Алфавит для Шастуна и Попова

Общага театрального вуза встречала ночь россыпью горящих окон и доносящимися из них обрывками фонограмм, чьих-то репетиций и матов. Арсений ненавидел это время суток. Не саму ночь, а необходимость возвращаться после поздних репетиций, когда маршрутки уже не ходят, а идти пешком через дворы — та ещё лотерея. Он свернул с освещённой улицы во тьму, ведущую к общежитию. Фонарь здесь не горел третью неделю, а коммунальщики только разводили руками. Арсений ускорил шаг, прижимая к груди папку с нотами и сценарием. — Слышь, артист. Голос раздался из темноты, и Арсений вздрогнул, останавливаясь. Из тени выступил Антон — местная легенда спального района. Кепка набок, спортивные штаны, цепь на шее. Он уже третью неделю «случайно» оказывался на пути Арсения, провожая его то матом, то сальными шуточками, но дальше слов дело не заходило. До сегодняшнего вечера. — Чего встал? — Антон приблизился, и Арсений отступил на шаг, упёршись спиной в стену трансформаторной будки. — Боишься, что ли? — Не боюсь, — Арсений постарался, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень. — Дай пройти. — А не дам, — Антон упёрся рукой в стену рядом с его головой, нависая. От него пахло сигаретами и дешёвым одеколоном, но ещё чем-то — терпким, мужским, отчего у Арсения почему-то перехватило дыхание. — Ты че такой деловой? Все репетируешь? Пьески там всякие? — Отойди, — повторил Арсений, но в голосе не было силы. Антон усмехнулся и вдруг резко выдернул папку из его рук. Листы с нотами веером разлетелись по грязному асфальту. — Ой, бля, — без капли сожаления протянул он. — Руки-крюки. Извини, артист. — Ты охренел? — Арсений рванулся собирать листы, но Антон перехватил его за запястье и снова прижал к стене. — Стоять. Я сказал — извини. Че ты дергаешься? Они стояли так близко, что Арсений чувствовал его дыхание на своих губах. В темноте глаза Антона блестели как у кота — хищно и заинтересованно. — Отпусти, — почти выдохнул Арсений. — А если не отпущу? — Антон склонил голову набок, разглядывая его. — Если мне нравится, как ты тут дрожишь? Весь такой правильный, губки бантиком... Он провёл свободной рукой по щеке Арсения, и тот дёрнулся, но бежать было некуда. — Не трогай. — А то что? — хмыкнул Антон. — В театр пожалуешься? Режиссёру своему? — Он вдруг резко развернул Арсения лицом к стене, выкрутив руку за спину. Арсений вскрикнул скорее от неожиданности, чем от боли. — Руки сюда давай. — Ты с ума сошёл? — Арсений попытался вырваться, но Антон был сильнее. Гораздо сильнее. Он легко скрутил его запястья вместе и прижал к пояснице. — Стоять смирно, — голос Антона стал жёстче. — Не ссы, я не насильник какой. Просто поговорить хочу. — Так разговаривают? — А ты не слушаешь по-хорошему, — Антон одной рукой держал его запястья, а второй шарил по своей талии. Звякнула пряжка. — Придётся по-плохому. Арсений похолодел, услышав, как ремень выдёргивается из шлёвок джинсов. Кожаный, широкий, с тяжёлой пряжкой — Антон носил такие, чтобы выглядеть круче. — Не дергайся, порезать могу, — предупредил Антон, обматывая ремнём его запястья. Кожа неприятно скрипела, когда он затягивал петлю, пропуская язычок пряжки в дырочку. — Туго? — Пусти, — Арсений дёрнулся, проверяя путы. Ремень держал мёртво — руки были примотаны друг к другу так, что не пошевелить пальцами. — Ты идиот? Сними сейчас же! — Цыц, — Антон развернул его обратно лицом к себе, придерживая за связанные руки. — Сказал же — поговорить. А ты орешь, нервы мне мотаешь. Не люблю, когда орут. Он смотрел на Арсения сверху вниз, и в его взгляде было что-то странное — не просто похоть, а почти жадность, как у коллекционера, дорвавшегося до редкого экспоната. — Ты мне нравишься, артист, — сказал Антон просто. — Давно нравишься. Как ты там ходишь, весь из себя... — Он провёл пальцем по пуговицам рубашки Арсения. — Не как все. — Поэтому ты решил меня связать? — Арсений попытался усмехнуться, но усмешка вышла жалкой. Руки за спиной ныли, ремень врезался в кожу. — Поэтому, — Антон кивнул, ничуть не смущаясь. — Потому что, если я тебя не свяжу, ты сразу убежишь. А мне надо, чтоб ты послушал. — Что послушал? Антон наклонился и поцеловал его. Это не было нежным или робким. Это был голодный, собственнический поцелуй — Антон смял его губы своими, толкнулся языком внутрь, не спрашивая разрешения. Арсений замычал, пытаясь отстраниться, но куда там — руки связаны, а Антон прижимал его к стене всем телом. Вкус сигарет и чего-то солёного. Жесткие губы, настойчивый язык. И странное — вопреки всему — тепло, разлившееся внизу живота. Антон оторвался от него, тяжело дыша. — Понял теперь? — спросил он хрипло. — Я хочу тебя. Давно хочу. Думал, отпустит, а оно знаешь... как заноза. — Я не... — Арсений облизал губы, чувствуя вкус Антона. — Я не по парням. — Врёшь, — усмехнулся Антон. — У тебя в глазах написано. И дышишь ты часто. И член у тебя встал, я чувствую. Арсений закусил губу. Это была правда — он ненавидел себя за это, но тело не обманешь. Беспомощность, грубость, этот наглый, уверенный в себе парень — всё это работало как-то неправильно, выкручивая наизнанку. — Чего ты хочешь? — спросил он тихо. — Хочу, чтоб ты был моим, — Антон говорил это так же просто, как «хочу пива». — Хотя бы раз. А там видно будет. — Здесь? — Арсений оглянулся на тёмный двор, на окна общаги, до которой было метров сто. — Ты с ума сошёл? — А где? К тебе в общагу нельзя — там коменда, ко мне в квартиру — мамка. А здесь тихо, никто не ходит, — Антон уже расстегивал его рубашку, пуговица за пуговицей. Пальцы у него были грубые, с обломанными ногтями, но от них шёл жар. — Подожди, — Арсений попытался отстраниться, но руки за спиной не давали даже оттолкнуть. — Ты меня связал, я даже не могу... — А ты и не должен мочь, — Антон стянул рубашку с его плеч, оголяя бледную в темноте кожу. — Ты должен просто стоять и чувствовать. Я всё сделаю сам. Он наклонился и прикусил ключицу — не больно, скорее дразня. Арсений вздохнул, запрокидывая голову. Руки за спиной ныли, но это ощущение беспомощности странным образом обостряло всё остальное. Антон опустился на колени, расстегивая его джинсы. Арсений зажмурился, чувствуя, как грубые пальцы тянут вниз молнию, как холодный воздух касается разгорячённой кожи. — Красивый, — выдохнул Антон, глядя на него снизу вверх. — Весь чистенький, гладенький. Прямо картинка. Он стянул джинсы вместе с бельём до колен, и Арсений остался стоять, прижатый спиной к холодной стене трансформаторной будки, со связанными руками и спущенными штанами. Позор и унижение смешивались с чем-то острым, запретным, отчего сердце колотилось где-то в горле. Антон поднялся и прижался к нему всем телом — от груди до бёдер. Через ткань чужих джинс Арсений чувствовал его возбуждение — твёрдое, горячее. — Хочешь меня? — спросил Антон, глядя в глаза. — Скажи. — Пусти, — прошептал Арсений без веры в эти слова. — Не пущу, — Антон мотнул головой. — Не дождёшься. Он развернул Арсения обратно лицом к стене, прижимая грудью к шершавой поверхности. Руки, связанные за спиной, оказались прижаты к пояснице — поза стала ещё более беспомощной. — Стой и не рыпайся, — скомандовал Антон, отступая на шаг. Арсений слышал, как за спиной шуршит одежда — Антон стаскивал с себя штаны. Потом шаги, и горячее тело снова прижалось сзади. — Руки мешают, — пробормотал Антон, проводя ладонями по его ягодицам. — Но ничего, так даже интереснее. Ты совсем беспомощный, да? Он раздвинул ягодицы, рассматривая в темноте. Палец скользнул между ними, надавил на вход. Арсений дёрнулся, но Антон прижал его бедром к стене. — Тихо. Я тебя не трахну, если ты не готов. Я не зверь. Он вытащил руку и сунул пальцы себе в рот, обильно смачивая слюной. Потом снова приставил ко входу Арсения — на этот раз два пальца сразу. Вход был узким, сухо, пальцы входили с трудом, причиняя почти боль. Арсений зашипел, вжимаясь лбом в стену. — Терпи, — выдохнул Антон. — Ща легче пойдёт. Он двигал пальцами медленно, раскачивая, растягивая. Слюны было мало, но через минуту тело начало поддаваться, принимать. Арсений дышал рвано, пытаясь расслабиться, но поза была неудобной, а руки за спиной не давали опереться как следует. — Хорошо, — выдохнул Антон, добавляя третий палец. — Уже лучше. Там горячо так, сжимаешь меня... Арсений закусил губу, чтобы не застонать. От этих слов, от грубых пальцев внутри, от осознания собственной беспомощности низ живота стянуло сладкой судорогой. Член, прижатый к холодной стене, стоял каменный. Антон вытащил пальцы и почти сразу же приставил к растянутому входу головку члена. Толкнулся — медленно, но настойчиво, вход на несколько сантиметров. — Ох, ё... — выдохнул он. — Какой же ты узкий, артист. Всё внутри дрожит. Арсений замычал, чувствуя, как чужой член распирает его изнутри. Антон вошёл ещё немного и замер, давая привыкнуть. — Больно? — спросил он хрипло. — Терпимо, — выдавил Арсений. — Потерпи, — Антон поцеловал его в загривок. — Ща хорошо будет. Он начал двигаться — медленно, плавно, почти не выходя. Каждое движение отдавалось во всём теле, простата была где-то рядом, но Антон пока не задевал её, просто растягивал, разрабатывал. — Руки не затекли? — спросил он вдруг, и Арсений даже не сразу понял вопрос. — Скажи, если затекут. Я ослаблю. — Зачем ты меня вообще связал? — выдохнул Арсений. — А ты не догадался? — Антон усмехнулся и двинул бёдрами чуть резче. — Чтоб ты не сбежал. Чтоб был только мой. И чтоб ты понял — я не отстану. Он начал трахать быстрее. Член ходил внутри уже свободно, смазки хватало — тело привыкло, приняло. Арсений мычал в стену, не в силах сдерживаться. Каждый толчок отдавался в паху, в животе, в позвоночнике. Антон одной рукой держал его за бедро, а второй вдруг сжал член — мокрый, горячий, давно требующий внимания. — Не надо, — выдохнул Арсений. — Я сейчас... — И хорошо, — Антон ускорил движения рукой в такт толчкам. — Кончи со мной. Это было слишком. Толчки изнутри, грубая ладонь на члене, беспомощность связанных рук — Арсений закричал, выгибаясь, и кончил прямо на стену трансформаторной будки, даже не касаясь её животом. Внутри всё сжалось вокруг члена Антона, и тот зарычал, вбиваясь ещё несколько раз глубоко и сильно, заливая спермой. Несколько секунд они стояли так, прижатые друг к другу, тяжело дыша. Антон уткнулся лбом ему в затылок, всё ещё оставаясь внутри. — Бля, — выдохнул он наконец. — Ну ты и... Он не договорил, медленно выходя. Арсений вздрогнул от ощущения пустоты. Спина была мокрой от пота, сперма текла по ноге. Антон принялся расстёгивать ремень на его запястьях. Когда путы упали, Арсений едва не рухнул — руки онемели, не слушались, ноги были ватными. Антон подхватил его, придерживая. Помог натянуть штаны с боксерами обратно. — Сядь, — сказал он, помогая опуститься на траву. — Посиди, отойди. Сам он натянул штаны, достал сигарету, закурил. Смотрел на Арсения сверху вниз, и взгляд у него был странный — почти нежный. — Ты как? — спросил, выпуская дым. — Нормально, — Арсений растирал запястья, на которых уже наливались красные полосы от ремня. — Руки болят. — Пройдёт, — Антон присел рядом на корточки. — Я завтра в это же время тут буду. Если захочешь — приходи. Он встал и пошёл в темноту, не оборачиваясь. А Арсений остался сидеть на траве, глядя на разбросанные ноты, на свои красные запястья и думая о том, что завтра он опять пойдет этой дорогой.