Я не её одержимость

Два месяца до Пхёнчхана. Я просыпалась с мыслью о ней. Не с будильником, не с первыми лучами солнца — с ней. Её имя всплывало в голове раньше, чем я успевала открыть глаза. Женя. Я знала, что это ненормально. Знала, что она не моя. Знала, что за окном меня ждёт Этери Георгиевна, которой она принадлежит больше, чем себе. Но ничего не могла с собой поделать. Каждое утро я задерживалась в раздевалке, чтобы увидеть, как она входит. Как снимает куртку, как поправляет волосы, как улыбается кому-то из девчонок. Если она смотрела в мою сторону — день начинался счастьем. Если нет — я тащила этот груз до вечера. — Ты опять, — вздыхала Катя. — Что? — Смотришь на неё как на икону. — Не смотрю. — Смотришь. Я же вижу. Я отворачивалась, но через минуту глаза снова искали её. В столовой было шумно. Всегда. Гомон голосов, лязг посуды, запах каши и кофе. Я сидела в углу с подносом, делала вид, что читаю телефон. На самом деле краем глаза следила за дверью. Она вошла через пять минут. Сонная, растрёпанная, в большой кофте. Села за столик в другом конце зала с Сашей и Аней. Я смотрела, как она ест. Как смеётся над чем-то. Как поправляет волосы. Вдруг Женя подняла голову. Наши глаза встретились. Я замерла. Она улыбнулась. Чуть-чуть. И помахала рукой. — Свободно? — спросила она через минуту, подходя с подносом. — Да... да, конечно. Она села напротив. — Ты чего сидишь одна? — Думаю. — О чём? — О прыжках. О тренировках. — Почему ты врешь? Она усмехнулась. — Ты всегда врёшь, когда говоришь о своих мыслях. Но честно сказать я тоже. Мы обе вруньи. — Хорошая компания. — Лучшая. Мы сидели молча. Но это молчание было тёплым. Почти родным. Она доела и ушла. А я сидела и смотрела на пустую тарелку. Через два дня она снова села со мной в столовой. Потом ещё раз. И ещё. — Ты сегодня с ней опять? — спросила Катя. — Ага. — И что вы говорите? — Всё. Ничего. О прыжках, о тренировках, о ерунде. — А она? — Она смеётся. — И ты? — И я. Катя посмотрела на меня долго. — Ты влюблена. — Знаю. Однажды после тренировки я задержалась, чтобы отработать вращения. Лёд был почти пустой. Только я и ещё пара девчонок в другом конце. Я крутилась, падала, вставала, крутилась снова. — Поздно уже. Я обернулась. Женя стояла у борта, застегнутая, с сумкой на плече. — Ещё немного, — сказала я. — Упрямая. — Ага. Она не уходила. Стояла, смотрела. — Ты сегодня хорошо вращалась. — Правда? — Правда. Центр держишь лучше. Я улыбнулась. Глупо, по-детски. — Спасибо. Жень... Можно тебя спросить? — Спрашивай. — Почему ты со мной разговариваешь? Она посмотрела на меня долго. — А почему нет? — Потому что ты... звезда. А я... — А ты? — Я просто Алина. — Ты не просто. Ты та, кто есть. — И кто я? — Та, с кем можно молчать. Ты мой воздух. Она ушла. А я стояла на льду и не могла пошевелиться. Месяц до Олимпиады. Напряжение стало невыносимым. Все ходили сами не свои. Этери Георгиевна орала так, что стёкла дрожали. Женя была в центре этого урагана. Я смотрела, как она тренируется. Как падает, встаёт, падает снова. Как злится на себя, когда что-то не получается. Как Этери Георгиевна подходит к ней, что-то говорит, и она успокаивается. — Она к ней идёт, — сказала Катя. — Вижу. — И ты? — А что я? — Ревнуешь? — Не имею права. — А чувствуешь? — Чувствую. Я смотрела, как Этери Георгиевна поправляет Жене воротник. Как задерживает руку. Как Женя улыбается ей — той самой улыбкой, которой никогда не было для меня. В середине января случилось то, чего я не ждала. После тренировки, когда все разошлись, я сидела в раздевалке одна. Перематывала ногу, думала о своём. Дверь открылась. Вошла Женя. — Ты здесь? — Ага. — Можно? — Конечно. Она села рядом. Молчала. Я чувствовала её напряжение, даже не глядя. Оно висело в воздухе, тяжёлое, липкое. — Что случилось? — спросила я. — Ничего. Просто... устала. — От тренировок? — От всего. От этого бесконечного бега по кругу. Я смотрела на неё. Она была красивая. Даже злая, даже уставшая — красивая. В свете тусклой лампы её лицо казалось высеченным из мрамора. — Жень... — Выйдем на улицу? — перебила она. — Душно здесь. — Сейчас? Холодно же. — Плевать. Я кивнула. Мы вышли на улицу. Ночь, мороз, звёзды. Дыхание превращалось в пар. Женя зябко повела плечами, но не спешила возвращаться. — Закурить бы, — сказала она вдруг. — Ты куришь? — Иногда. Когда совсем хреново. Я порылась в кармане куртки. Нащупала пачку — купила неделю назад, дурацкая привычка, с которой боролась. — Держи. Она посмотрела на меня удивлённо. — Ты куришь? — Иногда. Когда совсем хреново. Она усмехнулась. — Мы похожи. — Ага. Она взяла сигарету, я поднесла зажигалку. Пламя осветило её лицо на секунду. Такое близкое. Такое родное. Она затянулась. Выдохнула дым в морозный воздух. — Никогда не курю, — сказала она. — Этери Георгиевна убьёт, если узнает. Год назад последний раз было, она неделю со мной не разговаривала. — Не узнает. — Она всё узнаёт. Я молчала. Смотрела, как дым тает в темноте. — Алин, — сказала она. — Что? — Ты хорошая. — Спасибо. Я рядом. — Знаю. Она протянула мне сигарету. — Будешь? — Ага. Я затянулась. Горький дым обжёг горло. Мы стояли рядом, плечом к плечу, и молчали. На следующий день тренировка началась с разноса. — Кто курил? Вся раздевалка воняет! — она прошла мимо нас, и остановилась около Жени. — Медведева , ко мне! — рявкнула Этери Георгиевна . Женя подошла. — Ты курила вчера? Женя замерла. — Нет. — Врёшь. От тебя пахнет.  — Не знаю, о чём вы. — Знаешь. Я чую за километр запах табака и твоего вранья. — Этери Георгиевна... — Молчи. — Этери Георгиевна обвела взглядом раздевалку. — Кто дал ей сигарету? Тишина. — Я спрашиваю — кто? Я сделала шаг вперёд. — Я. Все замерли. Этери Георгиевна посмотрела на меня. Взгляд — тяжёлый, колючий. Я приготовилась к взрыву. — Алина, — сказала она тихо. — Зайди ко мне после тренировки. И всё. Она развернулась и ушла. После тренировки я зашла в тренерскую. Этери Георгиевна сидела за столом, смотрела в бумаги. Даже не подняла голову, когда я вошла. — Садись. Я села. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты понимаешь, что сделала? — Догадываюсь. — Она спортсменка. Она на пике формы. Ей нельзя курить. — Я знаю. — И ты дала ей сигарету? — Она попросила. — И ты не могла отказать? — Не могла. — Почему? — Потому что она... потому что ей было плохо. Этери Георгиевна подняла голову. Посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. — Алина, — сказала она. — Ты её любишь, да? Я замерла. Сердце пропустило удар. — Что? Нет... я... вы о чём? — Не ври. — Я не вру. Мы просто подруги. — Подруги? — она усмехнулась. — Ты на неё смотришь так, как подруги не смотрят. — Я не знаю, о чём вы. — Знаешь. Я всё вижу. Ты уже не первая. Я молчала. Не знала, что сказать. — Думаешь, я слепая? — продолжила она. — Думаешь, не замечаю, как ты за ней ходишь? Как глаза горят, когда она рядом? — Этери Георгиевна... — Молчи. Я тебя не ругаю. Я просто хочу, чтобы ты понимала. — Ч-что понимала? — Что ты для неё — никто. — Я знаю. — Знаешь? — она снова усмехнулась. — А знаешь ли ты, что таких, как ты, было много? — Каких? — Влюблённых. В неё. Я смотрела на неё. Внутри всё сжималось. — Были? — Были. Ты не первая, ты не последняя. И все думали, что смогут её удержать. Что смогут стать для неё главными. — И что? — И ничего. Она интересная, смешная, интригующая, как золотая медаль, такая желанная, но недосягаемая. Хочется чтобы она была твоей, но она ничья. Понимаешь? — Ваша? —Что? —Она ваша? — Моя ученица. Моя чемпионка. Моя собственность. Так было, есть и будет. Я молчала. В горле стоял ком. — А я? — Ты думаешь, ты ей ровня? — спросила Этери Георгиевна. — Думаешь, сможешь занять моё место? — Я не думаю... — Думаешь. Все вы так думаете. А потом плачете. — Я не плачу. — Будешь. — Этери Георгиевна... — Я тебя предупреждаю. Не потому, что я злая. А потому, что я знаю её. И знаю, чем это кончается. — Чем? — Ничем. Ты останешься с разбитым сердцем. А она уйдёт к следующему, кто даст ей глоток воздуха. Я смотрела на неё. В её глазах было что-то, чего я никогда не видел. Боль? Понимание? — Вы тоже так начинали? — спросила я. — Что? — Тоже были воздухом? Она замерла. — Я была всем. И ничем. — Она отвернулась. — Иди, Алина. Я встала. У двери обернулась. — Этери Георгиевна? — Что? — Спасибо. — За что? — За честность. Она ничего не ответила. Я вышла.