Жнец

      Дождь стучал по крышам доков и стеклам экипажей словно тысячи костяных пальцев, а туман, пропитанный запахом гниющих водорослей и дёгтя, обволакивал лабиринт трущоб у Темзы.       Бертрам нервно перебирал пальцами и всё поглядывал на доктора Вуда. В отличие от ученика, Джозеф был на удивление спокоен.       Слух о «чумном узле» в подмышке у какого-то моряка разнесся по округе быстрее, чем пожар в пороховом складе. Родня его, перепуганные кузены в промасленных камзолах, ворвались в каморку доктора Вуда с криками: «Чёрная Смерть вернулась! Спасите!». Доктор, однако, лишь хмыкнул. Его насторожило, что в доках судачили только об одном больном. Но на всякий случай доктор Вуд и Бертрам оделись в костюмы и плащи из вощёной кожи, а клювообразные маски, уже набитые ароматной смесью трав, лежали в сумке.       Дом моряка, Тобиаса Грея, и его братьев и кузенов притулился у причала, где стайка чаек рвала рыбу. На скрюченном дубе у крыльца сидели ещё двое воронов, их перья отливали зеленоватым блеском, будто вымазаны медным купоросом. Бертрам замер, заметив, как вороны равнодушно наблюдали за чайками, игнорируя мелкие капли дождя. Что-то в птицах отличалось от тех, что он встречал ранее возле своего дома или дома Лидии.       Внутри хижины пахло табаком, потом и можжевельником. Тобиас лежал на койке: его тело, когда-то могучее, как корабельная мачта, теперь напоминало иссохший корень. Бертраму сразу бросилось в глаза, что нос матроса как-то искажён и на голове много проплешин.       — О! Прилетели стервятники! — прохрипел Тобиас, харкая кровь в мелкий таз у кровати. — Небось уже жаждете денег от церкви, подтвердив мой диагноз.       — Уважаемый, не торопите события. Сейчас мой ученик проведёт первичный осмотр, — голос доктора Вуда прозвучал с холодом стали. — И поймëм, что за напасть вас одолела.       Открыв сумку, Бертрам навис над Тобиасом.       — Можете обращаться ко мне — Берт, — мягкая улыбка юноши немного сгладила морщины у хмурого матроса. — Для начала меня интересуют ваши зубы. А потом я осмотрю и ваше тело.       Его дёсны сильно кровоточили и обнажали уже редкие и шатающиеся зубы. И тем не менее язвы во рту имели светлый оттенок. Всё тело тоже было усыпано крупной сыпью, а подмышкой и правда зияла опухоль, похожая на спрута, вцепившегося щупальцами в кожу. Гной сочился сквозь грязную повязку, оставляя на простыне жёлтые пятна.       — Вырежьте эту дьявольщину! — взвыл один из кузенов моряка, тыча пальцем в «бубон». Его лицо, красное от хереса и страха, исказилось. — Иначе же сожгут дом со всем, что в нём!       Доктор Вуд покачал головой и молча достал ланцет. Лезвие блеснуло в свете масляной лампы, и Тобиас застонал. Бертрам приблизил лампу к груди больного. Сыпь, казавшаяся издалека чумными пятнами, при ближайшем рассмотрении складывалась в узор — кольца, как годичные круги на спиле дерева.       — Видишь же, что гной жёлтый, а не чёрный, и сыпь своеобразная. Что думаешь? — Джозеф внимательно смотрел на ученика.       — Rosiola syphilitica, — прошептал Бертрам, вспоминая гравюры из фолианта. — Венерические розы. А ещё, скорее всего, и запущенная цинга.       Родня ахнула. Старший, уже с сединой, заорал:       — Не наговаривайте! Тобиас не похабник! Он три года в море был.       — А в море есть порты, — холодно парировал доктор. — И в тех портах — женщины, которые дарят тепло своих тел любому при деньгах.       — Я не… — начал было Тобиас, но суровый взгляд доктора Вуда заставил его замолчать.       Бертраму был знаком этот взгляд: его учитель очень не любил врунов, и особенно когда ложь касалась здоровья.       — Ночь с Венерой — жизнь с Меркурием, — доктор Вуд встал напротив угла с иконой святого Роха. — Смеешь отрицать, когда налицо все признаки отравления ртутью? Кто бубонную чуму сразу ртутью-то лечит? Прекрасно, значит, понял, чем тебя наградили ночи с незнакомками. А главное — уже так долго занимался самолечением.       Все мужчины притихли.       — Значит, надежды нет?       Доктор Вуд вздохнул и посмотрел на Бертрама, ожидавшего вердикта и указаний:       — Мы постараемся сделать всё возможное, но болезнь слишком запущена. Берт, начинай готовить настой из гваяковой смолы. Думаю, две дневные порции у моряков хватит возможности оплатить.       Послушно кивнув, Бертрам обратился к родне больного:       — Позволите воспользоваться кухней?       Никто не возражал, и Бертрама проводили на маленькую кухню с чуланом.       Тяжёлый, удушливый запах гари от догорающих в очаге поленьев смешивался с едкой вонью — этот миазм висел в тесной комнатке словно незримое проклятие. Воздух был густым, обжигал ноздри. В центре этого смрадного облака, на грубом дубовом столе, дымился медный кувшин. Из горлышка клубился пар, унося с собой горьковато-смолистый аромат гваякового отвара. Внутри, в тёмном вине, кипятились ломтики коры экзотического дерева — они были похожи на скрученные, окаменевшие змеиные шкуры, а щепотка мирры добавляла отвару дымчато-бальзамическую ноту.       Рядом стоящий Бертрам переодически протирал лоб, тот блестел от жара и усилия, когда сосредоточенно работал над другим снадобьем. В ступке он растирал мерцающие, опасные шарики ртути с мягким, желтоватым свиным салом. Жир любезно предоставил младший кузен больного – Томас, которого все ласково звали Томми. Мальчишка лет десяти, с темно-каштановыми, вечно непослушными волосами, выбивающимися из-под простой вязаной шапчонки, и быстрыми, карими глазами, полными живого любопытства, быстро проникся доверием к молодому ученику лекаря. Он вертелся рядом, как юркий воробышек, с неподдельным, жадным интересом наблюдая за каждым уверенным движением Бертрама: как тот отмеряет, смешивает, толчет. Иногда Томми подавал ему склянку, кусок чистой тряпицы или просто стоял на цыпочках, стараясь лучше разглядеть мерцающую, таинственную мазь – его помощь была робкой, но искренней. И в этой мрачной, пропахшей болезнью и лекарствами кухне, живое участие мальчишки с его смышленым взглядом казалось глотком свежего воздуха.

 ***

      Пошли третьи сутки. Состояние Тобиаса становилось всё критичнее. Его заставляли выпивать отстоянный отвар по чашке каждые два часа. По словам Тобиаса, отвар на вкус был похож на смолу, смешанную с пеплом, но моряк глотал, давясь, ведь отвар приносил и облегчение от боли.       Сложно было и кутать Тобиаса в одеяла, чтобы он пропотел как следует, так как тот совсем этого не желал, жалуясь на невыносимый зуд от сыпи. Но к облегчению Бертрама, старший Уил смог вразумить упрямца. Когда же на язвы наносили мазь из ртути и та жгла, Тобиас ругался на весь белый свет, не скупясь на выражения.       Ещё через сутки Тобиас начал бредить из-за появившейся лихорадки. С мутным взглядом тот в бреду видел какую-то девицу и что её лицо плавится, как воск.       По ночам Бертрам ухаживал за ним: менял воду для полотенец, делал примочки и отпаивал разными отварами. И вот, когда Тобиас наконец уснул под утро после маковой воды, Бертрам заметил, что вороны с дуба теперь неотрывно следят за окном. Оглядывая комнату, юноша с замиранием сердца искал знакомый силуэт в тенях. Но до него донёсся ехидный смешок. На первый взгляд, на подоконнике показался миловидный юноша в чёрной одежде, как у охотников с гравюр. У жнеца были такие же белёсые глаза, как у Цецилии, но светлые и короткие волосы. Удивлённо вскинув бровь, жнец оглянулся за спину. Кроме каркающих ворон, там больше ничего интересного не было. Снова повернувшись, жнец прямо уставился на Бертрама.       — Ты что, видишь меня? — голос оказался довольно звонким.       Бертрам кивнул.       — Чернявый ученик лекаря, — глаза жнеца сощурились. — Так о тебе всё толковала Цици. Ну, от меня помощи не жди — мне нет нужды, чтобы этот человек выжил. Я не знаю, зачем Цици с тобой так заморочилась, но я не такая.       — Вы девушка? — Бертрам не сдержал удивлённый возглас.       — Ну уж извините, что не в платье.       Жнец закатила глаза и спрыгнула с подоконника. На левом бедре блеснула пряжка портупеи с двумя маленькими кинжалами. Оба серебряные, как у Цецилии шпильки: один украшен рубином, другой — черепом ворона.       За окном вороны подняли шум, забив клювами в стекло.       — А ну, цыц, пернатые бестии! — и, несмотря на разделяющее их закрытое окно, птицы притихли.       — Что-то подозрительно молчишь. Неужели не будешь упрашивать?       — Разве я вправе? Но мне интересно, почему вы не хотите дать этому человеку шанс на выздоровление, — Бертрам смотрел, как жнец подошла к Тобиасу и презрительно сморщила нос.       — Самое главное — он не жилец. И тут не ваша вина, как и говорил твой учитель — болезнь очень сильно запущена. Да и лечить её ртутью… Одно лечите, другое калечите, но соглашусь, что лучше всё равно ещё нет лекарства. Так что ему уже ничего не поможет. И ещё — он заслужил свою участь. Хоть весь ваш религиозный подтекст для оправдания болезней тот ещё бред, но тут можно сказать, что сей зараза — это кара для него.       Замерев со свежесмоченным в прохладной воде полотенцем, Бертрам недоумённо посмотрел на жнеца.       — О, нет! Тебе не стоит знать, что этот моряк творил. Пожалеешь.       — А вам откуда известно? — полотенце легло на вспотевший лоб Тобиаса.       — Жнецы видят всю прожитую жизнь. Так что поверь мне на слово и не надейся его вылечить. Ты только оттягиваешь ему мучительную смерть, — с этими словами жнец рассеялась в лучах рассвета.

***

      Как Бертрам и доктор Вуд ни старались, но Тобиас умер через неделю. Болезнь измотала так, что тело просто сдалось, сорвалось, как парус под ураганом.       Жнец, позже представившись Натой, появлялась каждый день и равнодушно наблюдала за тщетными попытками Бертрама найти хоть малейший прогресс в лечении.       Подготавливая труп к захоронению и смазывая его сильно пахнущими маслами, чтобы перебить гнилую вонь, Бертрам старался не замечать нагло сидевшую ворону на створке открытого окна.       — Закончил? — Ната всё так же сидела на подоконнике, покачивая закинутой ногой на другую ногу.       — Закончил, — Бертрам отошёл от кровати и стал мыть руки в тазу.       — Ну и славно, а то надоело мне сюда таскаться да видеть твою кислую моську.       — Причин для радости не было, — с тоской отозвался он.       Ната фыркнула:       — Дуешься, что не спас этого моряка? Или что не Цици пришла?       Бертрам промолчал, но решил обернуться, поняв, что Ната слезла с подоконника. Жнец, ухмыльнувшись, подошла к трупу. Тонкие бледные пальцы ловко выхватили кинжал с рубином. Лезвие было направлено на переносицу и резко воткнуто в неё. Ошарашенно смотря на это, Бертрам всё же заметил, что на коже не было и следа от него. Убрав кинжал на место, Ната протянула руку:       — Твоё время, покинуть это бренное тело, пришло.       Бертрам захлопал ресницами: он совсем не ожидал увидеть, как практически прозрачный силуэт встаёт из тела моряка и берёт за руку жнеца.       — Ну, Берт, прощаться не буду. Кто его знает, может, и ещё раз пути пересекутся, — Ната, переведя взгляд на него, заметила немой вопрос. — Любопытно, куда отправляются души? Не скажу, узнаешь сам, когда придёт время.       С умиротворённой улыбкой жнец вместе с душой исчезла. Ворон за окном так же тихо улетел. 

***

      После похорон Тобиаса Бертрам стоял у пирса, разглядывая водную гладь. Томми был рядом и тихо всхлипывал. Бертрам не знал, что и сказать: неприятная смесь из грусти и терзавшей совести из-за несбывшегося обещания, данного мальчику доктором Вудом, опустошала и его. Так и не найдя нужных слов, он только положил руку на макушку Томми, слегка её потрепав. Недалеко от них на песке, у самой кромки воды, сел ворон и стал клевать остатки рыбьей головы.       — Брат Уил рассказывал, что вороны забирают души усопших и уносят их далеко за море, чтобы эти души жили в другом мире, — неожиданно заговорил Томми. — Душу Тобиаса же унёс ворон?       Проглотив остаток рыбы, ворон громко каркнул и взметнулся обратно в небо, пролетев над ними.       — Думаю, да. Вороны в конце уносят наши души в иной мир.