Я не её одержимость

Самолёт летел над океаном, а я не могла найти себе места. Шесть месяцев. Сто восемьдесят дней. Тысячи сообщений, на которые она не ответила. И вот сейчас я лечу в Японию на соревнования,  где она будет. Где я её увижу. За иллюминатором была бесконечная синева, а в голове — только она. Как она выглядит? Изменилась ли? Будет ли смотреть в мою сторону? Катя спала в соседнем кресле. Я завидовала её спокойствию. Сама я не сомкнула глаз всю ночь. Всю дорогу я прокручивала в голове возможные сценарии нашей встречи. Что я скажу? Что она ответит? Будет ли она рада меня видеть или пройдёт мимо, как тогда, в Москве? В аэропорту Нарита было шумно и влажно. Толпы людей, чемоданы, крики на японском. Я шла за нашей командой, но глаза уже искали. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, хотя в терминале работали кондиционеры. Увидела её сразу. Она стояла у выхода с канадской командой. В светлых джинсах, свободной белой рубашке, с растрёпанными ветром волосами. Смеялась чему-то, говорила с тренером. Я замерла, перестав дышать. Она была красивая. Даже ещё красивее, чем раньше. Но другая. Спокойная. Уверенная. Чужая. В ней появилась какая-то новая лёгкость, которой не было раньше. Свобода? Или просто маска, за которой она прячет всё ту же боль? Она повернула голову, и наши глаза встретились. Секунда. Две. Три. В её взгляде мелькнуло что-то — узнавание, удивление, может быть, даже тепло? — и тут же исчезло, спряталось за привычной маской равнодушия. Она отвернулась и продолжила разговор с тренером, будто ничего не произошло. Сердце колотилось где-то в горле. — Она тебя видела, — сказала Катя, проснувшись и сразу всё поняв. — Видела. — И ничего? — И ничего. — Даже не подошла? — Даже не подошла. — Алин... — Всё нормально. Я и не ждала. Я врала. Я ждала. Всю дорогу я ждала, что она подойдёт, обнимет, скажет хоть слово. Но она не подошла. Я смотрела, как она уходит к выходу. Лёгкая, свободная, недосягаемая. И такая родная, что хотелось кричать. Отель был огромный, с бесконечными коридорами и одинаковыми дверями. Я шла к своему номеру, когда увидела её. Она стояла у окна в конце холла. Одна. Смотрела на ночной город. В свете уличных фонарей её силуэт казался почти нереальным. Я замерла в паре метров. Не могла подойти. Не могла уйти. Просто стояла и смотрела, как ветер треплет её волосы через приоткрытое окно. Она почувствовала взгляд. Обернулась. — Алин. Голос ровный. Без эмоций. — Жень. — Ты здесь. — Ага. Она смотрела на меня долго. Очень долго. Я чувствовала этот взгляд каждой клеткой. — Как ты? — спросила я, наконец решившись нарушить тишину. — Нормально. А ты? — Тоже. Пауза. Длинная, тяжёлая. — Ты... — начала я. — Алин, — перебила она. — Давай без этого. — Без чего? — Без разговоров. Без выяснений. Я здесь, чтобы работать. — Я понимаю. Она протянула руку и коснулась моего плеча. Всего на секунду. Но этого было достаточно, чтобы я забыла, как дышать. — Иди, — сказала она. — Отдыхай. Завтра тяжёлый день. — Жень... — Иди, Алин. Я пошла. Но чувствовала её взгляд спиной до самого лифта. Лёд встретил привычным холодом. Я вышла на разминку и сразу увидела её. Она была в другом конце арены, в чёрной форме, с собранными волосами. Прыгала, вращалась, работала. Каждое её движение было отточено до совершенства. Я не могла отвести взгляд. Она двигалась красиво. Всё так же красиво. Но что-то изменилось. В её движениях появилась какая-то новая резкость, жёсткость. Или мне только казалось? Может, это просто отражение того, что происходило у неё внутри? — Алин, — окликнул Даниил Маркович. — Соберись. Ты здесь не на неё смотреть. Я кивнула, попыталась сосредоточиться на своих прыжках. Но глаза снова нашли её. Она закончила элемент и подняла голову. Наши взгляды встретились. На секунду. Она нахмурилась и отвернулась. — Она тебя не замечает, — сказала Катя, подъехав ближе. — Замечает. — Но не подходит. — Не подходит. Катя вздохнула. — Алин, может, тебе стоит просто поговорить с ней? По-человечески? — Я пыталась. Вчера. — И что она сказала? — Что не сейчас, она тут чтобы работать. Катя посмотрела на меня долго. — Вы такие странные. Я снова посмотрела на другой конец арены. Женя прыгала, не глядя в мою сторону. Но я знала, что она чувствует мой взгляд. Так же, как я чувствовала её. Я заметила одну вещь не сразу. Сначала просто краем глаза увидела знакомый силуэт. Этери Георгиевна стояла у борта. Не у нашего — у того, где тренировалась канадская команда. Общалась с канадским тренером, как она обычно это делала на соревнованиях. Но потом просто смотрела. Она смотрела на Женю. Не двигаясь, не отрывая взгляда. Минуту. Две. Пять. Десять. В её позе было столько боли, что у меня сжалось сердце. — Она на неё смотрит или мне кажется?— спросила Катя, которая тоже всё видела. — Вижу. Я смотрела на Этери Георгиевну. Впервые я видела её такой. Не твёрдой, не уверенной, не железной. Просто женщиной, которая потеряла что-то очень важное. Что-то, без чего не может жить. Женя на другом конце арены вдруг замерла. Подняла голову. Посмотрела в сторону борта. Их взгляды встретились. Секунда. Две. Три. Четыре. Пять. Я видела, как напряглось тело Жени. Как она закусила губу. Как в её глазах мелькнуло что-то — боль, злость, любовь? Всё вместе. Потом она отвернулась и продолжила тренировку. Резко, жёстко, почти зло. Этери Георгиевна осталась стоять. Не двигаясь. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри всё сжимается. — Они как магниты, — прошептала я. — Ага. — Друг без друга не могут. — Не могут. Катя взяла меня за руку. После тренировки я увидела, как Женя разговаривает с Даниилом Марковичем. Из всей нашей нашей команды именно с ним.  Они стояли в коридоре, недалеко от выхода. Он что-то говорил, она слушала, скрестив руки на груди. Потом улыбнулась. Чуть-чуть, но улыбнулась. Впервые за всё время я увидела на её лице что-то похожее на тепло. Я спряталась за углом. Не могла уйти. Не могла подойти. — Скучаешь? — спросил Даниил. — Иногда. — По Хрустальному? — По всему, Дань. Россия, лед и люди. — По ней? Пауза. Женя отвела взгляд, посмотрела куда-то в сторону. — Не знаю. — Знаешь. — Я в Канаде. У меня новая жизнь. Новые тренировки. Новые люди. — А мысли? — Мысли — везде. Они не спрашивают, где я. Она усмехнулась. Достала сигарету. — Ты куришь? — удивился Даниил. — Иногда. Когда хреново. — А сейчас? — А сейчас — нормально. — Врёшь. Рассказывай. — Нечего рассказывать. Ты и так все знаешь, что тебе рассказать? Я живу. Тренируюсь. Пытаюсь не думать. — Не получается? — Не получается. Она закурила. Дым поплыл к потолку. — Она тоже скучает, — сказал Даниил. — Ну и пусть. — Она по тебе с ума сходит. Я никогда не видел её такой. — А какой? — Разбитой. Сломанной. Она не спит ночами, сидит в тренерской, смотрит на твои фото. — Это её выбор. — Ты так думаешь? — Я думаю, что она сама меня отпустила. Сама. — Она не отпускала. Ты ушла. — Потому что не могла больше. Она затушила сигарету и ушла, не оглядываясь. Даниил остался стоять. Потом покачал головой и тоже ушёл. Я выступала на третий день. Чисто. Мощно. Идеально. Зал ревел. Я заняла первое место. Женя — второе. На пьедестале мы стояли рядом. Она улыбалась в камеру. Но я видела её глаза. Там было что-то другое. — Поздравляю, — сказала она, когда мы спускались. — Спасибо. — Ты заслужила. — Ты тоже. — Я? — она усмехнулась. — Я второе место? — Это тоже победа. Ты всегда будешь победительницей. — Для кого? — Для меня. Она посмотрела на меня долго. — Ты уже это говорила, Алин. Она ушла. Я смотрела ей вслед. Через час была пресс-конференция. Зал был полон журналистов. Камеры, микрофоны, вспышки. Женя сидела за столом вместе с канадскими тренерами. Спокойная, собранная, в идеально сидящем костюме. На лице — ни тени эмоций. Но я, сидевшая в заднем ряду, видела то, чего не видели другие. Как напряжены её плечи. Как она сжимает руки под столом. Как её взгляд на секунду становится пустым, когда вопросы касаются прошлого. — Женя, поздравляем с серебром! Как оцениваете своё выступление? — Нормально. Могла лучше. — Чего не хватило? — Огня. — Огня? — Да. Того самого, без которого не выигрывают золото. — Женя, и как же вернуть этот самый огонь? — Честно, я не знаю. Сама бы с радостью, но как видите пока только так. — Женя, как вам работается в новой команде? — Хорошо. Мне здесь комфортно. Тренеры поддерживают, коллектив отличный. — Скучаете по России? — Иногда. По друзьям. По близким. — Поддерживаете связь с бывшими тренерами? Пауза. Короткая, но я её заметила. Женя чуть наклонила голову, на её лице появилось то самое выражение — смесь вызова и боли. — С некоторыми да. — А с Этери Тутберидзе? Вы же столько лет работали вместе. Говорят, у вас были очень близкие отношения. В зале стало тихо. Все ждали сенсации. Женя смотрела прямо перед собой. Её лицо оставало непроницаемым. Но я видела, как дрогнули её губы. Как на секунду в глазах мелькнуло что-то — боль? злость? тоска? — Мы не общаемся, — сказала она. Голос ровный, но в нём было что-то... надломленное. — Она пыталась с вами связаться? — Да… я не ответила. — Почему? — Можно следующий вопрос. — Все таки можно поинтересоваться, Вы видели её недавнее интервью? Где она говорила о вашем уходе? Женя замерла. Всего на секунду. Но камера поймала это движение. На её лице появилось выражение растерянности — впервые за всю пресс-конференцию. — Видела, — сказала она тихо. — И что вы думаете? — Я думаю... — она запнулась. Сделала глубокий вдох. — Я думаю, что каждый имеет право говорить то, что считает нужным. — Но она говорила, что вы ушли, не объяснив причин. Это правда? — Я объясняла. Не знаю, услышала ли она. — А вы её услышали? Женя посмотрела прямо в камеру. В её глазах было столько боли, что у меня перехватило дыхание. Но в это же время уже начинался разжигаться огонь. — Я услышала. Но это не значит, что я согласна. — С чем? — С тем, что она говорит. — С чем именно? — Что я не справлюсь. Что я... Она не договорила. Сжала губы. Отвернулась. — Женя, вы хотите что-то ей сказать? Сейчас, через нашу камеру? Она смотрела в одну точку. Долго. Очень долго. На её лице боролись разные чувства — злость, боль, отчаяние. Я видела, как она кусает губы, как сжимает кулаки под столом. — Я хочу сказать... — начала она и запнулась. — Я хочу сказать, что она ошибается. — В чём? — Во всём. Я справлюсь. Я... Голос дрогнул. Всего на миллиметр. Но я услышала. — Спасибо за вопросы . До свидания! Она встала и вышла, не дожидаясь следующих вопросов. Я смотрела ей вслед. В её лице, в её походке было столько боли, что у меня самой сжималось сердце. После пресс-конференции я пошла в коридор. Сама не знаю зачем. Просто ноги понесли. Увидела их сразу. Они стояли в нише у окна. Этери Георгиевна прижимала Женю к стене. Не агрессивно, но плотно. Так, что не вырваться. Их лица были в сантиметре друг от друга. Я спряталась за колонной. Затаила дыхание. — Ты это специально? — голос Этери Георгиевны звучал тихо, но в нём было столько напряжения, что воздух, казалось, вибрировал. — Что именно? — Это интервью. Эти слова. Ты специально так сказала? — Я сказала то, что думаю. — Ты думаешь, что я ошибаюсь? — А ты думаешь, что нет? Этери Георгиевна смотрела на неё долго. Очень долго. Её лицо было каменным, но я видела, как дрожит её рука, лежащая на стене рядом с головой Жени. — Я тебя растила, — сказала она. — Я вложила в тебя всё. Все эти годы... — Ты вкладывала в меня свои амбиции. Свою одержимость. Свою... не знаю что. — Я хотела, чтобы ты была лучшей. — Ты хотела, чтобы я была твоей. — И что в этом плохого? — Всё. Этери Георгиевна шагнула ближе. Ещё ближе. Теперь между ними не осталось расстояния. Она протянула руку и взяла Женю за подбородок. Тот самый жест. Который я видела тысячу раз. — Смотри на меня. — Не хочу. — Смотри. Женя подняла глаза. В них была злость. Но под злостью — что-то другое. То, что она пыталась скрыть. — Ты думаешь, я не понимаю? — спросила Этери Георгиевна. — Думаешь, мне не больно? — А тебе больно? — Очень. — Тогда почему ты меня не остановила? — Я не умею останавливать. — А что ты умеешь? — Требовать. Контролировать. Владеть, — сказала она хриплым голосом. — И сейчас ты что делаешь? — Пытаюсь не требовать. Пытаюсь... просить. Женя усмехнулась. Горько. — У тебя плохо получается. — Знаю. — Ты всегда плохо умела просить. Тишина. Долгая, тяжёлая. — Я скучаю, — сказала вдруг Этери Георгиевна. Голос дрогнул. Женя замерла. — Что? — Скучаю. Каждую ночь. Каждую минуту. Каждую секунду. — Ты? — Я. — Не верю. — Правда. — Ты не умеешь скучать. — Оказалось, умею. Скучаю по твоему голосу, силуэту, запаху. По твоим неповторимым прыжкам, новые девочки ужас, ни капли огня и той страсти, что была у тебя. Женя, я скучаю. Женя смотрела на неё. В глазах боролись разные чувства. — Я тоже, — сказала она тихо. — Что? — Скучаю. Тоже. Этери Георгиевна шагнула ещё ближе. Совсем близко. Её рука легла на талию Жени. Пальцы впились в ткань формы. — Вернись ко мне. — Не могу. — Можешь. — Нет. — Почему? — Потому что если я вернусь, я снова стану той, кем была. — А кем ты была? — Твоей. — А сейчас? — Я не помню себя без тебя. Ты всегда была со мной, а иногда и мной. Сейчас я пытаюсь быть собой. — Получается? — Нет. — Вижу. Этери Георгиевна провела рукой по её щеке. Большим пальцем коснулась губ. — Ты плачешь? — спросила она тихо. — Нет. — Врёшь. По щеке Жени действительно текла слеза. Одна. Потом вторая. — Женя... — Отпусти. — Нет. А помнишь, как мы сидели в Хрустальном по ночам? Ты уставшая, я с кофе. Ты засыпала у меня на плече. — Было. — Хорошо было. — Да. — А помнишь, как я тебя впервые обняла после победы? Ты плакала, я гладила по голове. — Помню. — А помнишь, как ты говорила, что без меня не можешь? — Я много чего говорила. — Но это было правдой. — Да. Этери Георгиевна смотрела на неё долго. Очень долго. Я видела, как борются в ней разные чувства — боль, злость, любовь, отчаяние. — Знаешь, а Ты права, — сказала она наконец. — В чём? — Во всём. Я душила тебя. Я не умела иначе. — Поздно поняла. — Женя... — Что? — Обними меня. Хотя бы раз. Как раньше. Женя смотрела на неё. Долго. Очень долго. А потом случилось то, от чего у меня перехватило дыхание. Женя шагнула вперёд и обняла её. Крепко. По-настоящему. Как раньше. Этери Георгиевна замерла на секунду — я видела, как напряглось её тело, как она не верила. Не могла поверить, что Женя сама сделала этот шаг. Потом обняла в ответ. Ещё крепче. Так, что, наверное, стало трудно дышать. — Я хочу вернуться, — прошептала Женя. — Очень хочу. — Тогда вернись. — Не могу. — Почему? — Потому что тогда всё будет как раньше. — А если я обещаю, что будет по-другому? — Не сможешь. — Смогу. — Не сможешь. Ты такая. — А ты? — А я — твоя. Всегда твоя. Даже когда не с тобой. Этери Георгиевна замерла. Медленно отстранилась, но не отпустила — её руки всё ещё лежали на талии Жени. Посмотрела в глаза. Так, что, наверное, у Жени подкосились колени. — Ты правда так думаешь? — Правда. — Тогда зачем ты ушла? — Чтобы ты поняла. — Что? — Что я не вещь. Что я живая. Что мне больно. — Я поняла. — Поздно. — Не поздно. Никогда не поздно. Она протянула руку и коснулась лица Жени. Большим пальцем провела по щеке, задержалась на уголке губ. Совсем близко. Слишком близко. — Ты даже не представляешь, — прошептала она, — как я скучала. — Представляю. — Нет. Не представляешь. Я ночами не спала. Сидела в тренерской, смотрела на твои фото, видео. Я пила, много, но не помогало. Ещё и журналисты со своими вопросами и видео в интернете о нас. Думала… Думала, что сойду с ума. — Я тоже. Этери Георгиевна усмехнулась. Коротко, тепло. Потом наклонилась и поцеловала её в уголок губ. Почти не касаясь. Совсем близко. Женя вздрогнула. Её глаза стали огромными, чёрными, в них плескалось что-то, чему я не могла найти названия. Возбуждение? Страх? Желание? — Этери... — выдохнула она. — Тсс. Этери Георгиевна поцеловала её в щёку. Медленно, почти невесомо. Потом в висок. Потом куда-то за ухо, прошептав что-то, чего я не расслышала. Её руки двигались по спине Жени — не касаясь запретных мест, но так близко, так интимно, что у меня самой перехватило дыхание. Она вела ладонями вдоль позвоночника, чуть надавливая, заставляя Женю выгибаться навстречу. Потом резко прижала к себе. Крепко. Властно. Женя замерла. Её глаза были закрыты. На лице — выражение такой муки и такого счастья одновременно, что у меня сердце разрывалось. — Я никуда тебя не отпущу, — прошептала Этери Георгиевна. — Слышишь? Никогда. — Я знаю. — И ты вернёшься. — Знаю. — Когда? — Не знаю. — Я буду ждать. — Сколько? — Вечно. Женя открыла глаза. В них были слёзы. — Ты ненормальная. — Знаю. — И я тебя ненавижу. — Знаю. — И люблю. — Знаю. Этери Георгиевна смотрела на неё долго. Очень долго. Потом медленно разжала руки. — Иди, — сказала она. Женя не двигалась. — Иди, я сказала. — Ты меня отпускаешь? — Ты же вернешься. Женя сделала шаг. Потом ещё один. Ушла. Этери Георгиевна осталась стоять. Одна. Прислонившись к стене. На её лице застыло выражение такой пустоты, что я на секунду забыла, как дышать. Она простояла так минуту. Две. Пять. Потом медленно сползла по стене и села на пол. Обхватила голову руками. Я никогда не видела её такой. Сломанной. Я сидела за колонной и не могла пошевелиться. Они только что говорили. Этери Георгиевна прижимала Женю к стене, шептала что-то, гладила по щеке. А Женя... Женя не отталкивала. Она закрывала глаза, когда та касалась её. Она обняла её сама. Я видела этот разговор. Слышала каждое слово. И не понимала. Как можно после всего — после скандала, после Канады, после того, как она уехала, не простившись, — стоять вот так? Смотреть с такой... теплотой? С такой болью? С такой нежностью? Я сидела и пыталась понять. Что их держало вместе? Почему она не могла просто уйти и забыть? Потом вспомнила свои ощущения. Я сама не могла забыть Женю. А они были вместе с детства. Этери была для неё не просто тренером. Она была всем миром. Единственным миром, который Женя знала. Это как якорь. Который всегда держит. Даже когда хочешь уплыть. Но был ещё один момент. Женя ведь решилась уехать. Решилась. Несмотря на этот якорь, на эту привязанность, на всю боль — она собрала вещи и уехала в Канаду. Значит, там, внутри неё, было что-то, что оказалось сильнее. Что-то, чего я не понимала. А Этери? Этери осталась. И сейчас, глядя на неё, я вдруг поняла то, чего не понимала раньше. Она не просто скучала. Она не знала, как жить без Жени. Потому что Женя была не просто ученицей. Она была всем. Я вспомнила их разговор. Как Этери сказала: «Вернись». Как Женя ответила: «Не могу. Потому что тогда всё будет как раньше». И как Этери прошептала: «А если я обещаю, что будет по-другому?» В этом «обещаю» было столько отчаяния. Столько боли. Столько непонимания, как жить дальше. Она не знала, кто она без Жени. Потому что Женя была её отражением. Её смыслом. Её одержимостью. Её зависимостью. Я смотрела на то место, где только что стояли Женя и Этери. Пустота. — Ты как? — появилась Катя бесшумно. — Знаешь, что я поняла? — сказала я. — Что? — Она думала, что Этери для неё — всё. Всю жизнь думала. Что без неё не сможет. Что она — её мир. — А Оказалось ? — А оказалось, что можно уехать. Можно жить в Канаде. Можно дышать без неё. — И? — И всё равно хочется вернуться. Потому что этот мир — единственный, который она знает. — А Этери Георгиевна ? — А она — не знает, как без неё тоже. Потому что Женя для неё — тоже всё. Тоже мир. Тоже зависимость. — Замкнутый круг. — Ага. — И выхода нет? — Есть. Научиться жить между. — Между? — Между привязанностью и свободой. Между ней и собой. Катя посмотрела на меня долго. — А ты веришь, что она сможет так жить? — Нет, а может и да. Это Женя. — Ты в этом круге где? — Я — воздух. Которым она дышит, когда задыхается. — И тебя это устраивает? — Да, сейчас да . Я встала. Пошла в номер. — Алин! — окликнула Катя. — Что? — Ты сильная. — Нет. Я просто умею ждать. Вечером перед отъездом я увидела её в холле. Она стояла одна, смотрела в окно. Я подошла. — Жень. Она обернулась. Уставшая. Осунувшаяся. Но в глазах — что-то тёплое. — Алин. — Ты улетаешь завтра? — Да. — Мы ещё увидимся? — Не знаю. — Я буду ждать. — Не надо. — Почему? — Потому что я не знаю, вернусь ли. — А если вернёшься? — Тогда... — Что? — Тогда посмотрим. Она повернулась ко мне. Взяла моё лицо в ладони. Посмотрела в глаза. — Ты хорошая, Алин. — Знаю. — Слишком хорошая для меня. — Не тебе решать. Она улыбнулась. Чуть-чуть. — Дура. — Жень, пожалуйста, просто пиши мне иногда. Я буду скучать. Она поцеловала меня в лоб. — Я тоже, Алинка, — кинула она напоследок. И ушла. Я осталась стоять. Смотрела на дверь, за которой она скрылась. Она не обещала вернуться. Не обещала писать. Ничего не обещала. Но я буду ждать. Всегда.