Анатомия вражды или что у нас ниже пояса

Я иду — нет, я бреду — куда глаза глядят, а глаза эти, чужие и холодно-серые, видят мир через непривычную призму высоты, через мальчишескую, развязную манеру держать голову, которая теперь моя. И всё во мне протестует. Каждый шаг — это предательство собственной природы. Ужасно, унизительно, невыносимо неудобно ощущать эту... эту тяжесть между ног. Не просто присутствие, а наглое, вислое, отвратительно живое бремя, которое колышется при движении, напоминая с каждым микроскопическим колебанием о том, что я теперь... что оно теперь... О, Боже. Я закрываю лицо ладонями — большими, чужими, с длинными пальцами и узловатыми суставами, пахнущими лёгкой солью и чем-то ещё, чем-то его. И тут же, с новым приступом тошноты, осознаю: это его руки. Его пальцы. Эти самые пальцы могли... они наверняка... они... Боже, они касались всего, что я сейчас с ужасом могу представить. Я отдергиваю их от лица, как от раскалённого железа, и они беспомощно повисают в воздухе — эти громоздкие, неуклюжие орудия мужского тела, которые больше не слушаются меня, а живут своей грубой, животной жизнью. В груди — трепет, но это не трепет волнения, а мелкая, неумолимая дрожь вселенского ужаса. В голове — каша из обломков логики, попыток систематизировать катастрофу, которые рассыпаются, натыкаясь на простой, вопиющий факт: между моих — его — бёдер пульсирует, живет, существует... член. У меня. ЧЛЕН. Слово, которое я знала лишь теоретически, как анатомический термин, как объект для сухих медицинских заклинаний, теперь стало моей самой жгучей, самой постыдной, самой физической реальностью. Я встряхиваю головой — и короткие, светлые пряди падают на лоб, не так, как мои кудри. Это движение — его движение. От наваждения, от этой спирали безумия, которая затягивает всё глубже. Ужас. Просто чистый, концентрированный ужас, разлитый по венам вместо крови. И ноги, предательские ноги, несут меня наверх, по знакомым лестницам, к знакомой гобеленовой даме, и мой рот — его рот — сам выдает пароль, «Капут Драконис», ирония судьбы, которая заставляет искажённую гримасу тронуть эти чужие, тонкие губы, голосом низким, — и я вваливаюсь в гостиную Гриффиндора, не видя никого, слепая от паники, и падаю на диван, впиваясь пальцами в колени — в эти колени, острые, мужские, покрытые тонкой черной тканью. Общая гостиная почти пуста — послеобеденная сонливость, занятия. И тут я вздрагиваю, потому что слышу голос. Чей-то знакомый, но теперь невероятно громкий и назойливый в моей новой, непривычной акустике тела. — Эмм… Малфой? Чёрт. Я медленно поднимаю голову. Передо мной стоит Гарри. Мой Гарри. Смотрит на меня — на него — с недоумением, смешанным с настороженностью и брезгливостью. Его взгляд скользит по моему — по его — лицу, по слизеринскому мундиру, который я сейчас ношу, как кожу преступника. И в его взгляде — не враждебность, а пугающее, абсолютное недоумение. — Какого хрена ты здесь делаешь? И в этот момент мир окончательно рушится. Я понимаю. Я, в теле Драко Малфоя, машинально, на автопилоте ужаса, пришла домой. В свою башню. В логово своих друзей. Которые теперь видят перед собой своего заклятого врага. Потому что Драко Малфой в гриффиндорской гостиной — это нонсенс. Драко Малфой, сидящий на нашем диване с видом загнанного, панического животного — это уже сюрреализм. Мне. Просто. Конец. Абсолютный, бесповоротный, оглушительный конец. Мой — его — рот приоткрывается. Мне нужно что-то сказать. Объяснить. Выдумать. Но единственное, что крутится в помутневшем сознании, — это дикий, истеричный вопль: «Гарри, это я, Гермиона, помоги, у меня член!» Что, разумеется, совершенно невозможно. И из моих — его — губ вырывается нечленораздельный, хриплый звук, что-то между стоном и смешком сумасшедшего, потому что иначе я просто взорвусь от этого клубка ужаса, абсурда и ледяного, пронизывающего стыда. Я просто смотрю на него широко открытыми, его глазами, чувствуя, как холодный пот выступил на его спине, и понимаю, что первый, самый страшный после самого обмена акт — акт притворства — начинается прямо сейчас. И я к нему абсолютно не готова. — Ой, прости, Гарри, — вырывается у меня автоматически, тоненько, на высокой ноте, которой в этих грубых, мальчишеских голосовых связках быть не должно, и звучит это так нелепо и жалко, что у меня внутри всё болезненно сжимается. И я вижу, как лицо Гарри, моего самого близкого друга, искажается от чистого, неподдельного недоумения, смешанного с брезгливостью, будто он увидел нечто мерзко-патологическое, что-то, что нарушает все законы мироздания и просто хорошего вкуса. — Гарри? — его голос режет тишину гостиной, где замерли у камина ещё несколько гриффиндорцев, и я чувствую на себе их тяжелые взгляды. А сам Гарри отступает на полшага, инстинктивно тянет руку к карману, где всегда лежит палочка. — Малфой, ты больной? И я понимаю, что всё потеряно. Что попытка изобразить что-то хоть отдалённо нормальное провалилась с треском. Что во всём этом кошмаре нет места вежливости, извинениям или хоть какому-то подобию рациональности. — Блин… — начинаю я, и тут же ловлю себя на этой дурацкой, инфантильной словесной междометии, которое Драко Малфой в жизни бы не произнёс. Язык заплетается. Голос срывается. И тогда из меня вырывается то единственное, что, кажется, это тело умеет говорить само, без моего участия, на автопилоте отчаяния и ярости. — Точнее, блядь, иди нахер! И я подрываюсь с места — его большое, неуклюжее тело послушно, но неловко повинуется мне — я вылетаю из гостиной Гриффиндора, из этого тёплого, пахнущего кожей и яблочным пирогом места, которое было моим домом, а теперь стало ловушкой, сценой моего самого унизительного провала. Дверь захлопывается за мной с глухим стуком, отзываясь эхом в пустых коридорах, а в моих ушах — нет, в его ушах — стучит кровь, бешеная, позорная, смешанная с диким, неконтролируемым адреналином, от которого трясутся эти чужие, сильные руки. Господи, что теперь делать? Куда идти? В голове — метель из обрывков мыслей, каждая орёт громче другой. Идти в подземелье Слизерина? Спуститься в эту сырую, змеиную нору, где всё пропитано ядом высокомерия и пошлых шуток, где мне придётся притворяться им? Где его друзья — эти два болвана, Нотт и Забини, — будут тыкать в меня пальцами и требовать похабных историй? Где я должна буду войти в его спальню, лечь на его постель, укрыться его одеялом, которое наверняка пахнет им, этим тяжёлым, сладковатым, чужим запахом, который теперь преследует меня изнутри и снаружи? Господи, просто убейте меня. Лучше Avada Kedavra, прямо в сердце, чем это. Чем этот бесконечный, изощрённый позор. И самое ужасное, самое невыносимое — это тихое, настойчивое, физическое осознание. Оно висит между ног. Тяжело, тепло, живо. И оно напоминает о себе с каждым ударом сердца. У меня член. Боже. У меня есть член. И этот факт — не абстракция, не теория из учебника по трансфигурации. Это грубая, осязаемая реальность, против которой бессилен весь мой интеллект, все мои знания. Слабость подкашивает колени. Хочется сдаться. Прямо здесь, на холодном каменном полу этого проклятого коридора, упасть, сжаться в клубок, закрыть глаза и зарыдать, как маленькая, беспомощная девочка, которой я, кажется, и перестала быть в тот миг, когда впервые села в Хогвартс-экспресс. Но я просто представляю, как это будет выглядеть. Драко Малфой. На полу. Всхлипывающий, с мокрым от слёз лицом, в абсолютной, жалкой истерике. Это зрелище станет легендой. Это уничтожит его репутацию навсегда. И мою — тоже, потому что я застряну в этом теле навечно, отмеченная этим позором. Нет. Я выдыхаю. Длинно, медленно. Закрываю глаза. Внутри всё дрожит, но где-то в глубине, под грудой паники, начинает копиться что-то твёрдое. Холодное. Рациональное. Я не могу позволить себе сломаться. Я — Гермиона Грейнджер. Даже если сейчас я выгляжу как его бледное, злое отражение. Я должна думать. Анализировать. Артефакт. Зеркало. Условия. Должен быть способ обратить это. В библиотеке. Запретный отдел. Мне — ему — нужен доступ. И для этого… для этого мне нужно туда. В логово змея. Притворяться. Говорить его голосом, ходить его походкой, смотреть его взглядом. О, боже. Это будет пытка. Но альтернатива… Я открываю глаза. Смотрю на свои — его — руки. Сжимаю их в кулаки. Чувствую непривычную, грубую силу в мышцах предплечий. Это тело — инструмент. Временный, отвратительный, но инструмент. Я выпрямляю спину. Поднимаю подбородок так, как делал бы он. На лицеприказываю мышцам сложиться в привычную, надменную маску безразличия. И делаю первый шаг. Вниз. К сырости. К зеленым факелам. К своей новой, временной, абсолютно кошмарной реальности. Каждый шаг отдаётся эхом в пустоте между рёбер, где бьётся уже не совсем моё, но пока ещё не совсем его, перепуганное, яростное сердце. И вот он. Сырой коридор. Холодная, зеленая подсветка. Пустая стена, за которой, я знаю, скрывается вход. Я подхожу. Замираю. Что делать? Сказать пароль? Какой у них, мать его, пароль? «Чистокровие»? «Превосходство»? «Мое отец узнает об этом»? Я закрываю глаза — его веки, плотные, с длинными ресницами, которые я теперь чувствую на своей коже, — и просто выдыхаю в каменную кладку, голосом, полным всей накопленной ненависти, отчаяния и резинового признания: — Ну, здравствуйте, змеи. Стена с тихим скрежетом расступается. Тьма и прохлада подземелья встречают меня, как открытый рот. Я делаю шаг внутрь. В ад. В его жизнь. И чувствую, как последние остатки Гермионы Грейнджер цепляются за края моего сознания, пока я, Драко Малфой, вхожу в свою обитель, зная, что сейчас мне предстоит выдать самое блестящее, самое невозможное представление на свете. Или умереть. Второе кажется куда более привлекательным.