Маленький домик

      Кусочками картинок разлетались по ветру цветастые листья, и в каждом листке — ласковое воспоминание, согревающее душу лучше любого горячего бульона. Взмах метлой — вшух — и в осеннем мёде глаз пестрят испачканные царапинами ладони, остренький уголок сухих губ, развевающийся на ветру озорной, небрежно собранный хвост смоляных волос, на фоне которых кроваво-красные нити сияют так чарующе и волшебно, что хочется захлебнуться, лишь бы уловить частицу этого смертоносного видения. Они говорили, что не стоит приближаться хоть сколько-нибудь близко, что даже одно только имя несёт в себе столько злобы и опасности, и мало не покажется, что встреча означает верную гибель, но Се Лянь не боялся, не боялся смерти.       Он слишком много повидал за те долгие, томительные века, что живёт на этом свете, чтобы не испытывать тягу к чему-то загадочному и, безусловно, пугающему, к чему-то или кому-то, от упоминания которого в нервной судороге пошатываются небеса. Забытое в юности наивное бахвальство заиграло новыми красками, очнувшись от долгого сна, и всё внутри словно всколыхнулось, как эти листья на ветру. Смешанные с густой пылью прошлого и мусором болезненных ошибок, приятные воспоминания и тёплые самоощущения особенно ярко выделялись и успокаивали. Они нне такие уж и редкие, но не такие уж и частые. Сгрести их всех в одну кучу да сжечь вместе с мусором в дань времени, чтобы идти дальше.       Се Лянь не боялся и не ждал. Он привык к тому, что люди приходят и уходят, свыкся с мыслью, что монашество в отшельничестве — это лучший для него исход, и что смирение и посильная помощь другим принесут покой его бессмертной душе. Но временами становилось тоскливо. Он имел статус бога когда-то, имеет и сейчас, но он понимал, что ничего это особенно более и не значит: что боги, что демоны, а ведут себя как люди, просто в разной степени развращённости и праведности. Се Лянь тоже всегда оставался человеком. И об этом напоминали не столько потребность в пище и сне, сколько душевные раны, что не успевали заживать, открывались вновь и кровоточили, кровоточили, пока дух не начнёт ослабевать.       В такие дни монах обычно не делал ничего, лежал, размышлял, мягко ковырял свои раны, чтобы потом начать залечивать. Он работал над этим достаточно долго, но у него была целая вечность для разработки чудесного лекарства под названием принятие. Принц выделял день в неделю, когда он посвящал только себе. Если кто-то в редкий миг такого дня мог тревожить его личность, он не раздражался, но отвечал твёрдо и без лишних эмоций настаивал на уединении с самим собой. Иногда помогало, иногда не очень. Но после таких суток уединения ходить по земле было легче.       Се Лянь не раз мысленно благодарил лекарей, когда-то служивших при дворе. Они рекомендовали множество полезных физических упражнений и действенных способов укрепления здоровья, в том числе и целебные ванны. Свойство последних заключалось не только в особых травах, но и в полной недвижимости тела. Это было пыткой для юного Его Высочества, это было отдушиной для многовекового монаха. Погрузиться в источник и слиться с дикой водой, направить мысли в нужное русло, забыть о боли и просто побыть частью огромного, необъятного мира. В такие моменты вечная жизнь кажется не проклятием, а благословением на долгие странствия, в течение которых можно повидать столько мест и людей, решить столько нерешаемых вещей, застать неустанное движение вперёд, ведь человеческие умы никогда не стоят на месте…       Птичья трель над головой выдернула Се Ляня из паутины мыслей, которую он частенько навещал, доплетая новые и новые узоры. Да, здесь он вовсе не мотыль, а настоящий кругопряд, липкие нити которого, тем не менее, изящны и искусны. Монах усмехнулся этой мысли, после обнаружив себя опирающимся на древесное основание метлы. Так вот же, вся тоска по прошлому, все страхи притуплялись со временем, но только вот отчего же ныне так тяжело? Нет, как-то тягуче тоскливо, от недосказанности, словно бы одна из прядей была порвана, но дотянуться, чтобы починить её, не было никакой возможности. Без чужой помощи, разумеется.       Се Лянь нашёл друга. Знал, что тот уйдёт однажды, не ожидал, что настолько скоро. И ему было откровенно плевать, кем там его считают небожители, какие предупреждения выдают, до этого совершенно его, Се Ляня, жизнью не заботясь. Он чувствовал, как мог вздохнуть спокойно и вдохновенно одновременно рядом с этим милым озорным юношей, который так старался скрыть свой истинный демонический облик. Боялся быть обнаруженным раньше времени или не хотел напугать? А может, хотел скрыть свою внешность, которую видел уродливой, от чужих глаз. Кто знает.       Он дал Се Ляню надежду на что-то большее, чем временное знакомство. И ушёл, не оставив после себя никаких знаков, кроме, разве что…       — Такое кольцо не пристало носить простому монаху, только наследному принцу Сяньлэ, — мягко посмеялся себе самому мужчина, и его бархатный голос слился в трелях певчих птиц, — Быть может, встретимся ещё когда-нибудь, Сань Лан.       Монах задумчиво улыбнулся и, ловко перехватив метлу, продолжил мести листья. Из-за туч выглянуло яркое, ещё тёплое солнце, украшая провожающую жаркую пору землю золотыми полотнами с по-королевски синими вкраплениями теней. Птицы летали всё выше, разрезая крыльями прохладный воздух, и невесомость их была подобна прикосновению кончиков пальцев к холодной щеке.       — Встретимся, когда я буду ждать меньше всего.