Я не её одержимость

После Пхёнчхана прошло две недели. Я не видела Женю ни разу. Она не приходила на тренировки. Не отвечала на сообщения. Исчезла. — Ты знаешь, где она? — спросила я у Кати. — Дома, наверное. Отдыхает. — Две недели? — Может, болеет. — Не верю. Катя пожала плечами. Я продолжала писать. «Жень, ты как?» «Жень, может, встретимся?» «Я волнуюсь» «Ответь хоть что-нибудь» Тишина. На десятый день я не выдержала. Поехала к её дому. Знала адрес — случайно увидела когда-то в её инстаграме. Стояла под дверью, не решалась позвонить. Позвонила. Тишина. Ещё раз. Дверь открылась. Женя стояла на пороге. Бледная, худая, с кругами под глазами. В старой растянутой кофте, растрёпанная. Не та Женя, что блистала на Олимпиаде. Другая. — Ты? — сказала она равнодушно. — Жень... я волновалась. — Зря. — Можно войти? — Зачем? — Просто поговорить. — Не хочу говорить. — Жень... — Алин, не сейчас. — А когда? — Не знаю. Она закрыла дверь. Я стояла в подъезде и смотрела на дверь. Сердце колотилось где-то в горле. — Что с тобой? — прошептала я. — Что случилось? Ответа не было. Следующие дни я жила как в тумане. Тренировки, дом, телефон. Бесконечные проверки. Может, ответит? Может, напишет? Она не писала. Я смотрела на её фото в инстаграме. Она ничего не выкладывала. Молчала. — Ты опять, — вздыхала Катя. — Что? — Смотришь на телефон. — Жду. — Она не ответит. — Ответит. — Когда? — Когда захочет. — А если не захочет? — Просто отстань, Кать. Я сама не верила в это. Но другого у меня не было. Утром четырнадцатого дня я проснулась от сообщения Кати. «Ты видела?» «Что?» «Новости. Почитай про свою Медведеву» Я зашла в интернет. «Медведева покидает Россию» «Сенсация: Женя уходит из команды Тутберидзе » «Этери Тутберидзе: "Без комментариев "» Я смотрела на экран и не верила. — Это не может быть правдой, — прошептала я. — Может, — сказала Катя, влетая в комнату. — Я уже всё проверила. — Когда? — Сегодня утром объявили. Она улетает завтра. — Завтра? — Завтра. Я схватила телефон. «Жень, это правда?» «Ты уезжаешь?» «Жень, ответь!» Тишина. Я набрала её номер. Гудок. Два. Три. Пять. — Абонент временно недоступен... Я сбросила. Набрала снова. — Абонент... — Женя, блять! Я швырнула телефон в стену. Он разбился. Я села на пол и зарыдала. Я поехала в аэропорт. Не знала, зачем. Знала, что это глупо. Но не могла иначе. Встала у входа, смотрела на людей. Толпы, чемоданы, крики. Увидела её через час. Она шла с маленькой сумкой, одна. В чёрном пальто, с растрёпанными волосами. Красивая. Даже сейчас — красивая. — Женя! — крикнула я. Она обернулась. Наши глаза встретились. На секунду. В её взгляде не было ничего. Пустота. — Женя, — сказала я, подходя. — Ты уезжаешь? — Да. — Почему ты не сказала? — Не хотела прощаться. Она посмотрела на меня долго. — Жень... — Всё, Алин. Мне пора. Она развернулась и пошла. — Женя! — крикнула я. — Я люблю тебя! Она не обернулась. Я стояла и смотрела ей вслед, пока она не скрылась в толпе. — Ты даже не попрощалась, — прошептала я. Слёзы текли по щекам. Я думала, что я ей нужна. Думала, что после той ночи... после всего... А она просто ушла. Я не помню, как доехала домой. Сидела на полу, смотрела в стену. Телефон был разбит. Я написала с компьютера . «Жень, я не знаю, прочитаешь ли ты это. Но я хочу, чтобы ты знала. Я люблю тебя. И буду ждать. Всегда» Она не ответила. Ни через день. Ни через месяц. Ни через год. В «Хрустальном» всё изменилось. Этери Георгиевна проходила через то же, что и я. Только по-своему. Более громко. Более страшно. Стадия первая: Боль Первые недели она молчала. Приходила на тренировки, делала свою работу и уходила. Ни слова. Ни взгляда. Просто тень. — Она сама не своя, — шептала Катя. — Вижу. — Думаешь, из-за Жени? — А из-за кого ещё? Я смотрела, как она стоит у борта. Смотрит на лёд пустыми глазами. Иногда замирала на минуту, глядя на то место, где всегда стояла Женя. — Этери Георгиевна, — подходили к ней с вопросами. — Потом, — отвечала она. И уходила. Стадия вторая: Ненависть Через месяц начались интервью. Этери Георгиевна давала их одно за другим. Говорила жёстко, зло, с вызовом. — Этери Георгиевна, как вы относитесь к переходу Медведевой? — Это её выбор. — Вы поддерживаете связь? — Нет. Голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. Но я услышала. — Вы пытались как-то связаться с ней? — Звонила. Много раз. Я звонила, звонила, писала, писала. — И что? — И ничего. Она не брала трубку. Пауза. — Один раз я дозвонилась до её мамы Жанны. — И что она сказала? Этери Георгиевна усмехнулась. Горько. — Сказала: «Я не вмешиваюсь в ваши разборки». Представляете? В наши разборки. После стольких лет. — Вы обижены? — Я? — она посмотрела в камеру. — Я не обижена. Просто я не понимаю. — Как вы смирились с ее уходом? — А всмысле смеряться? Она же ушла, не то чтобы у меня был выбор.  — Вы же вели себя максимально дипломатично? А можно было в след «Этери Тутберидзе про Женю Медведеву» на последок — Ну, а что? Зачем ? Для меня это ненормально , как человек уходит. Мы были вместе столько лет. Столько всего прошли. Победы, поражения, слёзы, радость. Я думала... я думала, что мы — семья. Голос дрогнул снова. На этот раз сильнее. — Может, она вернётся? — Не знаю. И знать не хочу.  Она встала и ушла, не дождавшись следующих вопросов. Стадия третья: Пустота После интервью Этери Георгиевна стала другой. Не злой — пустой. Она приходила на тренировки, делала свою работу и уходила. Иногда от неё пахло перегаром. Слабо, но пахло. — Она пьёт? — спросила я у Кати. — Похоже на то. — Не может быть. — Может. Она по ней скучает. Я смотрела на неё. Она поправляла кому-то воротник — механически, без того огня. — Этери Георгиевна, — подошла я однажды. — Что? — Я тоже скучаю. Она посмотрела на меня долго. В её глазах мелькнуло что-то — боль? Понимание? — Дура, — сказала она. — Знаю. — Иди тренируйся. Я ушла. Но видела её глаза. Там было что-то, чего я никогда не видела. Одиночество. Такое же, как у меня. -- - 7. ЭТЕРИ В «Хрустальном» всё изменилось. Этери Георгиевна стала другой. Я замечала это каждое утро, когда входила в раздевалку. Она приходила на тренировки, но делала всё механически. Без того огня, без той бешеной энергии, которая раньше заставляла нас прыгать выше головы. — Ещё раз, — говорила она ровным голосом. — Ещё раз. — Ещё раз. — Ещё раз. Ни криков. Ни эмоций. Ничего. — Ты заметила? — спросила Катя. — Что? — От неё пахнет. — Чем? — Перегаром. Иногда. Я присмотрелась. Действительно, иногда от Этери Георгиевны пахло алкоголем. Слабо, но пахло. — Она пьёт? — Похоже на то. — Не может быть. — Может. Она по ней скучает. Я смотрела на неё. Она стояла у борта, смотрела на лёд. Пустыми глазами. — Этери Георгиевна, — подошла я однажды. — Что? — Вы как? — Нормально. — Врёте. — А тебе какое дело? — Прямое. — Почему? — Потому что я тоже её люблю. Она посмотрела на меня долго. В её глазах мелькнуло что-то — боль? Понимание? — Мы обе дуры, — сказала она тихо. — Знаю. — Она уехала. — Знаю. — И не вернётся. — Вернётся. — Откуда ты знаешь? — Потому что она тоже не может без нас. — Без нас? — Без вас. Без меня. Без всего. Этери Георгиевна усмехнулась. Горько. — Ты думаешь, она вернётся ко мне? — Не знаю. Но она вернётся. — А к тебе? — А я буду ждать. — Сколько? — Вечно. Она смотрела на меня долго. — Дура, — сказала она. — Знаю. — Иди тренируйся. Я ушла. Но видела её глаза. Там было что-то, чего я никогда не видела. Одиночество.