Жнец

Чума вспыхнула как и зловещая комета в небе в зимние дни уходящего года. В Вестминстере, в доме одной семьи, внезапно скончались три человека. Их смерть сопровождалась симптомами, столь очевидными, что сомнений в природе болезни не оставалось: чёрные бубоны, жар, бред – будто сама Смерть поставила на них роковую печать. Соседи судачили, что один из погибших приобрёл хлопковые сукна в портовом квартале Сент-Джайлс, привезённые голландским торговым кораблём. Совпадение ли это, уже никто не собирался узнавать.     Страх, древний спутник человечества, заставил людей бежать глубже в Лондон, надеясь спастись от невидимой угрозы. Но они не ведали, что приносят с собой чумной яд. То, что было едва тлеющим угольком в одном доме, превратилось в пожар, едва беглецы ступили на мостовые города. Болезнь расползлась по переулкам, отравляя колодцы, проникая в лёгкие с каждым вдохом. Не будь те первые заражённые оставлены без присмотра, словно стога сена на ветру, беды можно было избежать. Поэтому оплошность стала роковой. Уже через месяцы трупы стали складывать в ямы, как дрова, а воздух гудел от звона колоколов, но это не был обычный призыв к молитве. Это били в набат — город захлебнулся чумой.     Улицы опустели, лишь ветер гнал по мостовой клочья исписанных рецептов и опавшие листья чертополоха, который горожане вешали на дверь по суеверию от миазмов. От них же стали жечь в бочках смеси из серы, ладна, хмеля и табака, надеясь отогнать и перебить смрад. Дома же, отмеченные красными крестами, после прихода «искателей смерти» ждали своей участи.     Священники, шепча молитвы Святому Роху, покровителю больных чумой, раздавали амулеты с его изображением. Но уже даже они понимали: святой не справится без помощи тех, кто смешивает яды и соли по учениям Парацельса. Так, Церковь, отчаявшись, обратилась к алхимикам.

    ***

    Каморка доктора Вуда, затерянная в переулках Саутварк, южнее Темзы, ничем не изменилась за долгие годы ученичества Бертрама. Полки, заставленные склянками с ртутью и порошками, отбрасывали разноцветные блики на стены, а воздух пропитали запахи серы и полыни. Колбы пузырились над спиртовками, а на полках в строгом порядке стояли бутылочки с этикетками уже готовых лекарств и мазей.     Бертрам пересматривал остатки от различного сырья, когда к ним тяжело постучали, и незапертая дверь распахнулась.     Инквизитор, отец Михаэль, вошёл без приглашения. Это был уже не первый его визит, но что-то подсказывало Бертраму, что в этот раз он пришёл не с простой проверкой. Его чёрная сутана, покрытая дорожной пылью, контрастировала с белизной накрахмаленного воротника. В ладони он сжимал свиток с кроваво-красной печатью архиепископа, а пальцами другой руки нервно перебирал деревянные чётки с янтарём.     — Доктор Джозеф Вуд и мастер Бертрам Норс, — произнёс он, будто уже выносил приговор голосом, что скрипел как несмазанные дверные петли, — Церковь милостиво предоставляет вам шанс искупить грехи и даже одарить щедрой монетой.     Доктор Вуд, не отрываясь от перегонки густой маково-медовой воды, хрипло фыркнул:     — Грехи? А сотни спасенных нами жизней уже не в счёт?     Инквизитор бросил свиток на стол рядом с тигелем, где плавился свинец:     — Вы прекрасно понимаете, о чём я.     Перестук пальцев по столу и хмурый взгляд отца Михаэля нагнетал обстановку.     — Ваше искусство, каким бы сомнительным оно не было, теперь должно служить Церкви. Вас ждут при аббатстве, там сейчас организовали временный госпиталь для чумных. Готовьте свои зелья, но помните: каждый ваш шаг будет под надзором. Моим надзором.     Бертрам, стиснув зубы, поднял и развернул свиток, бегло оглядев его: «Сиим указом алхимики обязуются лечить зачумлённых под присмотром служителей Святой Агнессы…».     — Нам нужны квасцы и винный уксус, — бросил доктор Вуд, будто не слыша угрозы, — а не ваши проповеди над ухом, мешающие сосредоточиться на дыхании больных. Ты что скажешь, Берт?     — Только вопрос: скольким же пришлось погибнуть от чумы, чтобы Церковь вдруг уверовала в силу наших смесей вместо святой воды? — тяжело вздохнув, Бертрам передал свиток доктору Вуду.     Проигнорировав колкость, отец Михаэль прошелся холодным и оценивающим взглядом по полкам, задержался на гравюре Парацельса, и впился в Бертрама. Молодой алхимик не так давно обмолвился, что почти четырнадцать лет учится и помогает Джозефу Вуду. Доктор Вуд же, хоть и окончил медицинский университет, но свернул с праведного пути, увлекшись ересью алхимических опытов по юности. И теперь тянул за собой и ученика.     — Нам потребуется сера, — спокойно сказал Бертрам, сам не глядя на инквизитора. — Много серы. Уксус лучшего качества. Квасцы, как и сказал мой учитель. И доступ к аптекарскому саду при аббатстве. Без этого — ваши молитвы останутся гласом вопиющего в пустыне, отец Михаэль.     Инквизитор же нахмурился. Он ожидал страха, возмущения, но не этого — делового тона. Как будто тот говорил о поставке зерна, а не о договоре о дьявольщине под сенью креста.     — Все ваши зелья будут проверены. Каждый рецепт, — зашипел голос инквизитора, — будет тщательно изучен Священным Трибуналом на предмет ереси.     — Естественно, — сухо отозвался доктор Вуд, наливая готовый сироп в тёмную склянку. — А пока вы будете "изучать", отец, люди будут умирать. Бертрам, запиши: первым делом надо изготовить марсельский уксус.     Бертрам уже открывал толстую записную книгу, и остро отточенное гусиное перо в его руке уверенно заскрипело. Не поднимая взгляд, Бертрам кивнул и ответил:     — Уже записываю. И, к слову, будет не лишним разрешение на доступ к вашей библиотеке при аббатстве, отец Михаэль. Даже в старых трактатах по медицине того же Авиценны могут быть позабытые полезные факты.     Замерев, инквизитор судорожно сжал чётки. Он видел в них колдунов, еретиков, но они вели себя не так, как другие. Холодные. Расчетливые. Будто неуязвимые.     — Хорошо, я донесу вашу просьбу о саде и библиотеке. Думаю, вам даже позволят, — выдавил он, — но не расслабляйтесь.     Инквизитор резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. С соседней полки от сотрясения слетела склянка с медным порошком. Бертрам ловко поймал её на лету под ухмыление учителя.     — Старый наглец, — пробормотал доктор Вуд. — Надо же, даже не стал возмущаться на твои требования.     — Его ненависть к нам слабее страха перед чумой, — констатировал Бертрам, ставя склянку на место. — И нам это на руку.     В лаборатории снова воцарился густой гул печи и шипение реагентов. Запах ладана, исходящий от инквизитора, растворился в едком дыме полыни и серы. Бертрам не испытывал ни гнева, ни страха. Только холодную ясную решимость. Чума была беспощадна и не спрашивала разрешения. А лишний раз просить оное самим на любой шаг, тратя ценное время, было роскошью для алхимиков в стенах Церкви. Они просто делали то, что должны — создавали то, что было эффективнее молитв благодаря ятрохимии. Но груз ответственности висел тяжёлым саваном — платой за ошибку была смерть – их собственная и тысяч других людей.

    ***

    Ледяной ветер хлестал по вощеным кожаным плащам Бертрама и доктора Вуда, когда экипаж архиепископа остановился у ворот аббатства Святой Агнессы. Чёрный силуэт инквизитора сильно выделялся на фоне заснеженных стен, в ожидании их у скрипучей дубовой двери. Сощурившись, отец Михаэль взглядом скользнул по их клювовидным маскам и сумкам с реагентами.     — День добрый, если он таковой. Лазарет — в северном крыле. В библиотеку и аптекарский сад вас впустят без проблем, — бросил он, не предлагая войти первыми. — Идите за мной, покажу для начала вашу комнату с другими алхимиками.     Комната для них в аббатстве дышала суровой простотой, но Бертраму был по душе этот аскетизм. Толстые каменные стены, вечно прохладные в любое время года, вздымались к потолку, где их пересекали могучие дубовые балки, почерневшие от времени. Воздух, плотный и неподвижный, хранил запахи старого камня, сухого дерева и воска, создавая едва уловимые ноты затхлости веков.     Скупые лучи света словно неохотя пробивались сквозь узкие стрельчатые окна с мутными пузырчатыми стеклами, ложась бледными прямоугольниками на широкие, до блеска истертые доски пола. Ни ковров, ни половиков – лишь практичная голая древесина, легко подметаемая метлой, что стояла в тени у двери. Комната не была большой, но достаточно вместительной для десятка одинаковых коек с хоть и серым, но чистым на первый взгляд, бельём.     В каменной нише камина тлели угли, отдавая ровно столько тепла, чтобы отогнать сырость, но не разнежить. Дрова, аккуратно разрубленные и сложенные штабелем рядом, висевшие на крюке кочерга с совком говорили о безупречном порядке, который Бертрам ценил превыше всего. Доктор Вуд тоже оглядывался, и, пробурчав что-то себе под нос про холодрыгу, предложил Бертраму уже наведаться в сад.     Аптекарский травник, защищенный высокими стенами, встретил их тишиной и таким же порядком. Даже под снегом грядки хранили форму, а сухие стебли шалфея, розмарина и руты торчали с сохранившейся листвой. Бертрам провел рукой в перчатке по серебристым листьям шалфея, припорошенным инеем:     — Тут и лаванда ещё есть! — его голос, обычно сдержанный, едва дрогнул от удивления.     Доктор Вуд хмыкнул, срезая небольшим ножом ветки тимьяна:     — Церковники их растили, а теперь они — наше оружие. Ирония, не правда ли?

    ***

    Под лазарет выделили северную трапезную аббатства, но там уже не пахло хлебом или иной снедью. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанный дымом можжевельника, ладана, уксусной кислоты и сладковато-гнилостным запахом «чумного яда» — миазмами. Под сводами, где когда-то возносились предобеденные молитвы, теперь стоял сплошной стон. На соломенных тюфяках и носилках лежали те, кого Чёрная Смерть уже отметила своими пятнами.     Бертрам с доктором Вудом, как и другие нанятые Городским Советом и Церковью доктора и алхимики, уже получили статус чумных докторов для работы в этом аду. Их кожаные плащи и маски со стеклянными очками и длинными «клювами», набитыми лавандой, розмарином и камфарой, были их единственной защитой не только от чумы, но и от костра инквизиции.     Практически постоянно в углу зала дымился переносной атанор — алхимическая печь. На её жаровне грелись различные сосуды – реторты и алембики, в которых кипели и перегонялись снадобья. Одно из них было «питьевое золото» — раствор хлорида золота, который многие алхимики считали эликсиром для укрепления «жизненного духа». Здесь же выпаривалась «глауберова соль», она же сульфат натрия — для очищения кишечника от «заражённых гуморов».     Рядом, под присмотром инквизиторов в чёрных сутанах, алхимики толкли в мраморных ступках кристаллы ртути и сурьмы для изготовления ртутных мазей и «рвотного камня» — антимония. Отец Михаэль особенно тщательно следил за каждым движением, сверяя действия с одобренным Церковью трактатом. Его присутствие напоминало: любая ошибка, любая ересь в рецептуре может быть истолкована как сделка с дьяволом.     — Брат Нил, положите уксусный компресс на лоб этому мальчику! — голос Бертрама, приглушённый холщовой маской, пропитанной уксусом и травами, всё же хорошо был слышен.     Отойдя от мальчика с температурой, Бертрам подошёл к своему следующему пациенту — молодому грузчику с доков. Тот бредил, а на его шее зловеще темнел за ночь подросший бубон. Нахмурившись, Бертрам получше стал разглядывать опухоль, а пальцы в промасленных перчатках уверенно её щупали. Приняв решение, Бертрам огляделся и подозвал двух других помощников из числа послушников церкви.     — Держите его крепче, — кивнул он в сторону грузчика подошедшим.     Те прижали бьющееся в лихорадке тело. Бертрам взял свой скальпель, на мгновение подержал лезвие в пламени свечи и быстрым, точным движением вскрыл бубон. Тот лопнул, извергнув поток густого, зеленовато-жёлтого гноя. Больной закричал, но Бертрам, не моргнув, продолжил, выдавливая содержимое, а затем прижигая раскалённым железом саму рану. Воздух наполнился тошнотворным запахом палёной плоти.     У другого ряда носилок работал пожилой доктор Торнтон, приверженец старых методов Галена. Он уже пустил кровь женщине, и чаша медленно наполнялась тёмной жидкостью. Бертрам мельком посмотрел в сторону доктора, но этого было достаточно, что бы их взгляды пересеклись. И по выражению лица старика читалось неодобрение.     — Вы играете с огнём, мастер Норс, — доктор Торнтон всё пытался переубедить Бертрама, когда доктора Вуда не было рядом. — Эти ваши минералы и соли... они ядовиты! Нужно восстановить баланс гуморов.     — Как я говорил вам и ранее, доктор Торнтон, у меня свои взгляды, основанные на личном опыте, — терпеливо парировал Бертрам, не прерывая работы.     В другом конце зала монахи готовили традиционные средства: змеиный жир для растирки, толкли засушенные растения и читали молитвы. Инквизитор бросал на Бертрама настороженные взгляды, видя в его манипуляциях потенциальную ересь. Но Бертрам игнорировал их, видя, как после его алхимических методов — припарок из окиси цинка, дающих подсушивающий эффект, или вливаний укрепляющих настоек — некоторые больные, особенно на ранних стадиях, уже демонстрировали признаки улучшения. Там, где кровопускание доктора Торнтона и других университетских консерваторов лишь приближало конец, его методы давали призрачный, но шанс. Не меньшую уверенность в правильности выбора средств давало и одобрение жнецов, которых Бертрам видел почти постоянно возле различных больных. Их воронов не было слышно, но церковные свечи всегда коптили в их присутствии, чем ещё сильнее пугали верующий народ.     Бертрам вытер лоб тыльной стороной перчатки. Уже через месяц за стенами аббатства мир будет пробуждаться новой весенней жизнью, но здесь, внутри, ещё властвовала чума и тяжёлая борьба с ней, конец которой ещё не виден даже слугам Смерти.

    ***

    Тишина в монастырской библиотеке была густой, насыщенной пылью веков и запахом чернил. Бертрам, откинув тяжелую чумную маску, погрузился в трактат «De Pestilentia», написанный ещё в четырнадцатом веке. В луче единственной свечи плясали частицы пыли, а на пергаменте буйствовали древние ужасы — пляски скелетов, горы трупов, и уже тогда врачи в птичьих масках. Для его ума, заточенного опытами с ятрохимией, это была академическая задача: сопоставить симптомы, найти слабое звено в логике болезни.     Скрип двери и сбивчивые шаги. В луче света замер мальчик-послушник. В тясущейся руке он, словно опасаясь чего-то, держал письмо.     — Мастер Норс… для вас.     Бертрам кивнул, не отрываясь от гравюры с изображением «чумного бубона». Лишь когда мальчик ушёл и закрыл за собой дверь, взгляд Бертрама упал на конверт.     Без труда он узнал бумагу и печать на сургуче, которыми пользовались его родители. Но нехорошее предчувствие пронзило его острее холодного сквозняка.     Почерк. Не круглые, витеиватые буквы матери, не с угловатым наклоном и резкими линиями отца. Почерк миссис Купер, экономки его родителей. Каждая выведенная толстой линией чернил буква кричала о панике, которую эта всегда сдержанная женщина пыталась обуздать. Сердце, бившееся ровно в такт размышлениям, вдруг гулко и болезненно ударило в грудную клетку.     Пальцы, только что так уверенно листавшие пергамент, вдруг стали не послушным и деревянными. Он не вскрыл сургуч ножом — Бертрам содрал его одним рывком. Бумага зашелестела как жухлый лист. Взгляд скользнул по строчкам, судорожно выхватывая обрывки.     Воздух в библиотеке стал густым, как сироп, и Бертрам сделал короткий, хриплый вдох.     "Мастер Норс, Господь посетил Ваш дом бедой. Ваш отец после возвращения корабля "Пилигрим" из Голландии, слёг с лихорадкой, а за ним и Ваша матушка...".     Перед ним всплыл образ отца, разворачивающего в кабинете морские карты, его уверенный бас.     «Жар… пятна…» — и тот же образ исказился, превратившись в знакомый по лазарету силуэт: горящие глаза в запавших глазницах, тёмные прожилки на коже.     «Кашель… чернеют пальцы…» — и Бертрам услышал этот звук. Не общий гул лазарета, а конкретный, мучительный хрип, вырывающийся из горла его матери, содрогающий её хрупкое тело. Он увидел её тонкие руки, обнимавшие его в детстве, — теперь с почерневшими, как от мороза, кончиками пальцев.     Звон в ушах нарастал, заглушая тиканье настольных часов. Пламя свечи перед ним не колыхалось — оно пульсировало, как яростная золотая рана в темноте, и отбрасывало на стены не тени книг, а чудовищные силуэты — громадные, раздутые бубоны. Запах воска и старой бумаги вдруг приобрёл сладковатый, гнилостный оттенок. Тот самый запах, что давно стал привычным в стенах лазарета церкви.     Рука с письмом опустилась на стол. Бертрам не видел больше ни библиотеки, ни трактатов. Он видел комнату в родительском доме. Видел их, сидящих у камина, обсуждающих последние новости.     Наконец, осознание пришло, разбив картину памяти из детства. Оно не кричало. Оно улеглось внутри него той самой ледяной тяжестью, тихой и всесокрушающей...     Чума пришла и в его дом.