон. — Проверить, что там случилось, — говорю я уже на ходу, стараясь, чтобы в голосе звучала её обычная озабоченность, а не дикое, ликующее предвкушение. — Вы оставайтесь. Может, это опять Фред с Джорджем. И я почти бегу вглубь библиотеки, к той самой железной решётке, за которой лежат книги, пахнущие тайной и обещанием избавления. Мои ноги — её ноги — легко несут меня по проходам. В голове звучит только один навязчивый и похабный вопрос: «И какого чёрта под этой строгой юбкой и этим дурацким лифчиком скрывается такое… такое…» Мысль обрываю. Позже. Всё будет позже. Сначала — свобода. Или хотя бы шанс на неё. А потом, может быть, я наконец разберусь, как снять эту чёртову штуку, не разорвав её на части.