Жнец

      Знойное лето раскалило землю до трещин, а воздух дрожал вдалеке. Всех взбудоражила новость, что Дюнкерк пал: англо-французские войска вырвали его из рук испанцев, но цена оказалась страшной.       Война длилась уже несколько лет. Родители Бертрама очень переживали, что его, как и других молодых мужчин, заберут на фронт. Но участь эта Бертрама миновала. Джозеф Вуд в цехах числился уже как алхимик, и поэтому как его, так и его ученика — а ныне помощника — на сам фронт не призвали, как и других коллег.       Алхимики до сих пор считались «учёными еретиками», и подавляющее число не желало конфликтов на почве разных взглядов внутри армии или излишнего привлечения внимания инквизиции. Также алхимиков считали слишком ценными для фронта. Их руки были нужнее в лабораториях, чем в окопах. Некоторые алхимики изготавливали и улучшали порох или иные взрывчатые вещества. Но не менее ценными были те, кто изучал ятрохимию и мог готовить мази из медного купороса или селитры, останавливающие гангрену, или дистиллировал спирт для обработки ран — то, что солдаты называли «дьявольским зельем». К последним, изучающим и практикующим ятрохимию, Бертрам Норс с Джозефом Вудом и относились.       Конечно, в военных госпиталях доминировали хирурги-консерваторы старых учений, которые предпочитали ампутации и прижигания. Алхимики, предлагающие альтернативные методы, часто сталкивались с сопротивлением. Но время показало, что их методы лечат эффективнее.        Доктор Вуд недовольно ворчал, когда читал письмо, где ему с помощником и ещё несколькими алхимиками было велено прибыть в иные полевые госпитали недалеко от Дюнкерка. Рук врачевателей там катастрофически не хватало.       Бертрам порядком устал от долгой дороги, но и не думал жаловаться, морально готовясь к сложным ранениям и не только. Он вспоминал, как неделю назад перечитывал весточку от семьи, где мать, наверняка дрожащими руками, писала: «Слава Господу, что тебя не бросают в мясорубку. И ты спасаешь жизни, а не забираешь». Отец больше интересовался, в каком состоянии прибыло сырьё для лекарств и мазей, что он отправил сыну. Лёгкая улыбка смягчила уже более серьёзное и порядком заросшее щетиной в дороге лицо Бертрама. Вместе с воспоминаниями о заботе родителей в памяти всплыли и слова Цецилии, что рада его успехам и сопереживает, когда ему не удаётся спасти чью-то жизнь. Но главное — не жалеет, что заключила договор тогда, тринадцать лет назад.       Их встречи были редки, и, как потом выяснилось, каждый жнец посещает определённый круг людей. Цецилия являлась только детям и старикам, и крайний раз они увиделись чуть более полугода назад, как раз у старушки, уже сильно страдавшей от лишнего веса и тяжёлой формы «болезни королей» — подагры. Больная категорически не желала менять рацион и только утихомиривала боль в суставах сначала маковым маслом, а потом и более серьёзными настойками. В итоге её сердце не выдержало. Доктор Вуд долго тогда причитал и называл умершую упрямой ослицей.       Колеса повозки глухо бились о колеи, выбитые дождем и пушками. Запах конского пота, дегтя и сырой земли висел в воздухе гуще тумана. Бертрам, откинувшись на спинку сиденья, машинально перебирал пальцами пакетики с сушеным тысячелистником и шалфеем в лежащей аптечке на коленях. Со стороны он выглядел сосредоточенным, но мысли уже были далеко от будущих гангрен и лихорадок.       Он знал: настолько вдали от родных мест Цецилия не явится за почившей душой. Предстоят новые знакомства. Другие жнецы. А милый сердцу образ пока только терзает своей призрачностью. Тоска обреченного на малые встречи, тяготила, как и иные мысли. Догадывается ли она, что его сердце сжимается не от страха перед её сутью, а от иного? От подобных разговоров, как и о самих жнецах, Цецилия всегда увиливала, переводя тему.       Повозка встряхнулась и Бертрам услышал бурчание доктора Вуда об ухабасти пути. На подъезде к месту назначения никого не удивил представший пейзаж. На крыше временного госпиталя — старого амбара с соломенной кровлей — сидели вороны. Много воронов. Их чёрные крылья блестели на солнце, а карканье сливалось с гулом мух, роящихся над грудой окровавленных бинтов чуть дальше от входа. Часть из них сушились, а несколько женщин уже застирывали новую партию.       Хмурясь, доктор Вуд поправил очки.       — Не забывай, Бертрам, — сказал он, — нас терпят, пока мы полезны. Но если кто-то решит, что наши соли «пахнут серой», нас отправят не на фронт, а на костёр.        Бертрам кивнул. Он знал: их неприкосновенность держалась на тонкой нити. Пока они превращали яды в лекарства, власти закрывали глаза на их «странности». Но стоило одному солдату умереть от ртутной мази — и всё изменится.       Сойдя с повозки и разглядывая самого крупного, старого ворона и других, Бертрам понимал одно — здесь он точно не видел спутников уже знакомых ему жнецов.       Старый ворон с крыши внезапно сорвался в полёт, громко каркнув, и вслед за ним ещё несколько воронов улетело.       — Любишь же на вороньё заглядываться, — ухмыльнувшись, доктор Вуд толкнул дверь амбара, и в нос ударил смрад — смесь гноя, пота и ладана. — А вот и наши враги — гангрена и невежество. Летом раны гниют быстрее, и, видимо, здесь нам понадобятся все соли Парацельса. И, возможно, даже придётся где-то ещё их брать.       Не найдя слов для первого замечания, Бертрам только качнул головой, пройдя вслед за доктором.       Внутри амбара было тесно, и сёстры милосердия, словно пчёлки, всё суетились возле раненых. Соломенные матрасы были брошены на земляной пол: кроватей на всех не хватало. Ближе к углу, под иконой Девы Марии, лежали англичане в изодранной форме — «красные мундиры», как их звали за яркую униформу. Перебитая рука одного из них была обмотана тряпьём, уже пропитанным коричневым гноем, и уже требовала перевязку. Рядом стонал немецкий наёмник с лицом, обожжённым порохом, а у стены корчился валлонский аркебузир с перевязанной ногой — скорее всего, пуля пробила ему бедро, хотя Бертрам немного и сомневался. Амбар был полон разными солдатами, но больше всего было раненых французов. Всех их свела под одну крышу жестокая битва за Дюнкерк.       От тревожных мыслей Бертрама отвлекло чьё-то шарканье. Старый мужчина, лицо которого напоминало высохший пергамент, подходил к ним с недовольной гримасой.       — Здравствуйте, доктор Уитни, давно не виделись, — заговорил первым Джозеф.       — Здравствуйте, — прозвучал сухой ответ.       Внимание доктора Уитни переключилось на близлежащего французского офицера. Разрезав ланцетом бинты, он разглядывал гниющую рану на стопе, где кожа слегка темнела:       — Отрезать! Или вы хотите, чтобы он сгнил заживо, как испанские надежды?        — Стоит ли так горячиться? — подойдя ближе и оценив рану, доктор Вуд достал склянку с медным купоросом из своего кофра. — Стопу ещё можно спасти, не делая из него очередного калеки.       — Только если под вашу личную ответственность, — доктор Уитни скептически взглянул на голубоватый порошок.

***

      Пока сёстры милосердия стирали бинты, а вороны всё каркали на крыше, Бертрам готовил тинктуру из коры ивы и иные лекарственные составы, перевязывал раны да помогал при операциях докторам. А в свои ночные дежурства часто вглядывался в тени — за последнюю неделю ещё ни один жнец не объявился, и, с одной стороны, это не могло Бертрама не радовать.       Как позже выяснилось, Джозеф Вуд и Энтони Уитни были старыми знакомыми, но разные взгляды на медицину не давали мужчинам называть друг друга приятелями. И не было и дня, чтобы между ними не возникал спор. Мирило их одно — желание спасти как можно больше жизней.       Стопу француза спасти удалось, как и других, у кого только началось нагноение ран. Бертрам тщательно промывал раны розовой водой с квасцами. Гной, смешавшись с пеной, стекал на землю, словно испанские знамёна с крепостных стен по сравнению одного из валлонов. После на раны прикладывали компрессы с винным уксусом и толчёным серебром. На вопрос, зачем именно такой компресс, доктор Вуд ответил в своей манере: чтобы изгнать «археев разложения» как испанцев из Дюнкерка. У многих тогда поднялось настроение, и временный госпиталь впервые наполнился и смехом.       Другие, с более чистыми ранами, тоже поначалу скептически отнеслись к бальзаму из яичных желтков и розового масла с терпентином, ожидая очередное прижигание ран маслом бузины. Но быстро оценили не только действие розового бальзама — вокруг ран не было воспаления и отёка, — но и то, что он не вызывал новые боли, и многие выспались. Доктор Вуд, совершая утренний обход, поддел доктора Уитни тем, что тот пренебрёг случайным открытием ещё прошлого века. Тот же парировал, что труды французского врача Амбруаза Паре он изучал только в сфере зубоврачевания, и об его открытии этого бальзама не шибко интересовался.       Немцу с ожогом и другим, кого лихорадило, Бертрам с несколькими сёстрами милосердия варил отвар из коры ивы. После того как пациентов удалось напоить отваром, их багровые лица постепенно бледнели, как выгорал втоптанный в землю испанский флаг под палящим солнцем.       И всё же, несмотря на все старания, были и те, кому становилось хуже.

***

      К закату, когда солнце окрасило небо в багрянец, стая на крыше выросла. Тот самый крупный ворон, с пером цвета порохового дыма, уселся на балку и уставился на Бертрама, что вышел из амбара, своими глазами-бусинами.       Доктор Уитни, тоже выйдя в этот момент покурить трубку, фыркнул:       — Чёрные дьяволы. Чуют, что скоро будет чем поживиться.       — Думаете, что кто-то уже не переживёт эту ночь? — Бертрам перевёл взгляд на него.       — Твой энтузиазм похвален, но будем честны — всех не удастся спасти, как бы ты ни старался, — доктор Уитни сделал очередную затяжку. — Скажу одно: завидую Джозефу, мне такие увлеченные и идейные ученики не попадались. Не жалеешь, что пошёл по стопам алхимиков? Слышал, что твой отец торговец – ты мог бы и поступить в университет.        Улыбнувшись, Бертрам попытался поправить волосы, что трепал лёгкий ветерок:       — Не жалею. Полученные от доктора Вуда знания в ятрохимии лечат и спасают жизни. И мы открываем всё новые рецепты. В университете я бы получил статус доктора, но не эти знания из-за консервативных взглядов. А они мне важнее престижных званий.       — Что ж, и не поспоришь.       Поблагодарив за ранее высказанную похвалу, Бертрам взял вёдра и направился к колодцу, чтобы набрать свежей воды. Его взгляд привлекло движение на старом вязе — двое воронов, один крупнее, с сизым отливом на перьях, другая помельче, сидели на нижней ветке. То, что вторая –самка, Бертрам предположил из-за их поведения. Они тихо клокотали что-то друг другу, а затем нежно потерлись клювами, как влюблённые.       Птицы, будто почувствовав его взгляд, замолчали. Самка аккуратно поправила перо на шее своего самца, а тот ответил тихим карканьем, похожим на смех. Ворон слетел с ветки первый, а его дама последовала за ним.       — Вроде не сезон для брачных игр, — ухмыльнулся Бертрам и направился дальше к колодцу.       Хоть эта ночь не была для Бертрама дежурной, он решил вызваться и дать измотанным сёстрам милосердия выспаться лучше. Девушки поблагодарили его, и Бертрам в одиночестве занялся своими записями, прислушиваясь к сопениям и кряхтениям раненых.       Клюнув носом, Бертрам мотнул головой. Засыпать нельзя — чревато плачевными последствиями. Взбодриться удалось — по телу пробежались мурашки, и Бертрам стал оглядываться. Через несколько коек, возле тяжело раненого и контуженного англичанина, стояла грузная пожилая женщина. Глухое чёрное платье монахинь слегка поблёскивало в свете свечей. Голову покрывал платок. И только в тон сбившимся седым прядям на платке поблёскивали две серебряные булавки: с черепом ворона и рубином, как и у всех. Жнец внимательно осматривала раненого, абсолютно не обращая внимания на Бертрама.       — Тора не любительница разговоров, так что лучше поболтай с нами.       Обернувшись на голос, Бертрам увидел мужчину примерно одного с ним возраста. Каштановые волосы, собранные в хвост, лежали на плече. Жнец был одет в рубаху, заправленную в брюки с высокой талией. А сбоку, в складках широкого тканевого пояса, выглядывали две скарпели с неизменными украшениями слуг Смерти.       — Я Луи. С удовольствием бы пожал руку, но, увы, не получится, — с улыбкой представился жнец, наклонив голову. — Не думали, что и нам удастся с тобой пересечься, Бертрам.       — Рад знакомству, — он без удивления отозвался, ведь уже многие жнецы знали его в лицо.       Почувствовав лёгкий сквозняк кожей на шее, Бертрам рефлекторно прикрылся ладонью и встретился взглядом с другой гостьей. Весело хихикнув и встряхнув пышными рыжими локонами, жнец присела в лёгком реверансе. Её руки плавно отвели складки льняного платья, а лицо с бледными веснушками выражало озорство.       — Ванесса, — девушка выпрямилась, качнув бюстом, поджатым корсетом. — А ты и правда красавчик, как многие судачат.       — Милая, я ревную, — возмутился Луи с наигранной обидой в голосе и щурясь как кот.       Бертрам сам с улыбкой наблюдал, как, смеясь, Ванесса подошла к Луи и поправила узел на ленте в его волосах. Назвав того своим единственным и неповторимым, девушка потянулась к его лицу. Бертрам отвёл взгляд: неожиданный поцелуй жнецов его смутил.       — Так, оказывается, жнецы и прям парами работают? — хмыкнул в кулак Бертрам, обращаясь к ним.       — Да. Кто одиночка, кто парами, кто группой. Кто на постоянной основе с партнёром, а кто временно. Всё зависит от желания и обстоятельств с количеством душ, которые надо забрать, — Луи подошёл к одному из раненых, проведя над тем рукой. — И хочу сказать спасибо: ваш приезд сильно упростил нам работу. Алхимические зелья творят чудеса — выжило намного больше, чем предполагалось нами изначально.       — Рад это слышать.       — А вот этому, увы, не повезло, — голос Ванессы был спокоен, и она потянулась к небольшому поясному кошельку.       — Всё настолько плохо? — обречённо спросил Бертрам.       — Ты правда хороший лекарь, и другие тоже старались, всё делали правильно, но вы всё же не всесильны, — однако мягкая улыбка жнеца и её похвала оставили горечь сожаления на душе. — Как ни посмотри, а ему сильно разворотило внутренности.       Ванесса достала из напоясного кошелька штихель с рубином на ручке и направила остриё на переносицу. Потупив взор, Бертрам отвернулся. Он уже не раз видел освобождение души от тела, но всё равно печаль каждый раз терзала его как в первый раз. В это время и Луи взял скарпель, склонившись над одним французом.       — Удивительно, как вы спокойно улыбаетесь.       — Я с Весси чаще приходим за теми, кто был самоотвержен и проявил героизм, — ответил жнец, — они смело смотрели Смерти в лицо. Это заслуживает уважения и невероятно вдохновляет. Слёзы скорби тут излишни — они только прибавят ненужного сожаления и обесценят самопожертвование.       Жнецы, держа уже души умерших, рассеялись, заставив замерцать близстоящие свечи.       Вздохнув, Бертрам вспомнил о Торе. Жнец спокойно находилась всё у того же раненого. Недолго думая, он решил подойти.       — Здравствуйте. Я могу ему чем-то помочь?       — Только если дашь ему безболезненный яд, — тихо, но скрипуче ответила Тора и продолжила, увидев ошарашенный взгляд Бертрама. — Ваши лекарства и правда удивительны, жаль их не придумали раньше. Но иногда человек переживает такое, что он просто теряет смысл жизни. Вот война многим меняет судьбы и мировоззрение. Этот офицер тому доказательство: он не может справиться с пережитыми утратами. Увы, но лекарство, вызывающее желание жить, не существует.       Жнец не торопясь отошла от койки, оглянув нескольких солдат.       — Вот, — рука с узловатыми пальцами указала на лейтенанта, — этому смени бинт. Он ещё пока внешне чист, но сестра милосердия не до конца промыла рану. Идёт заражение.       — Благодарю вас, — Бертрам учтиво поклонился и направился к стеллажу за необходимым.       Ещё пройдясь между ранеными, она качала головой:       — Гоняет этот Уитни девок почти без продыху.       Вернувшись, Бертрам уже не видел Тору, но офицер ещё дышал.

***

      После того как Бертрам тщательнее обработал рану у лейтенанта и заново перебинтовал, он услышал, что кто-то к нему подходит. Две сестры милосердия стали заверять, что хорошо выспались и желают продолжить дежурство, дав уже отдых Бертраму.       Когда он вышел в ночь, ветер, непривычно холодный и солёный, впился в него тысячей невидимых игл. Чёрные волосы, обычно послушные, теперь метались в безумном танце. Морской воздух пах водорослями и дальними штормами, с тоской напоминая о долгом пути домой.       Бертрам поднял лицо к звёздам. Они слабо мерцали, как её редкий смех — лёгкий, тихий, недосягаемый. Где-то там, за этим небом, она наверняка стоит у чьей-то кровати, что скоро станет смертным одром. Её взгляд печален, а пышные ресницы едва дрожат. И вряд ли догадывается, что сейчас его руки сжимают пустоту так яростно, что немеют пальцы.       Мимолётная мечта, что её тонкие и изящные пальцы скользят по его щеке, что алые губы вот-вот коснутся его губ — поцелуй, лёгкий, как прикосновение пера. Но когда Бертрам открыл глаза, перед ним был только мрак ночи.       Накрыв губы ладонью, он поймал себя на мысли, что безумно завидует той паре жнецов.