Кровь гуще воды

Воля Высшего была подобна раскату грома среди ясного неба — оглушительной и не терпящей возражений. Айвен и Лоргон, на лбах которых еще не до конца зажили свежевырезанные кресты, предстали перед Ним, чтобы услышать свое предназначение. Им было наречено стать основателями нового ордена. Не просто воинского братства, а священной семьи, члены которой будут отмечены самой волей Его. Условие было жестким и незыблемым: в орден войдут только дети, вскормленные молоком, пропитанным волей Его. Дети, чья плоть от плоти будет принадлежать тем, кто никогда, ни на миг не усомнился в Нем. Только такая безупречная преданность, впитанная с первым глотком матери, могла стать фундаментом для будущих рыцарей. Айвен и Лоргон, только начавшие постигать тяжесть своей собственной силы, оказались перед пугающей задачей. Где найти сотню семей, настолько фанатично преданных, чтобы они добровольно отдали своих младенцев? Отдали их, двоих воинов, чьи руки уже были по локоть в крови, пролитой во имя той же веры? Воры они, что ли, чтобы выкрадывать детей из колыбелей? Эта мысль была чужда им обоим. Решение пришло неожиданно, выкованное в тишине их тяжелых раздумий. Оно было пугающим своей монументальностью, но идеально вписывалось в очерченные Высшим рамки. Если нельзя найти готовые семьи, значит, их нужно создать. Создать самому. Взрастить новое поколение воинов, в которых вера и преданность будут не воспитаны, а вживлены в самую основу их существа. Вместе с молоком кормилицы, с тихими молитвами, шепотом произносимыми над колыбелью. Лоргон первым осознал, на ком должна лечь эта ноша. Он повернулся к Айвену, и в его взгляде читалась не просьба, а суровая неизбежность судьбы. — Это будешь ты, брат, — голос Лоргона звучал глухо, как погребальный звон. — Я рожден для клинка и сечи, для того, чтобы вершить суд Его на поле боя. Но выносить под сердцем, кормить грудью, баюкать… Это не во мне. Моя сила разрушает. Твоя — сохраняет равновесие. Ты сможешь удержаться на грани безумия достаточно долго, чтобы дать им жизнь. Ты станешь не просто командиром, ты станешь для них началом. Их отцом и матерью в одном лице. Айвен молчал, вглядываясь в суровое лицо брата. Он чувствовал, как внутри него эта миссия отзывается ледяной тяжестью. Стать сосудом, источником новой жизни, чтобы потом обучить этих детей убивать? Выносить их, чтобы они могли занять место в строю? Это была жертва иного рода, нежели та, что требовалась на поле брани. Но в словах Лоргона была правда, жестокая и неоспоримая. Именно Айвен, с его проклятым даром чувствовать чужие эмоции и балансировать на грани безумия, был единственным, кто мог выдержать эту ношу, не сломавшись сам и не сломав тех, кто должен был появиться. Он поднял взгляд на брата. В его красных глазах не было страха, лишь принятие неизбежного. — Да будет так, — тихо ответил Айвен, и эти слова прозвучали не как согласие, а как клятва, данная самому себе и Высшему. — Я дам им жизнь. А вместе мы дадим им веру и сталь. Так в безмолвии, под сводами, где обитала сама воля Высшего, была зачата не просто идея ордена. Было принято решение, которое на долгие годы определит судьбу Айвена, превратив его не только в воина, но и в прародителя нового поколения крестоносцев, связанных с ним не только клятвой, но и кровью.