Анатомия вражды или что у нас ниже пояса

Вдыхаю носом этот знакомый до тошноты, прокуренный и пропитанный запах: дорогие сигареты с ноткой черного перца, огневиски, оставшийся в стаканах, едкая сладость какого-то запретного зелья и под всем этим — вечный, сырой холод камня, не согретый ни единой искренней улыбкой. Этот запах въелся в стены, в ковры, в сами души этих людей. Мой новый дом. Боже. И иду. Заставляю эти длинные, чужие ноги двигаться с той развязной, ленивой грацией, которую я у него подсмотрела за годы вражды. Подбородок приподнят. Взгляд — скользящий, оценивающий, пустой. Цепляю глазами двух слизеринцев, развалившихся на низком кожаном диване, как перекормленные удавы. Теодор Нотт, худой и бледный, как призрак, что-то шепчет на ухо Забини, который хохочет, запрокинув голову. Их смех обрывается, когда они замечают меня. Нет, не меня. Его. В их глазах — привычная смесь подобострастия, зависти и готовности к подколу. Ну что ж, спектакль начинается. Отныне моя жизнь — это одна сплошная, долгая, унизительная сцена. Поехали к чертям. Я останавливаюсь перед ними, закладываю руки в карманы брюк — его жест, и я его ненавижу, — и извлекаю из глубины этого тела звук, который должен быть холодным, властным, чуть скучающим. Мой — его — голос ложится в гулкой тишине комнаты, как камень в болото. — Нотт, Забини, вы нужны мне. Не просьба. Констатация. Приказ. Я слышала, как он так говорит. Надеюсь, это сработает. Нотт приподнимает бровь. Забини перестаёт ухмыляться. — Что случилось, Драко? — Нотт откидывает со лба прядь черных волос. — Выглядишь… дерганым. Опять с гриффиндорской падалью пересекся? Внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Падаль. Это про моих друзей. Про меня. Я заставляю губы — его тонкие, насмешливые губы — изогнуться в подобие улыбки. — Заткнись, Тео. Мне нужна тишина. И отсутствие любопытных ублюдков вокруг. — Я бросаю взгляд на дальний угол, где кучка второкурсников что-то азартно рассматривает в журнале. Мой взгляд (его взгляд!) делает свое дело — они мгновенно съёживаются и отворачиваются. — Идем в спальню. И проследите, чтобы нас не беспокоили. Я сказала это. Я сказала «в спальню». Его спальню. Там его вещи, его постель, его… всё. Меня чуть не вывернуло наизнанку от этой мысли. Забини фыркает, поднимаясь с дивана. — Какие тайные делишки, Малфой? Новую порнуху от магглов привезли? Или, — он понижает голос, и в нем звучит мерзкое, товарищеское подначивание, — все еще грезишь о чертовке Грейнджер? Опять решил подрочить? Удар ниже пояса. Точнее, прямо в солнечное сплетение. Я чувствую, как кровь отливает от лица — от его лица. Надеюсь, они примут это за злость. И, видит Бог, это и есть злость. Чистейшая, бешеная. — Забини, — мой голос становится тише, опаснее. Я не знаю, откуда во мне это, может, это его инстинкты говорят. — Следующее слово — и ты будешь искать свои зубы по всему подземелью. Веди. Они переглядываются, пожимают плечами и вальяжно направляются к каменному проходу, ведущему в спальные комнаты. Я иду за ними, чувствуя, как каждый мой шаг отдается эхом в этой пустой, роскошной норе. Мой разум лихорадочно работает: дверь, замок. И потом… потом думать. Искать выход. Не сойти с ума. Но сначала — пройти этот последний коридор. Вдохнуть этот воздух, которым он дышит. Принять правила игры, в которой я стала главным персонажем и самой большой мишенью одновременно. Господи, кажется, я начинаю ненавидеть его ещё сильнее. Если это вообще возможно. Мы входим в спальню, и моё новое, чужое сердце колотится где-то в районе горла. Комната тонет в полумраке, зеленоватый свет из окон ложится на темное дерево и серебристо-зеленые покрывала. Пахнет кожей, мужским шампунем для волос и тем самым приторным лосьоном. Забини плюхается на кровать. Нотт присаживается на краешек соседней. Судя по их расслабленным, почти ритуальным позам, по тому, как их взгляды скользят к определенному ложу, когда я прохожу мимо — его кровать, третья справа, у стены под аркой из темного дерева. Постель застелена с почти воинственной строгостью, темно-зеленое покрывало без единой складки, на резной тумбе — серебряный кубок, несколько томов в черных переплетах и странный, отполированный до зеркального блеска череп какого-то мелкого животного. Уютно. Прямо как в склепе. Я сажусь на край кровати, ощущая под собой жесткий матрас, и стараюсь устроиться так, как устраивался бы он: откинувшись на руки, вытянув длинные ноги, изобразив на лице маску превосходства и легкой скуки. Мои — его — руки впиваются в грубую ткань покрывала. Нотт и Забини располагаются поудобнее: Тео — на соседней кровати, поджав под себя ноги, Блейз — прислонившись к резному столбу, скрестив руки на груди. Их лица — маски ожидания, под которой читается азарт охотников, ждущих, когда хищник поделится добычей. Или начнет терять когти. Мозг лихорадочно просеивает все, что я знаю о Драко Малфое. Его речь. Его приоритеты. Его паранойя. Что бы он сказал сейчас? Что заставило бы его уединиться с двумя приближенными, выглядя «дерганным»? Я делаю первую ставку. Пусть она будет высокой. — Мне нужно попасть в запретную секцию библиотеки, — говорю я его голосом, отчеканивая каждое слово, как будто отдаю приказ о казни. Тишина. Потом Забини фыркает, а Нотт перестает барабанить пальцами по колену. — Огооо, — протягивает Забини. — Драко Малфой и книги по доброй воле. Мир определенно катится в тартарары. Уже Грейнджер не хватает, чтобы ты начал цитировать правила. Второе упоминание моей фамилии — новый удар, и я чувствую, как под маской кровь стынет. Нотт наблюдает за мной прищуренными глазами. — И с чего такая внезапная тяга к знаниям? — его голос шелковый, ядовитый. — Или это не для знаний? Что-то запрещенное, опасное… личное? Я держу паузу, заставляя их ждать. Внутри все кричит, но я замораживаю этот крик в глыбу льда. Мне нужно то, что может быть там: книги по телесной магии, проклятиям трансфера, древним артефактам. Мне нужен выход из этого кошмара. И единственный путь — через его подлое высокомерие. — Мои мотивы — не твоя забота, Тео, — отрезаю я, и в голосе звучит настоящая, леденящая презрительность. Это срабатывает. Он слегка отводит взгляд. — У меня есть… проект. Отец просил разобраться с одной старинной семейной неприятностью. Требуется доступ к определенным источникам. Которые, — я делаю акцент, — находятся под замком у Пинс. Забини присвистывает. — Старая карга тебя не пустит. У тебя даже разрешения от Снейпа нет, а он тебе его не даст просто так. — Именно поэтому я обращаюсь к вам, — говорю я, и встаю, чтобы смотреть на них сверху вниз. Это его триггер — доминирование. — Нужно отвлечь Пинс. Надолго. Громко. Идеально — устроить такой хаос в основном зале, чтобы ей пришлось туда бежать, отлучившись с поста. Нотт медленно складывает руки в замок. В его глазах вспыхивает знакомый, гаденький огонек. — Хаос? Это мы можем. Зелье пердежа? Или оживить те уродливые рыцарские доспехи у лестницы и устроить им драку? — Чем масштабнее, тем лучше, — киваю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки от собственного плана. Я, Гермиона Грейнджер, организую диверсию в библиотеке. Ирония судьбы могла бы быть смешной, если бы не была такой поганой. — Но будьте осторожны. Если вас поймают… — Нас не поймают, — перебивает Забини, злорадно ухмыляясь. — Мы же не гриффиндорские идиоты. А что ты будешь делать? — Я буду делать то, что должен, — отвечаю я туманно, поворачиваясь к окну, чтобы скрыть дрожь в чужих руках. — Встречаемся в семь. После ужина. И запомните — если провалитесь, я вас не знаю. А если выдадите… — Я оборачиваюсь, и мой взгляд (его взгляд, полный настоящей, малфоевской жестокости) бьет их, как плеть. — Вы очень пожалеете. Они переглядываются, и в их молчании читается согласие, приправленное страхом и азартом. Они встают, кивают и выходят, оставив меня одну в этой холодной, чужой комнате. Тишина. Я не двигаюсь еще с десяток секунд, слушая, как стихают шаги в общей гостиной. Потом медленно, будто кость за костью, опускаюсь на его кровать. На его постель. Дыхание срывается. Руки дрожат. Боже милостивый. Это сработало. Я только что командовала слизеринцами. Я только что обманула их. Используя его методы, его ложь, его атмосферу страха. И теперь я здесь. Одна. В святая святых змеиного гнезда. Воздух, которым я дышу, пахнет им. Древесина, книги, даже пыль на серебряном кубке — всё пропитано им. И где-то в этом замке он ходит в моем теле. И, возможно, сейчас терпит крах в Гриффиндоре. У меня нет времени на панику. Нужно искать. Информацию. О зеркале. О проклятьях. В его вещах. Я протягиваю руку к тумбе, к книгам. Первый том, толстый, в черной коже без опознавательных знаков. Я открываю его. И застываю. Это не учебник. Это дневник. И на первой странице, выведенным острым, знакомым почерком, стоит: «Если ты это читаешь и это не я — умри в муках». Великолепно. Просто сказочно.