Жнец

      Повозка остановилась, не доезжая до знакомого каменного дома на Фенчёрч-стрит. Возница, мрачный человек с лицом, закрытым тряпкой, пропитанной маслами, молча кивнул, давая понять, что дальше не проедет. Спрыгнув на булыжник, Бертрам сжимал в одной руке деревянную трость, в другой — тяжелый кожаный саквояж. Развернувшись, повозка быстро исчезла за углом, оставив его одного на пустынной улице. Сделав несколько шагов, Бертрам остановился. Перед ним, вмурованное в стену тёмной аптекарской лавки, тускло блестело витринное окно. И оттуда, из этой мутной глубины, на него глядело нечто, что раньше не заглядывало сюда в пору детства и юности Бертрама. Высокий мужчина, затянутый в суровый вощёный плащ, отражался в этом стекле. Одеяние ниспадало тяжёлыми складками цвета запекшейся глины, скрывая все очертания тела, превращая владельца в безликую, угловатую фигуру. Широкополая шляпа из того же грубого материала бросала тень на другую узнаваемую часть этого кошмарного одеяния — длинный, изогнутый клюв маски. Два круглых стеклянных глаза смотрели на него из витрины пустотой, за которой ничего нельзя было разглядеть. Бертрам всматривался в это птицеликое существо в стекле — чуждое, безликое. Человек ли это? Или нечто, рожденное туманами Темзы и великим мором, на время принявшее облик его самого? Он впервые не узнавал себя. И от этой странной мысли ему сделалось не по себе. Этот безликий в витрине — он, Бертрам Норс, ятрохимик и уже чумной доктор в свои тридцать лет. Тот, кого люди перестали видеть, как обычного человека. Тот, от кого они либо шарахались, либо молили о помощи. Тот, кто сейчас должен войти в родной дом, уже помеченный красным крестом, не только как сын. Трость глухо застучала по камням, и это единственный звук, нарушающий тишину улицы. Остановившись перед тяжёлой дверью, время для Бертрама словно остановилось. Красный крест, намалёванный свежей краской, казался кровавой раной на знакомом с детства месте. Надпись под ним — «Господи, помилуй нас» — выведенная дрожащей рукой, почему-то заставила Бертрама вспомнить, как мать учила его первым молитвам. От воспоминаний его отвлекло лёгкое покашливание, и, повернувшись на отклик, Бертрам наконец заметил дежурившего стражника. Одетый в простой серый кафтан, с такой же пропитанной уксусом тряпицей на лице, он сжимал в руке длинный жезл — символ власти и предупреждение для тех, кто вздумал бы нарушить карантин. Глаза его поверх тряпицы смотрели устало, но настороженно. – Господин, пусть вы и одеты как чумной доктор, я обязан увидеть разрешение для посещения таких домов, – устало произнёс стражник. – Конечно, – Бертрам кивнул и протянул свёрнутый документ с тяжёлой сургучной печатью, который до этого хранился во внутреннем кармане плаща. Стражник развернул пергамент и глянул на печать епископа и строки, что мастер Норс имеет разрешение на лечение зачумлённых в зараженном доме. Вздохнув, он вернул Бертраму документ: – Что ж, всё в порядке. Не смею больше задерживать вас. И да хранит вас Господь. Поблагодарив и убрав обратно разрешение эпископа, Бертрам поднял трость и трижды стукнул по двери. Звук прозвучал глухо, будто та была обита войлоком изнутри. Тишина. Ни шороха, ни шагов. Бертрам постучал снова, сильнее. За дверью послышалось шарканье и донёсся звук отодвигаемого засова. Дверь приоткрылась на ширину ладони, и в щели блеснули испуганные глаза. — Кто там? — голос миссис Купер дрожал, но в нём прорезались знакомые командные нотки, которые Бертрам помнил с детства. — Миссис Купер, это я, — его голос прозвучал глухо, но старая экономка узнала его мгновенно. — Мастер Норс! — дверь распахнулась шире, и он увидел её — осунувшуюся, с красными от бессонницы глазами, в переднике, насквозь пропитанном уксусом и различными маслами, с ещё большим количеством седых волос, выбившихся из-под чепчика. Она перекрестилась, глядя на него, и вдруг, не выдержав, разрыдалась. — Слава Господи! Входите скорее. Я и не надеялась, что вы приедете... — Я всё же чумной доктор, миссис Купер, — перебил он мягко. — Меня пустила церковь. Так что, я здесь не только как сын. Экономка посторонилась, и Бертрам переступил порог. В прихожей, хоть и слабо, но пахло тем же, чем и везде в этом городе — уксусом, дымом можжевельника и чем-то ещё, сладковатым и тошнотворным, что он научился узнавать мгновенно. Его лёгкий шлейф шёл сверху, из спален. Миссис Купер семенила впереди, бормоча сквозь слёзы: — Мастер Норс... ваш отец... он сначала не хотел верить. Говорил, простуда мол, на реке продрог. Но потом как слёг... Мы его растирали, травы заваривали, как вы учили в прошлый раз... а ему всё хуже, появился и кашель. А миссис Норс... она как увидела, что ему плохо, так и не отходила, меня не подпускала, сама ухаживать стала. А позже и у неё жар начался... И теперь... Она всхлипнула и замолчала, показывая рукой на дверь в конце коридора. – Почему мне раньше не написали? – Не хотели вас отвлекать от благого дела – лечения больных в стенах аббатства, – потупила взор миссис Купер. Бертрам остановился. Сердце колотилось как никогда. Он стоял в двух шагах от комнаты, где прошло его детство, где мать читала сказки, где отец показывал на глобусе маршруты своих кораблей. И теперь за этой дверью — не сказки и не глобусы. Там смертельная болезнь. Глубоко вдохнул — травяная смесь в клюве отрезвила — и шагнул вперёд. Рука в перчатке легла на дверную ручку. Медная, холодная, знакомая до последней царапины. Дверь открылась от лёгкого толчка. Несмотря на травы, спёртый, тяжёлый воздух, пропитанный запахом болезни все равно просачивался сквозь зазоры маски. Шторы были задёрнуты, лишь две свечи горели на прикроватных столиках, отбрасывая пляшущие тени на стены. В полумраке он увидел две кровати. На одной, распластавшись, лежал отец. На другой, сжавшись в комочек, — мать. Бертрам шагнул внутрь. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Он был дома. Но это был самый страшный момент в его жизни. Сначала Бертрам подошёл к отцу. Уильям Норс, который ещё месяцы назад мог и сам грузить бочки в трюм собственного корабля, лежал теперь с бульканьем и хрипом, звуками ломающегося внутри человека. Лицо его было землистым, покрытым испариной, а под челюстью теперь зловеще темнели огромные бубоны, раздувшие шею до неестественных размеров. Глаза отца были закрыты, веки подрагивали, и он что-то бормотал в бреду — про паруса, про ветер. Бертрам, сняв плащ и переодев перчатки, опустился на колени у кровати. Кожаные перчатки, пропитанные воском, делали пальцы неуклюжими, но он заставил себя работать. Осторожно, почти невесомо, он коснулся шеи отца. Даже в перчатках, под пальцами кожа отца горела — жар был чудовищным. — Этот бубон созрел, — прошептал он себе под нос, скорее, привычно диагностируя, чем обращаясь к кому-то. — Поздно... слишком поздно. Он достал из саквояжа скальпель, подержал лезвие над пламенем свечи, дал остыть. Уильям даже не вздрогнул, когда сын вскрыл бубон. Гной хлынул густой, зеленовато-чёрный, с резким, тошнотворным запахом. Бертрам промыл рану спиртовой настойкой полыни, прижег края, вложил в разрез пропитанный ртутной мазью тампон. — Ртуть выжжет яд, отец, — сказал он, даже предполагая, что тот его не слышит. Он влил в полуоткрытый рот отца несколько капель «питьевого золота», который должен был укрепить жизненный дух. Отец закашлялся, выплюнул половину, но Бертрам упрямо влил снова. Потом он перешёл к матери. Элинор Норс лежала тихо, почти не двигаясь. Её лицо, всегда такое живое, сейчас казалось вырезанным из старого пергамента — тонким, прозрачным, с синевой под закрытыми глазами. Но когда Бертрам взял её за запястье, чтобы посчитать пульс, пальцы её дрогнули. — Берти... — голос был едва слышен, но это слово пронзило его насквозь. Бертрам замер. Никто не называл его так с тех пор, как ему исполнилось двенадцать. Только мать. Она открыла глаза. Мутные, с проволокой от лихорадочного жара, но в них вдруг мелькнуло что-то узнающее. — Берти... сыночек... ты... в этом... — она пыталась поднять руку к его маске, но пальцы бессильно упали на одеяло. — Тише, матушка, — его голос дрогнул, и он мысленно выругал себя за эту слабость. — Я здесь. Я буду вас лечить. Вы поправитесь. Она слабо кивнула, не в силах говорить, но в её глазах стояли слёзы. Бертрам просто сжал материнскую руку — насколько позволяли перчатки — и принялся за работу. У матери болезнь протекала иначе. Бубоны не намечались, но кашель, сухой и надрывный, говорил о том, что чума поразила лёгкие. Бертрам приготовил ингаляцию — в миску с горячей водой добавил настойку серы и несколько капель лавандового масла, заставил мать дышать паром, накрыв голову полотенцем. — Это облегчит дыхание, матушка, — объяснял он. Он дал ей лауданум, маковую настойку, чтобы унять кашель и дать телу силы бороться. Дни и ночи слились в один бесконечный кошмар. Бертрам применял все свои знания и опыт, полученные ранее. Отцу вскрывал новые бубоны, появлявшиеся в подмышках, в паху, за ушами. Прижигал, промывал, вливал укрепляющие настойки. Отец метался в бреду, звал мать, звал его, Бертрама, и эти крики резали сердце острее любого скальпеля. Матери становилось то лучше, то хуже. Кашель то затихал, то возвращался с новой силой. Бертрам почти не спал, лишь изредка проваливаясь в короткое забытьё на стуле у её кровати. А на шестую ночь случилось то, чего он ждал и боялся одновременно. Бертрам сидел у постели отца, в очередной раз сменив ему повязку, и вдруг заметил, что пламя свечи дрогнуло. Без сквозняка, без причины — просто заколебалось, будто кто-то прошёл мимо. А потом он услышал. Лёгкое, едва уловимое царапанье за стеклом. Бертрам поднял голову и увидел за окном воронов. Они сидели на подоконнике, чёрные силуэты на фоне мутного лондонского неба, и смотрели прямо на него. И среди них была и сероглазая вестница. Сердце Бертрама пропустило удар. Он знал этот взгляд. Из угла комнаты, там, где тени сгущались в непроницаемый мрак, возник холодок. Не сквозняк — иное, более глубокое, проникающее под кожу, под одежду и маску, прямо в грудь, к самому сердцу. Воздух там, в углу, будто сгустился, стал плотнее, тяжелее. Она полностью материализовалась у окна, чуть в стороне от кроватей, и посмотрела на него. В этом полумраке, при дрожащем свете единственной свечи, Цецилия как никогда прежде казалась сотканной из лунного света и печали. Чёрное платье, простое, без украшений, ниспадало мягкими складками до самого пола. Тёмные волосы, гладко зачёсанные назад, открывали высокий лоб и точеные скулы. А глаза... глаза были белыми, как молоко, без зрачков, но в них читалось всё — и мудрость, и странная, щемящая нежность. Они были знакомы давно. Очень давно. С той самой ночи, когда он, одиннадцатилетний мальчишка, балансировал на грани жизни и смерти, а она пришла и подарила ему вторую жизнь, взяв обещание стать врачом. И приходила, поддерживала, направляла в их короткие и редкие встречи. Но Бертрам так и не понял, какие у неё чувства к нему и есть ли они вообще. И каждый раз чувствовал, как что-то внутри него переворачивается, как сердце, наученное не поддаваться эмоциям, начинает биться чаще. Он любил её. Любил все эти девятнадцать лет — той странной, невозможной любовью, которую нельзя высказать, которую нельзя осуществить, потому что их разделяет грань, которую не переступить. Он не мог даже коснуться её. Но Бертрам никогда не говорил ей о своих чувствах. Он был в том возрасте, когда мужчина уже умеет держать лицо, даже когда внутри всё горит. Да и пришла она сейчас за кем-то из его семьи. — Здравствуй, Берт, – голос её был тих, но мягок. — Цици... Цецилия шагнула ближе. Взгляд её скользнул по кровати, где метался в бреду Уильям, по второму ложу, где лежала мать, по самому Бертраму — и остановился снова на отце. — Ты знаешь, почему я здесь, — сказала она. — Знаю. Есть шанс? Цецилия помедлила. Белёсые глаза смотрели на больного с тем особым спокойствием, которое доступно только тем, кто видел тысячи таких же. Тонкие пальцы сделали знакомое движение над грудью Уильяма. — Вряд ли. Двое суток, может чуток больше. Чума слишком сильно в него вцепилась. Бертрам сжал челюсти. Под маской лицо оставалось непроницаемым. — А матушка? Цецилия перевела взгляд на Элинор. Долго смотрела, склонив голову на бок. — Её я пока не вижу. Возможно, и выживет. Но... — она замолчала, не договорив. — Что? — Это зависит не только от тела. Сила духа — тоже лекарство. Бертрам кивнул. Он понимал. Если мать не выдержит потери отца — её ничто не спасёт. — Ты останешься? — спросил он, глядя прямо в её глаза. — Могу немного побыть рядом, — она сделала шаг к окну. Они практически не разговаривали, но Бертраму было и достаточно её присутствия, лёгкого кивка головы в знак одобрения его действий. Вороны на подоконнике встрепенулись. Цецилия растворилась в тенях, оставив после себя лишь лёгкий холодок, когда над Лондоном поднялся утренний туман, а миссис Купер постучалась, сообщив о готовом завтраке.

***

Отец умер на исходе третьих суток. Тихо, без стона, просто перестал дышать после хриплого вдоха. Бертрам сидел рядом, держа его за руку, и когда пульс исчез, ещё долго не отпускал, словно пытаясь удержать то, что уже ушло. – Простись с ним, – Цецилия подошла к кровати и молча потупила взор, пока Бертрам не закончил. Единый ритуал всех жнецов, как их индивидуальный инструмент, увенчанный рубином, освобождает душу от оков тела, Бертрам видел не единожды. Но сейчас, вид того, как шпилька Цецилии укалывает переносицу отца, ласково зовёт его с собой, протянув руку, вызывал у Бертрама более тяжёлые чувства. Когда душа Уильяма Норса полностью поднялась, держа жнеца за руку, Цецилия посмотрела на Бертрама долгим, печальным взглядом, и они исчезли. Вороны за окном каркнули разом и улетели в ночь. Бертрам остался один на один с тишиной и мёртвым телом. Он не плакал. Он просто сидел, глядя на постаревшее, умиротворённое лицо отца, и думал о том, сколько раз этот человек обнимал его, сколько раз учил держать удар. И теперь его нет.

***

В небольшой кухне пахло так, что неподготовленный человек задохнулся бы уже на пороге. Здесь смешивались запахи полыни, розмарина, камфары и чеснока. И настолько едкого, пронзительного, от чего щипало глаза даже сквозь маску. Бертрам стоял у стола, заваленного склянками, пучками сушёных трав и медными ступками. Перед ним высился глиняный кувшин с широким горлом — будущий сосуд для марсельского уксуса, того самого нашумевшего «уксуса четырёх воров», который, по слухам, позволял грабителям чумных домов оставаться нетронутыми болезнью. Он работал молча, сосредоточенно, не глядя на лежащий рядом свиток с рецептом. Руки, уже столько раз проделывавшие все движения, двигались сами собой, точно у слепого музыканта, играющего знакомую до боли мелодию. Сначала — полынь. Бертрам взял пучок сушёной травы, растёр между ладонями, вдыхая горьковатый, терпкий дух, и бросил в кувшин. За ней — розмарин, чей запах всегда напоминал ему о матери, о её садике за домом, где эти кусты росли пышными зелёными шапками. Рука на мгновение дрогнула, но он заставил себя не думать. Работа не терпит сантиментов. Шалфей. Мята. Лаванда. Каждую траву он отмерял на глаз — столько, сколько нужно, ни щепоткой больше. Слишком много полыни — уксус станет ядовитым. Мало розмарина — не будет той самой терпкости, что, как верили, отгоняет заразу. Потом — чеснок. Бертрам взял тяжелый нож и одним ударом раздавил головку. Запах ударил в нос, смешиваясь с травяным духом. Он мелко крошил чеснок, чувствуя, как липкий сок пристаёт к пальцам, и ссыпал в кувшин следом за травами. Теперь — самое главное. Уксус. Бертрам поднял с полки оплетённую лозой бутыль, запечатанную воском. Хороший, выдержанный, виноградный — не та дешёвая кислятина, что продавали на рынках. Такой уксус стоил денег, но отец никогда на него не скупился. Сломав печать, Бертрам откупорил бутыль и медленно, стараясь не пролить ни капли, влил содержимое в кувшин. Жидкость забурлила, поднимая со дна травяную пыль, и комната наполнилась резким, пронзительным ароматом, от которого защипало в носу. Оставалось добавить камфару. Бертрам взял небольшой холщовый мешочек, развязал тесёмки и понюхал содержимое. Белые, полупрозрачные кристаллы пахли так сильно, что на миг закружилась голова. Он бросил горсть кристаллов в уксус, и те зашипели, растворяясь, поднимая со дна пузырьки газа. Всё. Бертрам взял деревянную палку, тщательно выскобленную и вымытую, и начал мешать. Медленно, размеренно, как учил его доктор Вуд. Тридцать кругов по солнцу, тридцать — против. Так, чтобы травы отдали всю свою силу, чтобы уксус впитал их дух до последней капли. Жидкость мутилась, кружилась в кувшине, и запах становился всё гуще, тяжелее, почти осязаемым. Бертрам работал, не останавливаясь, и мысли его текли так же ровно, как движения. Через три дня этот уксус можно будет процедить, разлить по маленьким бутылочкам и пользоваться не только самому и миссис Купер, но и раздать врачам и монахам, что ухаживают за больными в аббатстве, потом. Им будут пропитывать маски, протирать руки, опрыскивать одежду перед входом в лазарет. Бертрам запечатал кувшин воском, поставил в угол, к другим таким же сосудам, и вышел из кухни. Работа не ждала. Уксус дозреет сам. А пока — продолжать бороться за жизнь матери. Но сама мать сдавалась. Бертрам видел это — она перестала бороться, когда поняла, что мужа больше нет. Кашель усилился, жар вернулся, и даже самые сильные его снадобья — настойки мака, ингаляции с серой, припарки из цинка — не помогали. Она больше месяца лежала, глядя в потолок широко открытыми глазами, и иногда шевелила губами, шепча имя отца. — Матушка, — Бертрам склонился над ней, сжимая её руку. — Держись. Ты же сильная. Она медленно перевела взгляд на него. В глазах стояли слёзы. — Берти... сыночек... — голос её был едва слышен. — Ты ни разу не снял эту страшную маску... Дай... дай взглянуть на тебя. Он колебался лишь мгновение. Потом стянул маску, отложил в сторону. Лицо Бертрама, осунувшееся за все эти дни, с тёмными кругами под глазами, было открыто. Мать улыбнулась. Слабо, едва заметно, но это была улыбка. — Хороший мой... — прошептала она. — Ты стал тем, кем обещал быть. Я так горжусь тобой... так горжусь... Её пальцы, холодные и тонкие, сжали его руку в последний раз. И разжались. Бертрам замер. Тишина заполнила комнату, тяжёлая, как свинец. Он сидел неподвижно, глядя на её лицо, такое спокойное теперь и такое же умиротворённое. Холодок коснулся затылка. Он обернулся. Жнец стояла рядом. Вороны при этом тихо сидели на подоконнике снаружи, как изваяния. Бертрам совсем не заметил появления Цецилии. — Её смерть — неожиданность даже для меня. Я сожалею о твоей утрате. Цецилия подошла к окну ненадолго и стояла лицом к нему. Тем временем Бертрам прощался и просил прощения, что не смог излечить их. Бертрам в последний раз поцеловал материнские руки, и лишь спустя некоторое время, позвал Цецилию. Та приблизилась к кровати Элионор, наклонившись над ней уже с рубиновой шпилькой. Всё тот же ритуал и уже душа матери держит руку жнеца. — Мне жаль, — голос Цецилии дрогнул, а взгляд на мгновение перевёлся на окно, — жаль, что не могу поддержать иначе. Комната опустела, как и ветки боярышников. Только две кровати, тело матери, и он. Живой. Бертрам долго сидел, не двигаясь. Потом медленно поднялся, подошёл к окну. В груди было пусто и холодно. Он прислонился лбом к прохладе стекла, глядя в серое небо. Дышал тяжело, и от дыхания запотевало стекло. И вдруг он увидел. Там, где его дыхание покрыло стекло влажной пеленой, проступил отпечаток. Чёткий, ясный след аккуратной женской ладони с длинными тонкими пальцами. – Цици... Бертрам замер, уже боясь дышать. Он поднял свою руку, снял перчатку и медленно, осторожно приложил к этому следу. Его ладонь накрыла её отпечаток. Холод, но такой же, как и дуновение от неё. И всё равно сердце его дрогнуло. Она оставила этот след для него. Бертрам впервые за много лет позволил себе не сдерживаться. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с холодом стекла. Он плакал молча, беззвучно. И только вороны где-то далеко за окном каркали, провожая души в вечность.