Жнец

      Весь день дул ледяной ветер, завывая в щелях, будто хотел выстужить весь дом. Лишь под ночь его порывы утихомирились, но холод остался – тяжелый, проникавший под самую кожу. Обманчиво ранняя весна, растопившая снег на территории всего Лондона, оказалась предательски скоротечна. Морозы с ветрами вернулись к концу марта, словно сама зима перед окончательным уходом, решила щедро одарить своими стужами.       В небольшой, но душной комнате на втором этаже дома зажиточного торговца воздух был густ от запаха воска свечей, терпких лекарств и масел. Свечи в массивных бронзовых подсвечниках боролись с наступавшей тьмой, отбрасывая на стены гигантские трепещущие тени от предметов и штор. Женщина сидела на полу у кровати больного, и её сгорбленная фигура казалась лишь ещё одной тенью в этой игре света и мрака.       — Господь, прошу, спаси моего мальчика. Он совсем ещё дитя. Прошу, не забирай его у меня, — слёзы текли по впалым материнским щекам, пока пальцы нервно перебирали деревянные бусины чёток. — Милостивейший Господь, утешение и спасение всех уповающих на Тебя, мы смиренно молим Тебя, горьким страданием Твоим, даруй исцеление рабу Твоему Бертраму, лишь бы это было во благо его души, дабы он вместе с нами восхвалял и возвеличивал святое имя Твоё. Аминь.       Молитва висела в тишине, не находя отклика в круцификсе, кресте с изображением распятого Иисуса, что висел над кроватью. Мать уже сбилась со счета, повторяя бессчетное количество раз различные молитвы, а сыну не становилось лучше. Дорогие снадобья докторов не помогали или давали кратковременное облегчение. К её ужасу, Бертрам кашлял все сильнее и чаще – надрывно, до спазмов, сотрясавших обессиленное тело. Аппетит пропал почти полностью: но вид еды вызывал у него лишь слабый отпор.       Подняв взгляд, отяжелевший от безысходности, на тревожно спавшего сына, она почувствовала, как сердце её сжалось: глубокие, синеватые круги легли под запавшими глазами мальчика. Его бледность была восковой, мертвенной, словно соперничая с белизной постельного белья. Лоб покрыл холодный, липкий пот и взмокшие чёрные кудри беспорядочно прилипли к нему и вискам. Мать дрогнувшими пальцами с бесконечной осторожностью, попыталась поправить их, зачесав назад. В колебавшемся свете свечей лицо Бертрама казалось хрупким и нездешним. Дыхание его было прерывистым, хриплым, как ветер за окном. Капли воска, словно вторя слезам матери, медленно стекали по бронзе подсвечника.        Бертрам слабо поморщился, и под дрожащими веками мелькнули потускневшие голубые глаза.       — Мама?       — Да, сыночек? — мать встала с колен и легонько коснулась губами лба ребёнка.       — Хочу пить, — прозвучал сиплый и ещё слабый голос Бертрама, — можно мне того тёплого травяного чая с мёдом?       — Конечно, мой мальчик. Только не засыпай, пока не приду, — ласково проворковала она и быстро пошла к выходу из комнаты, захватив кувшин, чтобы подлить кипятка в таз и умыть взмокшего сына.       Бертрам проводил мать взглядом, слушая, как её шаги затихли на лестнице. Убедившись, что он один, мальчик с усилием приподнялся на локтях и взглянул в сторону окна. Штора была приоткрыта, и в щели он разглядел силуэты трёх воронов. Птицы сидели на дереве напротив. Их блестящие, как бусинки, глаза, казалось, неотрывно следили за ним. Перелетая с ветки на ветку, они глухо каркали, время от времени пытаясь склевать жухлые ягоды боярышника.       Зябко завернувшись в плед, Бертрам стал всматриваться в воронов сильнее. И вот, на обломанной ветке уселся ещё один. Обычный на вид, но нет. Когда ворон повернул голову, свет от свечи на окне отразился в глазах – не черные бусины, а тускло-серые, как пепел. Они уставились прямо на Бертрама с немым, не птичьим вниманием. Мальчику стало не по себе, когда птица каркнула – звук был резче, звонче обычного.        Несмотря на ещё имеюшуюся сонливость, в горле встал режущий комок, и тело содрогнулось от кашля. Бертраму опостылел густой воздух комнаты, пропитанный благовониями: дымно-терпкий аромат мирры с её сладковатыми нотами теперь чаще  казался удушливым.       Один из воронов, ещё раз громко каркнув, хлопнул крыльями и растворился в сгущающемся тумане. Мальчик отвёл хмурый взгляд от окна. Уже давно он замечал нечто в углу комнаты – неясную тень. Днём её не видно, но ледяное присутствие чего-то постороннего ощущалось неизменно с появлением воронов у дома. Особенно того сероглазого. А может и сероглазую. Бертрам приметил, что этот ворон был мельче и изящнее на фоне других. Но теперь его больше беспокоило, что кружили птицы чаще всего именно напротив окна детской. Словно пернатые вестники чего-то иного. Или кого-то.       — Скажите, вы Смерть? — Бертрам не питал надежд на ответ, но всё же решил осмелиться и впервые заговорить с тенью, из-за присутствия которой его поначалу всегда пробирало до мурашек.       — Ты ничего такого ещё не сделал в своей жизни, чтобы сама Смерть явилась за твоей душой.       Вздрогнув от неожиданного прозвучавшего ответа, Бертрам понял, что услышал голос молодой женщины. Тень же приблизилась, плавно скользнув из тёмного угла на свет от свечей. Холод пробежал по спине и краем глаза мальчик заметил, что церковная свеча у его кровати немного закоптила.       — Я всего лишь одна из её покорных слуг. И вы, смертные, называете нас жнецами, — тень стала плотнее и вскоре вовсе обрела черты девушки в чёрном строгом платье без изысков. — Всё же мне не показалось — ты и правда видишь меня уже некоторое время.       Завороженно рассматривая жнеца, Бертрам мысленно сравнил её с изящной фарфоровой куклой, увиденной в витрине магазина игрушек ещё в канун Рождества. Белая кожа контрастировала не только с платьем и помадой тёмно-красного оттенка, но и с чёрными волосами, убранными в высокую причёску. Из пучка торчали две серебряные шпильки: одна была украшена таким же серебряным птичьим черепом, другая увенчана рубином. Единственное, что могло по-настоящему напугать в её образе — это белые глаза, обрамлённые пышными чёрными ресницами. Но всё же Бертрам уже без страха ею любовался.       Вопросительно изогнув бровь, жнец по птичьи склонила голову набок.       — Ты так и будешь меня разглядывать? — она сложила руки перед собой.       — Простите, я всё же впервые вижу настоящего жнеца, — смущённо отвёл взгляд Бертрам. — Может вы знаете, почему я вас стал видеть?       — Ты уже был на грани смерти на днях, да и сейчас ещё балансируешь, — сначала безэмоционально ответила жнец, но немного подумав улыбнулась. — Хочу похвалить, раз ты и слышишь меня. Для своих одиннадцати лет, ты неплохо держишься — ни разу не видела, чтобы ты жаловался на горечь лекарств или плакал от боли в лёгких и в крестце. Ещё маленький, но уже сильный духом.       — Маме и так плохо из-за моего состояния. Не хочу чтобы она плакала ещё больше, — Бертрам потрепал край одеяла, похвала жнеца его приободрила. — Но всё же, раз вы здесь, я скоро умру?       — Может да, а может и нет. Я пока только наблюдаю. Сейчас, выживешь ли ты или нет, зависит от тебя.       Ухватившись за последнюю фразу, словно как за спасательную соломинку, Бертрам оживился и резко сел на кровати, почувствовав прилив сил:       — Прошу! — короткий кашель прервал его, — прошу, скажите как мне выжить!       — А зачем ты хочешь жить? — жнец подозрительно прищурилась, — не хочешь, чтобы родители горевали?       — Я хочу стать доктором! Хорошим доктором. Спасать людей, если и у них есть шанс прожить дольше.       Брови жнеца удивлённо приподнялись. Сделав несколько плавных шагов к кровати, жнец наклонилась так, что их лица оказались напротив друг друга. Бертрам непроизвольно выпрямился, словно проглотил палку. Белёсые глаза, не моргая, смотрели не на него, а в глубь его мыслей, что уже панически метались в голове — по крайне мере, ему так показалось. Озноб вернулся, и Бертрам нервно тряхнул головой.       — Любопытно, — жнец достала шпильку, украшенную вороновым черепом, — готов ли ты поклясться, что выучишься на доктора и будешь искать и лечить серьёзные заболевания, рискуя даже сам заразиться?       — Да! — ответил Бертрам не задумываясь. — Я хочу достойно прожить продлённое мне время.       — Протяни ладонь, — мягкая улыбка снова тронула губы жнеца.       Послушно подставив ей требуемое, Бертрам наблюдал, как жнец острием шпильки водит по его коже, вырисовывая чёрным дымком странный символ, что моментально впитывался, не давая себя разглядеть.       — Благодаря этому я теперь выживу? — спросил он, как только жнец снова убрала шпильку в причёску.       — Нет, — она ухмыльнулась, заметив озадаченное лицо мальчишки, — это только печать договора: ты обязуешься прилагать все свои силы и знания, чтобы лечить людей, а жнецы будут наблюдать за тобой и по своему желанию решать — помогать или нет тебе подсказкой.       Бертрам растерянно хлопал ресницами смотря на жнеца, что стала разглядывать резную музыкальную шкатулку у кровати. Он осознавал, что теперь на нём лежит ответственность не только за свою жизнь.       — Понял, но как мне самому сначала выздороветь?       — Получается, я первая выполню часть уговора, — задумчиво пробормотала жнец. — Зараза из твоих лёгких уже давно ушла, но организм отравлен неправильным лечением. Перестань пить отвар из белены чёрной — она мешает выздоровлению и только губит тебя сейчас.       — Но ей многие же лечат затянувшийся кашель, — удивился Бертрам.       Жнец поморщилась и потушила благовонию, дунув на неё:       — У всех у них ошибочное мнение из-за каких-то совпадений. Белена ядовита в любом виде и не несёт пользы организму. По крайне мере, в нынешнем её использовании. Так что прекрати употреблять её и много пей горячего чая из того сбора, что тебе нравится. Ешь больше разных каш и от тыквы не вороти нос — так ты ускоришь естественный вывод яда.       На лестнице послышался шёпот и звуки приближающихся шагов. Развернувшись, жнец плавно пошла в сторону окна. Глядя ей в спину, Бертрам едва ли не разрывался от съедавшего его любопытства, но не знал, какой же из вопросов задать жнецу, пока ещё не ушла.       — А как вас зовут?       Силуэт жнеца уже начал рассеиваться, но она обернулась:       — Цецилия, но можешь звать Цици. И надеюсь, когда я в следующий раз явлюсь, не ты будешь больным на грани смерти.       От присутствия жнеца не оказалось и следа, когда дверь открылась, и в комнату вошли оба родителя: мать с кружкой дымящегося чая и отец с кувшином и свежим полотенцем на плече. Бертрам продолжал сидеть на кровати и встретил их широкой улыбкой, вызывая радостное удивление у обоих.       — Тебе лучше, Берт? — отец приложил ладонь ко лбу сына, заметив его покрасневшие щёки, и к его успокоению лоб был прохладным. — Даже румянец появился.       — Да, папа, — Бертрам забрал кружку у матери и сделал большой глоток свежезаваренного чая, — и аппетит появился.       Чашка чудом была не разлита от порыва матери обнять его.       — Господи, спасибо Тебе. Спасибо, — щёки и лоб усыпали короткие материнские поцелуи.       Бертрам передал недопитую чашку отцу, позволив матери и дальше его обнимать, чувствуя как намокло плечо ночной сорочки слезами её радости.       Только в своих мыслях мальчик благодарил совсем не Бога.