Жнец

      Через сводчатое окно, затянутое дымчатым тюлем, проглядывали теплые лучи июньского солнца. Они выписывали причудливые узоры на массивном дубовом столе, за которым работал юноша в холщовом фартуке.       Взвешивая с математической точностью порошки цвета охры и малахитовой пыли, ссыпая их в пергаментные пакетики, он аккуратным почерком делал пометки на латыни там и в книге учёта. После каждой смены порошка для будущего лекарства, чаши весов тщательно и насухо протирались куском сукна.       Расфасовка закончилась, когда последний кулёк лёг в отведенный ему ящик. Юноша достал ступку с пестиком из чёрного базальта. Следом за ними из рядом лежавшего мешочка были вытащены веточки засушенного тимьяна и шалфея. С первым же ударом пестика воздух наполнился терпкой симфонией.       За пределами комнаты послышались знакомые шаги и дверь открылась.       — Уже начал готовить смеси? Молодец! — раздался за спиной довольный бас доктора Вуда. — И порошки уже развесил порционно?! Берт, ты во сколько встал?       — Как обычно, в шесть утра, — отозвался Бертрам, не отвлекаясь от растолочки.       Доктор начал пересчитывать кулёчки с порошками, сверяясь с записями:       — Эх молодость, мне б твою энергию, — Джозеф Вуд оглядел своего ученика. — Только твои ровесники с молоденькими леди по скверам гуляют, а ты тут со стариком в пыльной каморке время тратишь.       Смех Бертрама оказался заразительным, и оба от души посмеялись.       Шёл третий год, как Бертрам стал учиться у доктора Джозефа Вуда, что когда-то отпаивал и его больного, так же советуя отказаться от настоя белены.       Пожилой мужчина сначала хотел отказаться, но тогдашний шестнадцатилетний малец на пороге его каморки оказался упрямцем, полным энтузиазма. Да и отец Бертрама, уважаемый торговец Уильям Норс, был не против желания сына обучаться врачеванию под наставничеством, а не в стенах университета. Даже обещал организовать доставку редких растений и минералов с Нового Света. Однако Джозеф изучал и практиковал новые методы в медицине, которые большинство ещё не принимали. Об этом доктор сразу сообщил им, но как выяснилось, именно создание новых лекарств и было решающим фактором в выборе Вуда в качестве учителя.       Алхимия и спагирическое искусство заинтересовали Бертрама не хуже устоявшихся учений медицины. Однако доктор Вуд сначала присматривался к новоявленному ученику. Он заметил, как работы арабского философа и целителя Авиценны поразили Бертрама. «Книга исцеления» и «Канон медицины» были заучены юным пытливым умом от корки до корки.       — Гален учил, что здоровье человека зависит от баланса четырех гуморов: крови, флегмы, черной и жёлтой желчи. Гуморы он также соотнёс и с внутренними органами. Чёрная желчь вырабатывается селезенкой, а жёлтая — желчным пузырём. Если в организме избыток флегмы, то болезнь поразила лёгкие. Ну самый важный гумор — кровь. Он соотносится с головой. И поэтому кровопускание является чуть ли не панацеей, — говорил с важным видом ещё в первый год обучения доктор Вуд.       Но от Бертрама не укрылся сарказм в голосе учителя. Тогда-то Бертрам и узнал, что некоторые алхимические опыты приносили бы больше пользы в развитие медицины, если бы были оценены консерваторами по достоинству. Доктор Вуд сам уже давно изучал алхимию и практиковал учение швейцарского алхимика Парацельса, который ввёл новое направление — ятрохимию.       Бертрам без сомнений согласился с доводами, что процессы, происходящие в организме человека, являются химическими. А соответственно и изучение, и лечение различных болезней должно быть связано с химией. Ему это представлялось даже лучше и логичнее.        Ухмыляясь, Бертрам часто вспоминал, как раскраснелись щёки доктора Вуда, когда он, выпив очередную пинту в таверне, вдохновлённо рассказывал ему о перестройке виденья химии:       «— Парацельс опровергал учения Галена о гуморах. Утвердил, что здоровье зависит от конкретной концентрации трёх начал: а именно растительной ртути, не путай с металлом, соли и серы. Их стали добавлять в лекарства и это вызвало положительный результат, — всплеснул тогда руками доктор Вуд. — Но важно грамотно поставить диагноз. Малейшая ошибка, и лекарство станет ядом. А алхимиков, как знаешь, и так отравителями клеймят.»       Бертрам мог часами заслушиваться подобными монологами о теориях и их практических применениях. А иногда даже и спорить, тем самым раззадоривая учителя.       Вот и теперь Бертрам видел блеск в глазах доктора Вуда, и как он довольно мнёт седой ус.       — Ладно, посмеялись и хватит. Заканчивай с приготовлениями и пойдем перекусим. Через два часа будет экипаж.

***

      Доктору Вуду на днях пришло письмо с просьбой попытаться вылечить дочку одного знакомого аптекаря. Все считали, что девочка просто простыла, в летнее-то время, но обычное лечение не помогало, и ей становилось всё хуже.       Подъезжая к дому больной, доктор Вуд заметил, как Бертрам встрепенулся и, выйдя из экипажа, стал разглядывать нескольких воронов, сидящих на заборе.       Бертрам же, с замиранием сердца, всё гадал, пытаясь разглядеть среди них сероглазую вестницу. От раздумий его отвлек голос мистера Вотсон, отца девочки, приглашавшего войти в дом. Вымыв руки, они поднялись в комнату больной.       Комната Лидии, находящаяся под самой крышей, оказалась просторной для детской, с дубовыми панелями на стенах и настоящим витражным стеклом в окне, сквозь которое лился рассеянный свет. Бертрам, отложив в сторону перчатки, бегло окинул взглядом убранство: добротную резную кровать с пологом, игрушечную карету из ореха на столике, яркий восточный коврик на полу. Ребёнок явно жил в любви и уюте.        Но сама маленькая Лидия была плоха: её знобило от жара, а дыхание напоминало клокотание кипящего котла. Доктор Вуд покачал головой и приложил пальцы к худому запястью ребенка.       — Осмотришь её? — обратился он к Бертраму, заметив его изучающий взгляд. Тот кивнул.       И переведя взгляд на мистера и миссис Вотсон, поинтересовался о наличии флегмы у девочки при кашле.       — Практически нет, но очень надрывно кашляет. И редкий сгусток плотен и имеет жёлтые оттенки.       — Вы собрали телесные жидкости, как я вас просил в письме? — услышав утвердительный ответ, доктор продолжил. — Тогда пойдёмте, вы мне их покажете. А мой ученик произведёт осмотр.       Не дожидаясь их ухода, Бертрам достал свой походный письменный набор, ещё раз оглядев девочку: кожа ещё сохранила лёгкий загар, а русые волосы частично выгорели на солнце. Он пристроился на краю стула у окна. По плотному листу бумаги заскрипело перо, выводя четкие строки:       «Лидия Розария Вотсон, ребёнок восьми лет, пол женский»…        Далее последовала опись жалоб со слов родителей. Девочка накануне перед болезнью накупалась в жару в речке. Взяв запястье Лидии, Бертрам закрыл глаза и сконцентрировался на пульсе. Учащённый, но без перебоев. Девочке явно что-то мешало дышать и от лихорадки бросало в холодный пот. Приложив ухо к груди, услышанные хрипы напомнили скрип старой телеги. Все наблюдаемые симптомы были записаны, как и информация о флегме.        Он не заметил, как в углу комнаты, где свет от окна не достигал резного шкафа, на мгновение сгустилась холодная тень – не очертания, а скорее ощущение незримой грани, прочерченной в воздухе. Она растаяла быстрее вздоха, оставив лишь мимолетный холодок за спиной. Бертрам лишь машинально поправил ворот рубахи, его внимание всецело принадлежало записям.        — Ты и правда уже ученик доктора.       Бертрам вздрогнул, но обернувшись, позволил себе кроткую улыбку. Напротив него, на другой стороне комнаты, из тени стала чётче вырисовываться фигура, что ещё вчера казалась только сказочным сном мальчишки.       Цецилия мягко улыбнулась и плавно обошла кровать, подойдя к Бертраму ближе. Тот же встал, не сводя с неё взгляда и не веря, что всё же это правда, как и карканье воронов за окном. Что не было долгих одиноких вечеров, где её присутствие в тени только мерещилось.       — Однако, как ты вырос и возмужал, — Цецилия подняла голову уже стоя рядом, разглядывая лицо Бертрама, — в первую нашу встречу мне пришлось наклоняться над милым мальчиком.       — Восемь лет прошло всё же. Я уже не ребёнок, — Бертрам с грустью глянул на Лидию. — Цецилия, с одной стороны я рад видеть тебя, но получается, девочка на грани?       Цецилия тоже переменилась в лице, глянув на больную:       — Цици — я же разрешила так меня называть тебе. И да, ты прав, она тоже балансирует, — тонкие пальцы с бледной кожей невесомо провели окружность над грудью Лидии. — Но у неё всё же ещё есть шанс выздороветь. Узнаешь что-то?       Лукавый взгляд жнеца скользнул по записям.       — Я предполагаю, что у неё перипневмония, как и у меня тогда в одиннадцать лет.       — Верно. Дрянная флегма заполонила лёгкие, лишая тело должного объёма воздуха и её тоже ещё опаивали беленой. Хотя отравление меньше, чем у тебя.       Бертрам почесал подбородок, задумавшись:       — Я отлично помню, что мне стало легче, когда я пил отвар из корня алтея, лакрицы и мёда, приготовленного учителем, и после него откашливал много флегмы.       Утвердительный жест головой, и Цецилия дополнила:       — А ещё то чудное снадобье из спиртового настоя из трав и пепла. Вроде там точно был тимьян и чабрец.       — Ты о том изготовленном на перегонке лекарстве?       Очередной кивок.       — Спасибо тебе. Я приложу все свои нынешние знания, чтобы правильно составить Лидии лекарство.       Бертрам приложил руку к груди, словно клянясь жрецу в очередной раз. Но Цецилия присмотрелась к его пальцам.       — Этих шрамов не было. Как ты их приобрёл?       От неожиданного вопроса и не сразу сообразив, Бертрам взглянул на свою руку, будто впервые увидев. Два пальца имели шершавые рубцы.       — А, неудачный опыт с перегонкой серы. Перегрел мензурку где-то год назад, — смущённо ответил он.       — Будь осторожнее, — ласковый тон Цецилии вызвал новую волну краски на щеках юноши. — Что ж, мне пора. Лидия вот-вот проснется, мне не стоит тебя и дальше смущать. Удачи, Берт.       Желая хоть ещё на секунду остановить Цецилию, Бертрам попытался взять её за руку. Но пальцы прошли насквозь ладонь жнеца. Этот жест принёс только ощущение прохлады на коже, как снятая варежка на морозе.       Лицо Цецилии нахмурилось и она с грустью произнесла:       — Пусть ты видишь и слышишь меня, но я не совсем материальна в этом мире. Предметы могу трогать, но не живых. Мы существа разных миров.       — Вот как, — подавленно отозвался Бертрам. — Что ж, хоть и наши встречи возможны только при риске для жизни кого-то, сколько времени не пройдет, знай — я буду скучать, Цици.       Цецилия рассеялась, потупив взор и немного улыбнувшись. Бертрам же смотрел на свою ладонь – ту самую, что только что погрузилась в пустоту, леденящую пустоту того неудавшегося прикосновения. Горечь от бессилия – никуда не делись, но поверх неё, как тончайший, но невероятно прочный лёд, ложится холодная, кристальная ясность - к жнецу никогда не прикоснуться.       Шорох на кровати отвлёк от грустных размышлений.       — Ой, кто вы? — прошептал сиплый голос девочки, и из-под одеяла выглянуло любопытное лицо.       — Я Бертрам, ученик доктора Вуда, — ответил он, глядя на проснувшуюся Лидию, протирающую глаза, сам удивляясь их нежному зелёному оттенку. – Мы приехали к тебе, чтобы вылечить и раз ты проснулась, позволь осмотреть твоё горло.       — Хорошо, — доверчиво ответила девочка, разглядывая докторский саквояж и записи о себе.       Бертрам осторожно поддерживал её голову рукой и уже осматривал горло и язык у смирно сидевшей Лидии при свете свечи, когда скрипнула дверь.       Вернувшиеся родители и доктор Вуд застали эту картину. Все замерли, глядя, как сосредоточенный Бертрам продолжает осмотр, а Лидия смотрит на него широко распахнутыми глазами. Тишину нарушало лишь её хриплое дыхание.

***

      Спустя месяц Бертрам, устало опустившись на стул после насыщенного делами дня, развернул голубой конверт. В письме – неуклюжий и размашистый детский почерк Лидии, и строки о полном выздоровлении вызвали тёплую волну радости. Представление о том, как девочка, месяц назад боровшаяся со смертью, теперь бегает и смеется, наполнило его сердце тихим торжеством. В этот миг весь труд, все ночи у печи и сомнения растворились в простом, чистом счастье: он смог помочь. Даже его нынешние знания вернули свет жизни в детские глаза.       Его взгляд скользнул к углу письма, где углем был нарисован ворон с удивительно живыми, ярко-голубыми глазами – точь-в-точь как его собственные. Этот наивный рисунок, где для многих мрачная птица превратилась в символ их маленькой дружбы, тронул Бертрама до глубины души. Выбранный им путь дал возможность вложить частицу своей души, свою веру и умение в хрупкий сосуд чужой жизни, чтобы та засияла вновь. Как капля росы на лепестке, каждое такое спасенное мгновение было бесценным хрустальным даром, ради которого стоило идти дальше.       Бережно положив письмо рядом с деревянной музыкальной шкатулкой, он почувствовал, как бумажный ворон теперь будет его талисманом.