Пересекая

Чанёль закрывает дверь, когда они снова остаются ночевать у него, и сразу шагает к Бэкхёну, оттесняя его к стене. Между ними — темнота, но Чанёль чувствует, как губы напротив растягиваются в смущённо-довольную улыбку и короткий смешок опаляет подбородок. Бэкхён делает шаг назад, вытягивается спиной и неудобно запрокидывает голову, позволяя поцелую найти его губы. Колени сталкиваются, и он, как всегда, первым привстаёт на носки, чтобы Чанёлю не нужно было наклоняться. Но есть вариант получше. — Держись крепче, — предупреждает Чанёль. И, скользнув ладонями по ногам, легко подхватывает повыше коленей и закидывает на себя, заставив впечататься в своё тело. Бэкхён не успевает даже положить руки повыше на плечи, чтобы ухватиться, но это и не нужно. Чанёль отлично справляется сам. Прижимает лопатками к стене, и так вес практически перестаёт ощущаться вовсе. Достаточно просто не выпускать Бэкхёна из рук, чтобы ему не было страшно чувствовать Чанёля вместо привычной опоры под ногами. Под пальцами, шурша, сминается рубашка, пока ладони шарят по худой талии и бокам. Идеально заправленная с утра, она мешает коснуться кожи, потому что Бэкхён ответственный и исполнительный работник в отличие от Чанёля, который опять прослонялся без дела практически целый день, злющий на руководство, которое ничего не понимает в искусстве и не одобряет его проекты трек за треком. Сейчас не хочется думать об этом. Не тогда, когда Бэкхён возвращает губы на их законное место, щекоча щёки тёплым дыханием. — Отпустишь меня в душ?.. — просит он, слегка потянув за волосы. — Это не обязательно. Я же говорил, что могу просто тебя вылизать. — Просто… не в прихожей. Чанёль резко поднимает голову. Вглядывается в блестящие даже в полумраке глаза Бэкхёна. — Что? — моргает тот, не поняв реакции. — Ты и так уже знаешь обо мне всё, что только можно. Ну и смысл тянуть? — Не знаю… — Чанёль осторожно ставит его на ноги, выполняя просьбу. — Это как ты решишь. Бэкхён, как обычно, раскидывает кроссовки по всей прихожей, и проходит на кухню, не задерживая очередь. — А, может быть, я ещё не знаю о тебе что-то? Чанёль вздрагивает. Но в темноте Бэкхён не может этого заметить. — Да вроде нет… — Окей, — Бэкхён ищет включатель, зажигает свет и наливает себе из фильтра воды. — Попить хочешь? — Нет, — проходит Чанёль следом, механично поправляя волосы. — А что хочешь? — Тебя. — Фу, Чанёль, — хихикает Бэкхён. — Пожалуйста, придумай что-нибудь пооригинальнее, чтобы затащить меня в постель. — Зачем? Мне кажется, ты и так от меня в восторге. — Всё, я в душ, — оповещает с важным видом, убирая кружку обратно на сушилку, не споласкивая. — Надо срочно провести собрание. — Своих сорока личностей? — Да. Ты следующий. — Хорошо. Чанёль уже смирился, что в душ ему придётся ходить так же часто, как и в библиотеку. — Полотенце твоё в ванной. Тапочки принесу. — Спасибо, — Бэкхён крадёт последний чмок и уходит. Пока он плескается, Чанёль разбирает сумки и отправляет в морозилку купленное мороженое. Тапки просто оставляет возле двери. Бэкхён и так только-только перестал закрываться на защёлку. По углам до сих пор валяются его носки с прошлых ночёвок. Чанёль не стал их убирать. Они ему теперь дороги, как память. Покопавшись немного в ящике, он находит чистые и тоже приносит, положив сверху. К зиме нужно будет обзавестись какими-нибудь потеплее… Странная привычка — носить дома носки, но Чанёль организует, если надо. Бэкхёну должно быть комфортно находиться в его холостяцком гнезде. А то передумает ещё и свернёт нафиг всю программу размножения. Квартира у Чанёля убитая, конечно, но он сделал, что мог: обустроил всякое, навёл уют. Так что да — гнездо, а не какая-то вонючая берлога. Оставалось надеяться, что Бэкхён заметит его хозяйственность и полезность в быту. Бэкхён выходит уже совсем скоро, громко шоркая тапками, которые ему велики, и привычно домазывает по дороге на кухню крем на лицо. Чанёль тоже быстро заканчивает с душем и находит Бэкхёна уже сидящим на столе, чинно попивающим апельсиновый сок из бокала для вина. Подойдя ближе, упирается ладонями в стол, расставив руки по обеим сторонам. — Ничего нового не замечаешь? Бэкхён, нахмурившись, бегает туда-сюда зрачками по его, без сомнения, довольному лицу. — Покрасился что ли? — предполагает он. — Не угадал. Ещё варианты? — М-м… брови не выщипал? — Это тоже, но я не об этом. Чанёль откидывает голову назад, давая подсказку. — Что? — всё ещё не понимает Бэкхён, разглядывая белую шею и холм кадыка на всё том же самом месте. — Как тебе мой средиземноморский гранат? Бэкхён приближается, пытаясь принюхаться. Вообще-то у него чувствительное и довольно капризное обоняние, но сейчас он не чувствует даже намёка на отдушку. Только под кожей слегка покалывает от запаха свежести и, может быть, совсем немного от взгляда на обтянутые футболкой плечи, на которые капает вода с кончиков волос, теряясь в ткани. — Мне кажется, я вообще ничего не чувствую. — Совсем? — Ну практически… — Ясно, деньги на ветер, — фыркает Чанёль. — Мне понравилось, как пах в упаковке этот гель для душа, поэтому купил. Хотел, чтобы тебе тоже понравилось. — Думаю, мне и так понравится, — успокаивает Бэкхён, случайно стукая краем бокала по зубам. — Спецэффекты не обязательны. Чанёль расслабленно смеётся и наклоняется вперёд так сильно, что приходится обнять, чтобы не упасть спиной назад. Руки держат крепко, а губы целуют мягкую щёку, от которой горьковато-нежно пахнет травами и молоком. — Ну что, готов заняться тем, что мы так долго планировали? — На все сто, — возвращает игривую улыбку Бэкхён. — Это отлично. Как рука? — интересуется заботливо. — Заживает, — Бэкхён садится нормально, поднимает руку и, тряхнув локтем, даёт короткому рукаву задраться. — Это чем ты таким помазал? — Чанёль с интересом касается пальцами тонкой прозрачной плёнки. — Медицинский клей. Чтобы вода не попадала. — Клей? Я даже не знал, что такое существует. — Это вообще прикол. Пловцы на сборах показали. — Надо будет себе тоже купить, а то у меня… Ты только в обморок не падай. — Постараюсь. Чанёль показывает ладонь. — Вот, шрам, видишь? — указывает он на бледную точку у основания. — Рана вообще пустяковая была, но, видимо, из-за того, что я её постоянно мочил, когда мыл руки, не зажило нормально. И рубец остался. — Не парься, шрамы украшают мужчину, — сочувствует ему Бэкхён в своём стиле. — Ну, может быть, если бы меня укусила рысь и следы её зубов остались на половине моей спины — согласен, это было бы весьма брутально. Но я просто случайно проткнул руку карандашом на уроке. — Так ты не рассказывай, что это от карандаша. Говори, что веткой проткнул. Пока пытался спасти рысь, снимая её с дерева. Тебе поверят. — Думаешь? — Я бы поверил, — дёргает головой Бэкхён. — А ты своё ранение давно обрабатывал? — Утром. — Лишним не будет. Посиди. Аптечка тут недалеко, в одном из навесных шкафчиков. — Клей спиртом можно убрать, — говорит Бэкхён и поднимает ткань, оголяя исполосованное шрамами плечо. — Ты не обижайся только, но, как видишь, я намного красивее тебя… — Даже спорить не буду, — колдует Чанёль над рукой, размягчая клей хлоргексидином и отклеивая его. Во влажной воздухопроницаемой среде кожа восстановится лучше, поэтому он по-новой мажет обычным средством для заживления и делает перевязку бинтом, чтобы не тревожить порез. Очень неудачное Бэкхён выбрал место — прям поперёк бицепса, ближе к внутренней стороне. Едва только он попробует поактивнее подвигаться, как всё тут же закровит от трения. — Спасибо, — Бэкхён пробует повертеть рукой. — На здоровье, — складывает Чанёль всё обратно. — Ну что, идём? Я принесу всё. Под словом «всё» Чанёль имеет в виду чипсы и мороженое. И пока он шуршит на кухне, Бэкхён садится к телевизору, хоть и не знает зачем. Он всё равно не сможет сам подключить приставку, потому что никогда в неё не играл. — Я купил твои любимые, — Чанёль передаёт пиалу с клубничным сорбетом и ставит себе рядом такую же. — Рифлёные. — Презервативы? — Ага, чипсы. Бэкхёна смешит то, с какой интонацией это было сказано. Сарказм — вовсе не стиль Чанёля. Но сегодня, похоже, особенный день. Во второй заход он приносит две пачки чипсов и тоже устраивается на полу перед диваном, оперевшись на него спиной. Берёт джойстик, куда-то несколько раз нажимает, и на экране загорается заставка. Естественно, это была идея Чанёля — есть мороженое и заедать его чипсами. Бэкхёна повергают в шок такие гастрономические изыски, но лишь поначалу. Пару минут он с подозрением косится на Чанёля, а потом пробует тоже. И не остаётся разочарован. — Ты реально никогда не ел чипсы с мороженым? — Нет. — Боже, мне ещё столько предстоит тебе показать… — Звучит страшно. — Да не бойся. Я не заставляю тебя есть абсолютно всё, что я предлагаю. Так, ну в общем… Ничего сложного, как и договаривались, — начинает вводный инструктаж Чанёль. — Игра выглядит практически как фильм, но иногда нужно жать на кнопки, которые высвечиваются на экране. Невероятных навыков геймера для этого не нужно, поэтому не страшно, если ты никогда раньше не играл. В этой части даже почти не надо ходить, игра сама всё сделает. И она вообще не страшная. Там один довольно вялый повторяющийся скример, поэтому испугаешься максимум один раз. — Ты предупредишь? — Да. — Тогда ладно. Чанёль и сам понимает, что не стоит Бэкхёну давать играть в ужастики. Ему можно разве что симулятор фермы, где надо собирать урожай или разводить лошадей. — Тебе понравится, — обещает Чанёль, выставляя настройки. — Это моя любимая часть. — Почему? — Спойлер. История начинается с мужчины, который едет за рулём автобуса ночью по дороге, окружённой лесом с обеих сторон. — Я видел клип Твайс, который начинался так же, — комментирует Бэкхён. — Поддерживаешь релизы наших конкурентов? — Это было ещё до нашего знакомства. Я тебя не предавал. — Где-то здесь будет скример. Бэкхён послушно закрывает глаза. Из колонок слышится визг покрышек. — Что случилось? — Он увидел на дороге девочку и въехал в ограждение, пытаясь её не сбить, — объясняет Чанёль. Действие переносится в загородный коттедж. Уже какой-то другой мужчина возвращается домой с пьяной гулянки, где на него кричит жена, которая не справляется одна с четырьмя детьми. Старшие грызутся между собой и срываются на младшую за то, что она опять напакостила и испортила вещи. — О, боже, это что, моя семья, — сарказмничает Бэкхён. — Всем друг на друга насрать, и не понятно вообще, в чём суть нахождения этих людей в одном доме. Мне пока нравится только главный герой, он единственный, кто защищает младшую. Она ещё такая маленькая, с длинными черными волосами. Прям дьявол во плоти. Чанёль усмехается. Настаёт время сделать ход. — Играть надо будет от лица разных героев, поэтому будем по очереди. Начинай ты, там в начале обучение. — Сорри, я обсявкал джойстик, — без тени сожаления заявляет Бэкхён. — Что ты сделал? — Облапал жирными руками. — Я потом тебя просто облапаю да и всё. — Только не жирными руками, пожалуйста, — сужает глаза Бэкхён, ловя такой же хитрый взгляд. — Хорошо, — соглашается Чанёль. — Как попросишь, так и облапаю. За окном ещё светло, хотя уже поздний вечер. На душе немного волнительно и приятно от того, что у них есть ещё немного времени побыть вдвоём до ночи. А может, даже целая жизнь после. По крайней мере, Чанёлю очень хочется в это верить. Он наслаждается старательностью Бэкхёна, пока объясняет, что делать, и показывает, куда нажимать. Кончики пальцев скользят в случайных касаниях по коже на грани мечты и реальности. Стёкла очков отбликивают глаза, но Чанёль всё равно ловит на себе взгляды, когда Бэкхён думает, что его не замечают. И это кажется нереальным, когда человек, который нравится тебе так сильно, сидит плечом к плечу и мило смущается. Чанёль прячет воспоминания об этих моментах глубоко под сердцем, чтобы греться о них холодными ночами. Бэкхён изучает дом, гоняя героя по всей карте. Часто моргает и иногда хмурится, пытаясь понять, что от него хочет геймплей. Оборачивается, чтобы послушать советы Чанёля. Смотрит с яркими искорками обожания в глазах, и вряд ли они там только от того, что он помнит, где находятся пасхалки. Главный герой ставит чайник и включает конфорку, когда вдруг слышит, что старшая сестра кричит с улицы. Игра снова переходит в режим фильма, и герой выходит из дома уже без участия Бэкхёна. На экране впервые крупным планом появляется та самая младшая дочь, а на её фоне вырастает Смерть. — Ты права насчёт моей семьи, — говорит девочка, словно ни к кому не обращаясь. — Я согласна. И кидает в огонь куклу, позволяя пожару вспыхнуть. Старшая сестра оказывается заперта на балконе, на котором её закрыла младшая. Отец пьяный уснул на диване. Старшему брату огонь преграждает выход с чердака. Мать девочка закрыла в ванной на ключ. А главный герой больше не может попасть в дом, потому что неудачно захлопнул входную дверь. — На её месте я бы тоже их всех сжёг, — одобряет происходящее Бэкхён. Чанёль чуть не давится мороженым. — Интересное у тебя восприятие, конечно… — Ну, я её понимаю чисто по-человечески. Все наглухо её игнорируют, хотя она совсем маленькая ещё. Детей легко упустить в таком возрасте. Мать же сказала отцу, что её оставляют после занятий в школе. И я прекрасно вижу, что игра пытается заставить меня поверить в то, что девочка — абсолютное зло. Или что в неё вселился дьявол, не суть важно. Значит, моя задача узнать, что на самом деле произошло. Старшая сестра сворачивает шею, пока пытается слезть с балкона. Отца заваливает горящими балками. Старший брат вылезает на крышу, но поскальзывается и падает на железные пики забора. Мать задыхается в ванной. А главный герой так и остаётся стоять на улице. — Это очень странно, знаешь? — замечает Чанёль. — Почему? — Ты сочувствуешь девочке, которой очень тяжело, почти контринтуитивно сейчас сочувствовать, но тебе чуть ли не удовольствие доставляет, что погибло четверо других людей. — Это эмпатия курильщика, — шутливо-серьёзно говорит Бэкхён. — По принципу, что есть эмпатия здорового человека, а есть эмпатия курильщика. Что ж, это многое объясняет. Мир Чанёля будто углубляется. Расширяется как минимум вдвое, когда Бэкхён объясняет ему очередную цепочку своих мыслей, взрывающую мозги своей логичностью и последовательностью. Даже простая история, рассказанная им, превращается в путешествие по дебрям его ощущений, мыслей и восприятий. Иногда Чанёлю кажется, что они жили до этого в разных мирах, иначе как он мог не видеть всего того, что видит Бэкхён. А игра снова переносит своё действие на дорогу, где произошла авария в прологе. Только пострадавшими теперь оказываются главный герой и ещё какие-то люди. — Это типа те же, что сгорели в доме? — Да. — Я только сейчас заметил. Все европейцы на одно лицо, как у них полиция работает вообще? — смешно ворчит Бэкхён. — Это типа настолько всё плохо, что в этой вселенной они незнакомые друг другу люди? — Недалеко от правды, — подтверждает Чанёль. Теперь героям нужно как-то выбраться из этого леса. «Отец» пытается всех строить, чтобы идти до ближайшего города, но Бэкхён играет за «старшую сестру», которая настаивает, что нужно сначала найти пропавшего водителя. — А чё он мне указывает? — Бэкхён раз за разом выбирает огрызаться и стоять на своём. — Вот по-любому кто-то из них не выживет просто потому, что я сейчас испортил между ними отношения. — Но тебя ведь это не остановит? — Вообще нет. Игра коротко представляет героев, показывая их основные и недоступные пока черты характера. — Ты уже, в принципе, и так понял суть, — говорит Чанёль, — но да, всё твои решения будут отражаться на их характере. Тебе нужно правильно достроить их личности, чтобы пройти игру. Заблокированные черты — это подсказка. — И насколько мои решения имеют вес? — На сто процентов. — Понятно, будет тяжело. А они будут автоматически принимать свои решения, исходя из характера, который я задал ранее? — Да. Ты не увидишь, в какой конкретно момент, потому что игра просто не даст тебе выбрать. Но даже одно знание этого уже много даёт. — Эта игра повышает мне самооценку, я чувствую себя таким умным. — Ты и есть умный, — улыбается Чанёль, погладив по скруглённой спине. Бэкхён из всех возможных вариантов упорно пытается догнать маленькую девочку, которая время от времени мелькает в лесу, но каждый раз убегает. Это как-то глупо с его стороны, потому что всё происходящее выглядит, как дешёвый ужастик, в котором главные герои специально спускаются в тёмный подвал за девочкой из Звонка, чтобы потом глупо помереть с абсолютно искренним удивлением, как же так вышло и что они сделали не так. — Она хочет что-то мне показать, видишь? — почему-то уверен Бэкхён. — Нужно идти за ней. Его случайные касания локтем прокрадываются мурашками к груди, сворачиваясь мягким котиком где-то под сердцем. И очень тепло в том месте, где с бедром соприкасается согнутое колено Бэкхёна. Розовые волосы уже чуть-чуть подсыхают и начинают пушиться. Некоторые пряди ещё остаются влажными, подвиваясь на кончиках, отчего Бэкхён выглядит опрятно и немного неряшливо одновременно. Его худое, узкое лицо бережно и нежно хранит в себе мягкие черты, не давая им заостриться, отчего весь он кажется идеально-нарисованным. Чанёль уже просто откровенно залипает — Бэкхён такой красивый, что не хочется даже моргать. Хочется только смотреть, долго, жадно, неотрывно. Похождения героев в лесу начинают перемежаться с видениями из другого времени, похожего на восемнадцатый век времён охоты на ведьм. В них те же самые герои умирают по вине всё той же маленькой девочки с черными длинными волосами, которая обвиняет их в колдовстве. Но буквально в третьем видении она пытается сбежать от священника и прячется в бочке. Тот всё равно находит её и вытаскивает оттуда. Угрожает и говорит, чтобы она никому ничего не рассказывала про то, чем они с ней занимаются. — Я же говорил, — констатирует Бэкхён. Герои из настоящего присутствуют на своих казнях призраками, и Бэкхён пытается что-то сделать, но делает только хуже. Люди, пришедшие поглазеть на кровавую расправу, не видят героев, но могут слышать и замечать, как передвигаются двигаемые ими предметы. Они пугаются, впадают в панику от лицезрения проделок дьявола, и казнь свершается ещё быстрее. — Ты делаешь все те же самые выборы, что и я, — замечает Чанёль, пока на экране творится зверство. — Я тоже пытался спасти их до самого конца. Бэкхён горестно стонет, от фрустрации дёргая ногами. — Но их нельзя было спасти. Не расстраивайся. — Издевательство какое-то. Здесь вообще хоть кого-то можно спасти? — Только тех, кто в лесу, — отвечает Чанёль. — Ясно… А кто у тебя выжил? — Все выжили. — Ничего себе. — Но ты представь, какого мне было, когда я этого не знал? Я думал, из-за меня все герои померли аж два раза. — У меня, значит, помрут все три. Ход переходит к «старшему брату», и Бэкхён отдаёт джойстик. Устраивается головой у Чанёля на плече и следит за происходящим, трогая за коленку. А потом кормит Чанёля чипсами с рук, чтобы ему не приходилось отвлекаться для этого от игры. — Я и сам могу, если что. — Можешь, — соглашается Бэкхён, облизывая кончики пальцев, — но кто тогда будет выбирать для тебя самые вкусные чипсинки… — он встряхивает упаковку и продолжает сосредоточенно искать. Иногда Чанёлю хочется выть от того, насколько Бэкхён хороший. Он до сих пор иногда удивляется тому, как с ним легко. У них каким-то образом получается понимать друг друга. Бэкхён постепенно открывается ему, хоть и делает это неумело, спотыкаясь о каждый порог, будто впервые. Отчасти, так и есть. Бэкхён ни с кем особо не общался, он просто не умеет, не научился. И так даже опаснее, чем если бы он держал Чанёля на дистанции. Бэкхён ведь доверяется, при этом совершенно не умея беречь и защищать себя. Потому что всю жизнь спасался тем, что просто сидел в своей раковине и носу оттуда не высовывал. Едва управление снова возвращается к Бэкхёну, в кустах начинают шуршать какие-то зомби. И сначала он не понимает, откуда они там взялись, но как только из реки выползает труп, это становится очевидно. «Мать» из видения заковали в цепи и сбросили в реку. И вот теперь эти самые ожившие трупы преследуют героев в лесу. Бэкхён сразу догадывается, что мертвецу интересен лишь свой живой двойник, поэтому, играя за главного героя, правильно выбирает помочь залезть в безопасное место «матери», а не «отцу». Всё обходится, и поиски выхода из леса продолжаются. Но в следующей экшн-сцене, когда до «матери» снова добирается двойник, Бэкхён уже играет от её лица, и меняется механика. — Правый стик — наводишь на цель, и жмёшь правый курок, чтобы сделать движение, — ещё раз инструктирует Чанёль, как будто это так просто. Бэкхён делает что-то непонятное. — Какой курок? — Под указательным пальцем, как у пистолета. Вот. Бэкхён вообще не знал, что там ещё есть кнопки. Таймер истекает. Он не успевает увернуться, и мёртвый двойник хватает «мать» за ногу. Та падает на землю. Прицел переносится на голову трупу, нужно навести и ударить. У Бэкхёна есть вторая попытка. — Не суетись. У тебя есть время. — Да что не так? — Бэкхён даже не понимает, что именно у него не получается. — Это левый. Правый с этой стороны. Мертвец всё-таки вцепляется ей в лицо. Бэкхён страдальчески запрокидывает голову. — Как ты машину водишь? — Чанёль не осуждает, просто это непонятно для него. — Не знаю, вспоминаю, какой рукой я ем. — Каждый раз? — Это же не имеет, по большому счёту, никакого значения. Чтобы водить, нужно чувствовать машину и оттачивать рефлексы. А лево и право нужно просто для того, чтобы по городу по навигатору кататься. — А ты катаешься где-то ещё? — По трассе. Если повезёт — по льду. Я угорал когда-то по экстремальному вождению. — Ты серьёзно? — Ну да, — жмёт плечами. Чанёлю глупо уже удивляться. Он своими глазами видел, как Бэкхён позволил незнакомому человеку без прав сесть за руль своей машины. В ту же ночь предложил остаться у себя дома. Бэкхён будет там, где есть опасность. Чанёль, к сожалению, об этом читал. И ему совсем не хочется думать о том, что было бы, окажись в тот день на его месте кто-то другой. — Ты часто думаешь о смерти? — Всегда, — честно отвечает Бэкхён. Чанёль молчит, вынуждая говорить дальше. — У меня как будто счётчик в голове с обратным отсчётом… Я подсознательно всегда тащусь туда, где опасно. Мозг Бэкхёна заставляет его убивать себя. — Я вообще никак не контролирую это. Но при этом… мысли о смерти успокаивают меня лучше всего. Когда я думаю, что всё можно закончить прямо сейчас, появляется азарт на последнюю попытку. Ведь я ничего уже не теряю. — У тебя какие-то жизнеутверждающие суицидальные мысли. — Может быть, — слабо усмехается Бэкхён. — Я бы спросил, что с тобой не так, но это уже риторический вопрос. Прежде, чем «мать» доедают окончательно, на экране появляются черты её характера, отмеченные закрытым замком. — Она могла спастись? — догадывается Бэкхён. — Да. — А что я сделал не так? — Это спойлер. — Я готов. — Герои должны были хотя бы здесь стать семьёй, — поясняет Чанёль, — перестать сраться и исправить те черты характера, которые мешали им нормально общаться. Это будет важно для решения главного внутреннего конфликта героя. Пока ты играл за «мать», видимо, ты был слишком груб с остальными. — Напряжённенько… Давай, наверное, на сегодня всё, — выдыхается Бэкхён, сильно расстроившись. — Правда я не знаю, как я усну, мне интересно, чем кончится. Расскажи мне так. — Ну это совсем уж просто. У тебя есть хоть какие-то варианты? — Не знаю, с тремя вселенными они перемудрили, мне кажется. — Реальная только одна. Та, где все сгорели. — Значит, в реальности они всё-таки семья, — Бэкхён задумывается, обхватив руками колени, — и погибли все, кроме главного героя. Ну раз водитель не нашёлся, то водитель — и есть главный герой, который выжил в пожаре. Он стукнулся головой во время аварии и ищет дорогу до города. А все остальные: «мать», «отец»… — просто его шиза. — Так. — В видениях священник домогался до его «младшей сестры», и из-за её обвинений убили четверых людей. Мать в начале говорила, что у девочки проблемы в школе, что её оставляет пастор после уроков. Это то, о чём я думаю? — Да. — Тогда в итоге девочка просто жертва и марионетка в чьих-то руках. А родители просто проебали этот момент, — делает заключение Бэкхён. — Всё так. — И какая концовка тогда? — В конце священник из видения испугается, что девочка может рассказать о том, что он с ней делал, поэтому первым обвинит её в связи с сатаной, — рассказывает Чанёль. — Будет суд, и у тебя будет три варианта: свидетельствовать против девочки, свалить всё на её куклу, либо раскрыть священника. Если ты так ничего и не понял, обвинишь девочку, как в реальности обвинишь в пожаре — её сожгут на костре, а сам герой застрелится, когда выберется из леса и перестанет галлюцинировать. Потому что и не сможет справиться с чувством вины из-за того, что никого не смог спасти, и эти нахлынувшие воспоминания его убьют. Нейтральный вариант: поверить в то, что это был просто несчастный случай, и игрушка случайно загорелась от конфорки. Тогда в суде нужно всю вину свалить на любимую куклу девочки, что это она — сосуд для сатаны. И хорошая концовка: понять, что на самом деле произошло и свидетельствовать против священника, который издевался над девочкой и пудрил ей мозги. Тогда, в самом конце перед мысленным взором героя всплывёт образ сестры, и он не выстрелит. Метафорически — сможет, наконец, пережить то, что произошло. Потому что, как бы там ни было, его вины не было в смерти его семьи. — А нет варианта всё равно шмальнуться после такой хуйни? — спрашивает Бэкхён. Чанёля выносит от смеха. — Ладно, это шутка, я заинтригован. Доиграем завтра. — Да я вроде тебе уже всё рассказал. — Ну мне исполнение теперь интересно. — Исполнение? — Ну да. Сюжеты я и так уже все видел, их в мире ведь не бесконечное количество. Мне в принципе поэтому и интересно только исполнение. А как ещё? — Никогда об этом так не думал. — Ну вот как-то так, — Бэкхён прячет в коленях лицо. — Ты не засыпаешь? — Нет. Просто настроение такое. — Какое? — Романтичное. Чанёль отводит упавшую на глаза розовую прядку. — Можно вопрос? О личном. — Что тебе такого может быть интересно, что ты вдруг спрашиваешь разрешения? — улыбается Бэкхён. — Я просто никогда у тебя не спрашивал… — М? — А хоть кто-нибудь когда-нибудь тебе нравился? Чанёль знает, что Бэкхён никогда не любил ту девушку и по-своему ей пользовался, пытаясь закрыть глубокую потребность в материнской любви. И всё равно это кажется несправедливым, что у какой-то то тупой неблагодарной девки была возможность быть рядом с ним. Чанёль немного ревнует — ему эгоистично не хочется, чтобы хорошее отношение Бэкхёна доставалось тем, кто этого не заслуживает. То есть всем, кто не он. — Кажется, — Бэкхён поднимает голову, — в старших классах средней школы… — он отрешённо трогает губы пальцами, припоминая. — Я же ходил на секцию хапкидо одиннадцать лет, и вот со мной занимался мальчик, может, на год или два старше. Уже точно не помню. — Та-ак, — заинтересованно тянет Чанёль, готовый слушать подробности. — Он был высокий и прям очень смазливый. В него, я так думаю, была влюблена вся наша группа. Ну девчонки так точно. Некоторые даже пытались с ним общаться, он вроде бы даже отвечал, но я не знаю, вышло ли из этого что-нибудь. Сам я просто всегда гордо молчал, проходя мимо него, и тупо игнорировал, — Бэкхён смеётся, вспоминая себя в те времена, — наверное это было очень странно, всё-таки мы ходили в одну группу много лет, а я даже ни разу с ним не поздоровался. — И ты был влюблен в него всё это время? — Нет, нравился он мне всего где-то неделю. Я тогда начал вдруг очень переживать из-за того, что мне уже исполнилось пятнадцать, а мне до сих пор никто не нравился за всё это время. А тут он как раз на глаза попался. Ну и вот. Только в итоге он оказался тем ещё придурком. Я случайно услышал, как его мама жаловалась нашему тренеру, что её сыночек вернулся с какой-то дачной попойки и заблевал дома все полы. Так что помидоры моей любви завяли так же быстро, как и распустились. Чанёль снова ржёт, отбросив затылок на диван. — Что ты смеёшься? Я тут тебе душу изливаю, а ты, — Бэкхён пытается пихнуть его в плечо, но Чанёль оказывается слишком тяжёлым для него, и в итоге отпихивается сам Бэкхён. — Да я над твоими помидорными метафорами, — оправдывается он, притягивая его обратно к себе. — Ты уже тогда был таким циничным и милым. Наверное, тот парень был гетеро, иначе я не понимаю, как он мог не вкрашиться в тебя. — Я тебя умоляю, — демонстративно закатывает глаза Бэкхён. — Скорее всего он даже не знал, как меня зовут. — Почему? — Я никогда не был популярным мальчиком, говорил же. — Люди слепы, — парирует Чанёль, напустив на себя вид умудрённого старца. — Ты мне это говоришь? — Бэкхён чуть наклоняется вперёд и смотрит на него немного поверх очков, отчего те соскальзывают на кончик носа. — Тебе. Ну и ладно, сами виноваты, что ты мне достался. А надо-то было всего лишь найти к тебе подход… — Отношения — это же не квест, чтобы ко мне ещё подход какой-то искать. — По всей видимости, они примерно так и рассуждали. Вот только где они теперь? — пафосно продолжает Чанёль, макая чипсину в подтаявшие остатки клубничного мороженного. — Что ты имеешь в виду? — То, что они сейчас где-то сосут лапу, а ты тусуешься у меня дома. И вообще: любишь — значит, терпи. — Не могу поверить, что это мне говоришь ты — человек, показавший мне, как выглядят нормальные отношения, — Бэкхён поднимает на него недоверчивый взгляд. — Отношения просто такая вещь… иногда приходится прогнуться, чтобы получить то, что хочешь. Как ты говоришь: проиграть бой, но выиграть войну. Потерять в мелочи, но получить что-то действительно важное. Кто-то называет это мудростью, кто-то дипломатичностью, кто-то манипуляцией — не важно, суть всё равно одна, — вещает Чанёль, и Бэкхён со скепсисом во взгляде ждёт дальнейших пояснений. — Ну представь вот, что у тебя есть пирог, — Чанёль демонстрирует ладонь. — Съедобные метафоры — это у нас семейное? — улыбается Бэкхён, вкладывая кисть в приглашающе раскрытую руку. Чанёль коротко усмехается, но продолжает: — Пусть вот он разделён на несколько частей, — рисует он пальцем на ладони Бэкхёна. — И одна из его частей — это правда. Ну, знаешь, кто прав, кто виноват, кто первый начал, вот это вот всё. Остальные части — это ваши хорошие отношения, доверие, любовь, забота, общие перспективы, мечты и планы, много других классных вещей. Но выбирая правду, ты можешь лишиться разом их всех. Разве не логичнее будет поступиться ей одной, чтобы остались остальные? — Логичнее, — соглашается Бэкхён, задумавшись. — И как часто ты говоришь мне неправду? — Я никогда не говорю тебе неправду. Просто отношусь с пониманием и смотрю сквозь пальцы на какие-то вещи. — Красиво уходишь от ответа. — Ну… если я могу поддержать тебя, почему я не должен этого делать? — Потому что это зона моей ответственности и только мои проблемы. — Я знаю, — не спорит Чанёль, переплетая с ним пальцы на коленях. — Но я так же знаю, что ты тратишь несоизмеримое со мной количество сил просто на обычные вещи. И я не воспринимаю твои старания как должное. Я знаю, что тебе это очень непросто даётся. Знаю, что всё, что мы имеем сейчас — это твой труд. Бэкхён даже не знает, что чувствует по этому поводу. Не понимает, как Чанёль может относится к его проблемам так. С таким неистощимым принятием, которое понемногу примиряет с жизнью и Бэкхёна. — Чанёли? — М? — А тебя вообще можно чем-то вывести из себя? — Не знаю даже. Не могу представить, — и кажется, что у него это действительно получается абсолютно естественно, без каких-либо усилий. — Хотя, если я пойму, что мне врут… да нет, я всё равно ничего не скажу. Просто расстроюсь. — Даже не знаю, меня пугает или возбуждает твоя буддистская невозмутимость. — Надеюсь, что второе, — улыбается Чанёль. И рядом с ним Бэкхён чувствует то самое зарождающееся чувство спокойствия. Даже когда он провоцирует ссору, Чанёль не пытается первым делом заставить его признать это. Он просто говорит с ним, пытаясь понять, пытаясь встать на его сторону. Чанёль продолжает защищать его, даже когда Бэкхён нападает. Потому что Бэкхён сам ранится об свои шипы и колючки. Не получается сдержать эмоций, и он отворачивается, тихо всхлипнув. — Бэкхён… — Всё хорошо, — тут же заверяет. — Иди ко мне, — Чанёль ласково перетягивает его к себе на колени и усаживает поперёк, обнимая и целуя в горячий висок. Всё передавливает внутри от его слёз. Бэкхён такой чувствительный, что это на грани неприспособленности к жизни. — Ты никогда не злишься на меня, — неожиданно говорит он. — Почему? — и даже не плачет, просто в глазах неконтролируемо собирается влага от чувств, теснящихся в груди. — Даже когда я делаю что-то плохое. Ты ведь должен злиться. Это неправильно, что ты так добр ко мне, когда я обижаю тебя… — Ты не виноват в том, что с тобой происходит, — снова повторяет Чанёль. — Никто не может винить тебя за это. И я не буду. Тем более… какой смысл злиться, если причина никогда не во мне? Болезнь и так сильно давит на тебя, зачем ещё я буду нагнетать. Это ведь не поможет. А я хочу помочь. Ты же сам всё прекрасно понимаешь и очень переживаешь из-за происходящего, — пальцы гладят его плечам, волосами, аккуратно утирают влагу под горлом. — Спасибо, — Бэкхён не знает, как одним словом можно выразить то, что он сейчас чувствует, но это в любом случае всё, что он может. А Чанёлю приятно слышать слова благодарности вместо извинений, как это было раньше. — Твоя бывшая что-то говорила тебе по этому поводу? Она винила тебя в происходящем? — Это так очевидно? — Ну, догадаться можно. Бэкхён как-то обречённо выдыхает в его руках, и Чанёль надеется, что это адресовано только его воспоминаниям. — Она делала вид, что понимала, когда я ей объяснял. Но каждый раз, когда меня крыло, она обижалась и злилась, что в этот самый момент я не мог проявлять к ней любовь и заботу. Она считала, что раз так, значит, я ей вру о том, что она нужна мне. Я так ненавидел себя за то, что из-за меня происходили все эти проблемы и никак не получалось это остановить. Но я не понимал, почему она ненавидит меня за то, что мне плохо, — Бэкхён переводит дыхание. — Последней каплей стала ссора, когда она сказала, что я лицемер. Я очень сильно загнался тогда. И даже до сих пор… это меня мучает. Я же правда постоянно требую к себе особого отношения, но при этом не могу дать столько же любви и понимания взамен. — Сейчас бы психическое расстройство называть лицемерием. Отличная идея просто, как считаешь? Интересно, как долго она думала над ней? — Чанёль выливает в эту шутку всю свою злость, и Бэкхён роняет смешок, понимая, к чему он клонит. — Это прорыв в психиатрии как минимум, я считаю. Пусть напишет о своём открытии в научный журнал, получит нобелевку по медицине. Даже Фрейд не понял, что это такое, а она вот смогла. Ещё и за такое короткое время. Наверное, она и психозы твои считала капризностью? А голодовки — просто диетой? Бэкхён ощутимо вздрагивает от его слов. — Прости, — спохватывается Чанёль. — Мы можем об этом говорить? — Да, я просто… просто всё ещё не могу признаться сам себе в этом до конца. Просто не могу, — Бэкхён жмётся к нему ближе, словно ища защиты, и Чанёль вслушивается в его сбивчивую речь. — Этого не могло произойти со мной. Я же не мог сам довести себя до такого состояния, я ведь не идиот. Я ведь могу контролировать себя? Я всего лишь хотел контролировать хоть что-то в своей жизни. Но только испортил всё окончательно, — он снова обречённо выдыхает, будто смиряясь со своим поражением. — От таких вещей никто не застрахован, Бэкхён. Это всё не делает тебя глупым или слабым. Это просто случается. С разными людьми, — Чанёль целует его щёки, скулы, пока слёзы не высыхают и на коже не остаётся лишь смазанный румянец. Чанёль словно долго-долго куда-то брёл, не зная куда и зачем, но теперь понял: он должен был встретить Бэкхёна. Чтобы любить его и быть рядом с ним. Чтобы вернуться к себе, исправить прошлые ошибки, осознать что-то важное. Бэкхён меняет положение, усаживаясь лицом к лицу. Прослеживает взглядом прямые брови и касается острого пирсинга на изломе правой. На Чанёле он выглядит как-то по-особенному органично. Мужественно, но дерзко. Пробегается подушечками пальцев по высокому ровному лбу. Целует переносицу, соскальзывая невесомой лаской на скулы и следом на затылок. У Чанёля гладкие смольные волосы, здоровые и шелковистые на ощупь — Бэкхён обожает их трогать и пропускать сквозь пальцы. Сзади и по бокам они короче, чем спереди, не скрывают кончиков торчащих ушей, которые мило краснеют, когда тот незаметно волнуется. — Ты чего? — с нежностью смотрит Чанёль. Губы Бэкхёна кажутся немного воспалёнными, и весь он так близко, что можно разглядеть маленькие трещинки, которые очень хочется зализать в поцелуях. — Ничего, — улыбается Бэкхён. — Просто подумал, что тебя очень красивые уголки глаз. Они изящные и немного озорные, придающие взгляду ещё большей открытости. Бэкхён не знает, как можно быть идеальным даже в таких мелочах. — Разве они в принципе бывают хоть какими-то? — усмехается Чанёль. — Конечно. У тебя самые офигенные из всех, что я видел. — Вообще никогда об этом не задумывался, если честно. Но я рад, что тебе нравится. Бэкхён так привык бегать от себя из одного угла своей личности в другой, не в состоянии осознать и принять, что это всё и есть он со всеми этими противоречивыми эмоциями и желаниями. Но сейчас, просто смотря на Чанёля, он отчётливо понимает, как сильно хочет знать его. Впервые это что-то настолько яркое и ослепительное, что он может вычленить это желание. Все его чувства — спавшие, будто зимовавшие, на самом деле, они лишь ждали капельки тепла, чтобы проснуться. Чанёль видит в чужих глазах отражение собственных чувств. Бэкхён не всегда проявляет их открыто, но это и не важно, потому что его глаза говорят громче любых слов, а улыбки сияют ярче всех солнц на небе. И их свет не обжигает, а позволяет греться в своих лучах. Так хочется приобщиться к этому свету, потрогать его, коснуться хотя бы на секунду. Но Чанёлю не нужно брать, Бэкхён даст ему сам. Вложит в руки, как уже вложил нить своей души. Всё получается как-то спонтанно. Чувства нахлынывают, как прибой — до самого горла. Бэкхён упирается руками в диван возле головы, а Чанёль приподнимает подбородок, неловко тыкаясь носом в стёкла очков. — Прости, не вписался, — Чанёль аккуратно снимает их и откладывает на прозрачный столик, пряча смущение за тихим смешком. — Когда-нибудь я привыкну и перестану. — Запомни только, пожалуйста, куда кладёшь, — просит Бэкхён, слегка щурясь. Как обычно делает в те редкие моменты, когда снимает очки. Первые поцелуи короткие и мягкие, но сразу нестерпимо хочется ещё и больше. Тело Чанёля реагирует быстро и правильно. Он поднимает ладони от поясницы вверх до широкой спины, чтобы не испытывать соблазна на что-то большее. Он помнит всё, что Бэкхён ему говорил, и Чанёль не имеет права быть эгоистичным сейчас. — Я хочу, — шепчет Бэкхён в самые губы, — а ты?.. Чанёль едва справляется с дыханием. Он бы пошутил: «уж думал, ты никогда не спросишь», но шутки кончились. — В кровать?.. — Да, — такое мягкое, на выдохе, от которого тянет обещанием внизу живота. Бэкхён отстраняется, чтобы встать, и Чанёль, едва поднимается следом, хватает его сразу на руки. Потому что отпустить Бэкхёна сейчас — совершенное безумие. Не тогда, когда он так близко, когда доверяет и так неуклюже хочет Чанёля в ответ. Болезнь набрасывается сильнее, когда Бэкхён чувствует спиной кровать и навалившийся сверху вес, прижавший слишком резко. Глаза мокнут, и всё тело как будто древенеет. Первые прикосновения отзываются ярким протестом в сознании, оно воет раненым зверем и бьётся в истерике, мечась в ужасе по черепной коробке. Мир, в котором живёт Бэкхён, пахнет страхом, болью, кровоподтёками. У него прогрессирующая дереализация, а из опыта — только воспоминания о домогательствах матери и секс с девушкой, который он предпочёл бы забыть. Миражи прошлого прокручиваются бесконечной лентой, отчего фантомные ощущения чужих рук на коже отзываются в теле реальной болью. Бэкхён не знает о том, что помнит прикосновения матери — грязные, развязные, берущие. Лезущие, чтобы забрать своё, грубо и беспардонно, словно Бэкхён — не человек, не сын, не любимый ребёнок, а её игрушка, красивая и покорная. Бэкхён помнит то ускользающее ощущение, как переставал существовать, пытаясь сбежать из реальности. Помнит, как она сначала забрала его личность, а потом захотела и его тело. Он помнит всё. Помнит ужас от её объятий. Помнит, как она избивала его утром перед школой, а по ночам трогала так, как, возможно, не трогала его отца. И этого уже никогда не вытравить, не забыть, не избавиться. Бэкхён сорвано и громко дышит, а в стекленеющем взгляде тихий страх вперемешку с мольбой. Он снова боится так сильно, что теряет последние нити, связывающие его с реальностью. Перестаёт понимать, что происходит и только держится за Чанёля, чувствительно стиснув пальцами плечи. Хочется оттолкнуть, сбежать и спрятаться, но только тогда Чанёль, может быть, никогда его больше не найдёт. А Бэкхён так хочет, чтобы Чанёль его нашёл. Хочет зарыться в его тёплые руки и принимающие объятия. Просто переждать. Потому что Чанёль всегда рядом, чтобы отыскать его и вернуть в реальный мир. Рядом, чтобы помочь обрести себя заново на кровати, где его гладят размеренно-монотонными движениями, успокаивая. Чанёль приподнимается, заглядывая в глаза. Бэкхён не может смотреть. Его разрывает от этих чувств. От того, насколько дорог ему Чанёль, от того, как сильно он ему нравится и хочется давать ему лишь самое лучшее, но всё, что он может сейчас — это дрожать, глотая слёзы. Слова и непережитые чувства собираются влагой в уголках глаз, сидят в нём запертые, не в состоянии найти правильный выход, потопленные собственными руками на самой глубине подсознания под океаном застарелых травм. Бэкхён заталкивает их обратно и сам же давится ими. Чанёль целует его подрагивающие веки, вкладывая всю любовь и нежность, что пенится в нём с медитативным шипением. Поэтому что всё это появляется в нём будто из ниоткуда из-за Бэкхёна и только для того, чтобы вылиться на него одного. Прикосновения Чанёля совсем другие — восхищённые, трепетные. Они не собираются брать того, что им не принадлежит. Они касаются так, словно Бэкхён — что-то очень хрупкое и драгоценное, и Чанёлю не по себе от осознания, что кто-то мог касаться его по-другому. Он оставляет поверх чужих касаний свои, и будет делать это до тех пор, пока из памяти не сотрётся прошлое, пока в сознании Бэкхёна не останется ничего, кроме него. Чтобы всё его восприятие заполонил лишь Чанёль, чтобы он был везде, чтобы Бэкхён видел и чувствовал только его. Был только с ним. Бэкхён беспорядочно вздрагивает, хотя не чувствует этих прикосновений. Его тело поломано, оно неотзывчивое, зажатое, противоречивое. Он даже не может сказать, где находятся сейчас руки Чанёля. Бэкхён не знает, как ощущается ласка и нежность. Будто не может воспринимать этих чутких касаний, словно они жгут его кожу, а тело может чувствовать лишь боль. Бэкхён не знает, куда деть свои руки, свой взгляд, себя. Он ерошит волосы Чанёля, чтобы делать хоть что-то, гладит по лицу, по шее. Его прикосновения совсем не такие, как у Чанёля. Они лёгкие, невесомые, будто Бэкхён не уверен в реальности и в том, что вообще существует. Он мельтешит, суетится, делает кучу маленьких движений за секунду — выдыхает, моргает, стесняется, подставляется под поцелуи, нервной привычкой облизывает губы. Его беспокойные пальцы путаются в волосах, перебираются на спину, касаются, слепо шарятся по телу, задирая одежду в смутном желании быть ближе. Если бы Чанёлю было всё равно, он бы даже ничего не заметил. Но ему не всё равно. Чанёль хочет, чтобы краска расцветала на коже Бэкхёна от волнующего удовольствия, а не укусов и грубых движений. Чтобы внутренности сводило от дрожащей интимности, а не от переживаний или страха. Чанёль не хочет отключать голову, он хочет, чтобы Бэкхёну тоже было хорошо. Нужно попытаться его как-то расслабить. — Я соврал тебе вчера, — тихий шёпот в шею. — Немного всё-таки боюсь. Первый раз с новыми людьми всегда волнительно. С девственниками — так тем более. — Я не девственник, — фыркает Бэкхён. — У меня был секс с бывшей. И не один раз. — С девушкой не считается, — отмахивается Чанёль. — Ты смеёшься надо мной? — Нет. — Не думал, что ты таких зашоренных взглядов… — Я гей, я не могу воспринимать женщин, как конкурентов. Плюс, после секса со мной, — жарко шепчет Чанёль в самое ухо, — ты поймёшь, что всё, что у тебя было до… действительно не считается. Бэкхён весь съёживается от щекотки, и Чанёль поднимается обратно на локти, устраиваясь поудобнее, чтобы не придавливать. — Хочешь задрать мою планку? — раскрытые ладони Бэкхёна ложатся тёплым касанием на челюсть и щёки. Кончики пальцев приятно задевают линию роста волос. — Да. Поэтому расслабься. Я всё сделаю. — Но так же… нельзя… — Бэкхён продолжает болтать, не давая поцеловать себя. — По секрету скажу: ощущение, что я всё контролирую, для меня недалеко от оргазма. Я же тревожный, — признается Чанёль с мягкой улыбкой. — Вроде не замечал особо. — Потом как-нибудь обрати внимание. А пока просто доверься мне. — Я тебе верю, — сразу отвечает Бэкхён. Чанёль даже не сразу понимает, что он на самом деле попросил. Бэкхён доверяет ему. Для него это правда очень важно. Важнее всего, на самом деле. — Хочешь, чтобы я что-нибудь сделал? — последнее, что он уточняет. — Понял, глупый вопрос. Было бы странно, если бы Бэкхёну что-то нравилось в сексе, который он не очень-то хотел. Остаётся импровизация. Чанёль оборачивается к руке, что согревает щёку, накрывает её своей и целует ладонь — Бэкхён вдыхает шумно, втянув живот и завозив ногами по покрывалу. Неужели угадал? Целует и фаланги, самые подушечки пальцев, перехватывает пониже, губами спускаясь к запястью и зализывает зеленовато-голубые переплетения вен под тонкой кожей. Поцелуи в шею тоже неожиданно приятные — Бэкхён жмурится от ощущений, всё ещё часто, словно испуганно, дышит, слегка отвернув голову. Он слишком чувствительный, ощущающий всё будто содранной кожей, и это едва ли возможно — удержать в руках что-то настолько нежное и живое, но у Чанёля получается. Эмоции Чанёля всегда выверенные, подходящие, правильные. Он осторожен, но ровно настолько, насколько нужно. Это не затмевает его горячности и желания. Даже его возбуждение совсем не пугает — оно горит ровным ласковым пламенем, греет, вьётся, облизывает Бэкхёна, обволакивая с ног до головы. И все ненужные мысли сгорают в его огне. Бэкхён с готовностью размыкает губы, когда Чанёль целует его, подтаскивает ближе, заставляет обхватить себя ногами. Мышцы напрягаются — от этого ощущений больше, приятно до растекающегося по бёдрам тепла. Чанёль хорошо знает, что делает. — Я могу? — слегка задирает он футболку на боку, поглаживая поясницу. Бэкхён замирает, и Чанёль понимает это, как «нет». — Можно мы… — приходится постараться, чтобы расслышать его, — ещё поцелуемся? — Конечно, — с готовностью выдыхает Чанёль. Как можно не дать Бэкхёну того, что он хочет? Тем более, когда ему хочется немного ласки? Тем более, когда Чанёль и безо всяких просьб готов делать это ещё десять часов подряд? Он снова целует его, чтобы хоть как-то выразить этот яркий, всепоглощающий отклик, который уже не помещается в груди. Стекает широкими ладонями по ногам, проглаживая до самых щиколоток. Трогает везде, не в состоянии насладиться. Бэкхён хватается за подол и просит взглядом. Помогает освободиться от футболки и гладит повсюду, докуда получается дотянуться, оставляя на ключицах влажный восхищённый выдох. Раскрывает колени сильнее и жмётся, почти липнет. Такой он нежный, аккуратный, податливый, и всё так сладко, что мозг у Чанёля превращается в желе. Наклонившись, он целует живот, приподняв ткань, и, не встречая сопротивления, задирает её выше, касаясь губами места сочленения ребёр. Бэкхён вздыхает и выгибается, смущённо касаясь пальцами чужих волос. Чанёль ладонью соскальзывает ниже, накрывая шов на штанах, потирает через одежду. Бэкхён ещё совсем не возбужден, и, кажется, сам ощущает неловкость от этого. — Ты в порядке? — жаркое дыхание опаляет губы. — Да, — растерянный выдох. — Мне продолжать? Тебе нравится? Хочется ответить, что да, всё просто идеально, неужели ты не видишь, но получается лишь издать какой-то смазанный скулящий звук. Чанёль немного колеблется, раздумывая, будет ли лучше сделать это ртом, но останавливается для начала на руке и подлезает ей под резинку штанов. Сухая кожа едва не скрипит от чистоты, и Бэкхён скребёт пальцами по рукам, не решаясь царапать. Чанёль ориентируется быстро. Откидывает подушку и достаёт откуда-то смазку. Честно говоря, он не готовился. Не ожидал от Бэкхёна такой храбрости. Просто смазка в его квартире есть всегда, потому что даже дрочить Чанёль предпочитает так, будто занимается искусством. Никогда в жизни у него не было никаких аллергических реакций, поэтому он понятия не имеет, какие компоненты входят в его любимую смазку со вкусом медовой дыни. — Есть аллергии на что-нибудь? — На пенициллин… — несмело отвечает Бэкхён, совершенно не ожидавший вопроса. Немного не то, что нужно, но если это всё, то прекрасно. — Хорошо, — кивает Чанёль. И касается уже смазанной ладонью. Пробует по вдохам-выдохам Бэкхёна сориентироваться, как ему нравится больше всего. Целует за ухом и трогает где-то под головкой. — Скажи, если нужно нежнее, — слышит Бэкхён воркование Чанёля сквозь собственное оглушительное дыхание. — Нет, не нужно, — почти невменяемо шепчет, зажмуриваясь, — так хорошо… Чанёль держит равновесие упёртым предплечьем и продолжает: не спеша оттягивает вниз и сдавливает чуть ощутимее, когда двигается обратно. Бэкхён глубоко дышит ртом, и на каждом выдохе на животе проступает рельеф. Взгляд западает в глубокие борозды сбоку от рёбер, где кожу разрезают зубчатые мышцы. Чанёль зализывает напряжённый сосок, но в ответ Бэкхён лишь накрывает ладонью шею. Поглаживает большим пальцем по щеке. Поэтому Чанёль пробует слегка прикусить. Лёгкая боль от зубов едва вспыхивает, как сразу превращается в удовольствие. Бэкхён выдыхает судорожно, стесняясь стонать. Всё стягивает внутри даже от этого звука, и мурашки по спине бегут. Значит, нравится, когда посильнее. А говорил, что вообще ничего не нравится. Чанёль кусает ещё раз. Не просто что-то делает, а прислушивается, пытается понять, как ему нужно прямо сейчас. Часы задевают кожу холодным металлом, когда Бэкхён тоже опускает руку, забирается пальцами под два слоя одежды и ловит в ладонь тычущуюся головку. Чанёль срывается на мягкий, хриплый стон. — Больно? — пугается Бэкхён, заметив скользнувшую по лицу судорогу. — Я просто слишком возбуждён, — смущённо объясняет, усмехнувшись собственной реакции, — продолжай… пожалуйста. Бэкхён продолжает, но не обхватывает, прижимается одними лишь подушечками, соскальзывая по смазке. Пробует погладить, совсем легко, чтобы долго не сходила первая чувствительность. У него никогда столько не течёт, а Чанёль прям мокрый… С ним просто — он отзывчивый, Бэкхён сразу понимает, что нужно делать. Их общее дыхание становится гуще, тяжелее, Чанёль уже совсем беззастенчиво поощряет стоном почти каждое его движение, и Бэкхён подстраивается под движения, чтобы им было удобно, дико заводясь от жарких выдохов в шею. Чанёлю не требуется много времени. Он в последний раз приглушённо стонет и кончает, тяжело выдыхая в спутанные волосы. По позвоночнику пробегает остаточная дрожь от того, как Бэкхён всхлипывает, чувствуя, как становится влажно между пальцами. — Можешь вытереть об меня, — роняет смешок Чанёль, когда замечает его замешательство. Бэкхён обдумывает его предложение ещё секунды две, а потом вытирает ладонь себе об живот. — Плохая идея, — снова смеётся Чанёль, невозмутимо укладываясь сверху. Восстанавливает дыхание, пока лежит у Бэкхёна на груди, а тот поглаживает его горячую спину и взмокший затылок, слегка почесывая за ушами чистой рукой. Чанёль слепо мажет губами по раскрасневшимся плечам, и Бэкхён напрягается, но моментально млеет от тающих поцелуев, которые двигаются вдоль чёткой линии челюсти. Кончики чёрных волос спадают на глаза, и Бэкхён заводит их назад, шёлково пропуская сквозь пальцы, бесцельно гладя по голове… Он совсем не ожидает от разморённого Чанёля такой прыткости, когда тот двумя поцелуями спускается ниже и сдвигает резинку штанов. Бэкхён дёргается, резко понимая, что он собирается делать. — Нет, пожалуйста, не надо… — он почти умоляет, сгибая колени и мешая. Чанёль слушается. Приподнимается обратно. Бэкхён не спешит ничего объяснять — за него всё говорят расширенные от страха глаза. Он протягивает руку, прося поцелуй, и Чанёль не отказывает, мягко прикасаясь к губам. Пальцы Бэкхёна — снова в волосах, касаются горящих ушей, но локти — продолжают зажато прижиматься к телу в неосознаваемом защитном жесте. — Просто не хочешь? Или стесняешься? — Стесняюсь… — Если проблема только в этом, то я буду уговаривать, уж прости. — Я весь в смазке, — Бэкхён говорит это так, словно это должно быть чем-то отвратительным для Чанёля. — Так она съедобная. Всё продумано. — Ну мне… мне всё равно некомфортно. — А если я скажу, что очень хочу это сделать? Бэкхён смотрит на него с каким-то замешательством. Да в чём вообще была проблема его бывшей девушки? — Ну хочешь, на колени встану? — Ты уже на коленях… Из лёгких Чанёля вырывается короткий смешок. — Я правда хочу, — он склоняется сильнее, понижая голос. — Очень хочу тебя попробовать… И, если хочешь знать, я мечтаю об этом ещё с того дня, как впервые увидел тебя, — нашёптывает он. — А потом каждую ночь перед сном представлял, как ты будешь выглядеть, пока будешь стонать от удовольствия под моими губами. Бэкхён чувствует, как вспыхивают его щёки, и он цыкает, отворачиваясь. — Ну что, уговорил? — Делай уже… что хотел. Чанёль старается не ухмыляться слишком уж довольно. Бэкхён поджимает губы, не в силах смотреть на него, снова зацеловывающего его обнажённый живот и стягивающего с ног свободные штаны. На тонких бёдрах белёсыми стрелами сверкают шрамы от порезов. Чанёль едва может вынести. Он даже не может себе представить, как сильно страдал Бэкхён, что был в состоянии сделать это с собой. — Ну не пялься, — слабо трепыхается он. — Лежи смирно, — шикает Чанёль. Он привстаёт, коротко целует коленку и смещается ниже, располагая ноги на своих плечах. Мажуще вылизывает нежное местечко пониже живота, задевает щекой член — Бэкхён весь вздрагивает от чувствительности, и его холодные пятки соскальзывают по спине. Чанёль надавливает языком на уздечку, играется со складками, не чувствуя никакого вкуса, кроме вкуса смазки. И всё тело начинает болезненно ныть от по-новой накатываюшего возбуждения, когда он слышит первые неуверенные стоны. Бэкхён не успевает привыкнуть к ощущениям, как мягкие губы уже соскальзывают вниз, и он инстинктивно приподнимается, вводя член глубже в горло. Сам пугается до ужаса, заполошно шепчет «прости-прости», но Чанёль успокаивающе гладит, уговаривая лечь обратно, и продолжает. Крутит кончиком языка вокруг головки, вбирает глубже. Чувствует, как проступает каплей предэякулят, и толкается в дырочку уретры. Бэкхён сводит зубы и шипит, хватаясь за простыни. Рот Чанёля горячий, влажный, нежный, а он уже совсем ничего не соображает. Только дёргается, напрягая мышцы. — Я почти… — предупреждает он. Не зная, зачем, просто вряд ли кому-то будет приятно глотать его сперму. Чанёль и без подсказки понимает по усилившейся дрожи, что продлится это не больше нескольких секунд. Поэтому выравнивается в движении, напрягает руки и шею, чтобы не сорвать темп. Кончает Бэкхён молча. А потом раскидывает обессиленно локти и дышит, пытаясь осознать себя заново. — Ну вот, — приподнимается лохматый Чанёль, вытирая рукой подбородок от слюны и смазки. — А ты переживал. Грудь приятно распирает от гордости за самого себя. — Я две недели не дрочил… — сипло отзывается Бэкхён, кладя прохладные пальцы на плечо. — Специально? — Ну… таков был план. — Тогда, получается, он сработал. Взгляд у Бэкхёна какой-то замыленный. Краснота появилась на висках. Корни волос по-новой взмокли. — Ты в порядке? — переживает Чанёль. — Тобой как будто землю пахали. — Да, всё хорошо… Чанёль раздевает его, стянув футболку, и подгребает к себе в объятия, такого непривычно расслабленного после оргазма. Бэкхён, ткнувшись в грудь, умиротворенно затихает, прикрыв глаза. Приятно чувствовать, что им обоим хочется продлить этот ускользающий момент близости на подольше. Реальность всё ещё немного рябит, и чувствуется глубокое, чуть нарушенное дыхание Чанёля, колышущее волосы, и ускоренное биение его сердца под щекой. Тощие рёбра Бэкхёна слегка раскрываются под ладонями при каждом вздохе. Чанёль чувствует себя удовлетворённым и переполненным нежностью. Он гладит его плечи, пока они нежатся ещё какое-то время в догорающем тепле тел друг друга. Чанёлю так хорошо — до безобразного спокойствия. Хочется водить кончиком носа по плечам, по выдающимися ключицам, целовать тонкие пальцы. Его развозит до банальностей. У Бэкхёна такое тело, что хочется расплыться в фетишах. Чанёль перекатывается, уложив Бэкхёна на спину и не пытается задавить в себе лишнюю нежность. Лижет ложбинку над ключицей, языком скользит в ярёмную впадину… — Ну хватит меня сявкать, — слабо протестует Бэкхён, недовольный таким обращением. Как будто он резиновая игрушка, которую слюнявит беззубый щенок. — Но мне хочется, — признаётся Чанёль, вдыхая в лёгкие едва проступивший запах его тела. — С тобой так хорошо… — Тебе правда понравилось? — Очень. С вами приятно иметь дело, Бён Бэкхён. Вы вообще очень приятный, — Чанёль многозначительно проводит пальцами по боку, гладя мягкую кожу. — А ещё безумно горячий и божественно стонете, — усмехается он больше от того, как Бэкхён смущается, накрывая лицо ладонью. Чанёль не знает, как можно продолжать смущаться рядом с человеком, которому ты только что кончил в рот. — А тебе? Тебе хоть понравилось? — Нет, кончил просто так. На отъебись. — Просто чтобы я отстал? — Да. — Хорошо, — улыбается Чанёль. — Понравилось, пиздеть не буду. Я, похоже, всё-таки не асексуал. — Думаешь? — Да, есть такие подозрения… Чанёль зарывается пальцами в его окончательно разлохматившиеся волосы, и что-то тянет в желудке от невыразимых чувств. Всё же это ни с чем не сравнить — секс с тем, кого любишь. — У тебя покурить не будет? — спрашивает Бэкхён через пару минут валяния в обнимку. — Ты же отродясь не курил. — Мне что-то захотелось… — Сигарет точно нет, я давно бросил. Могу электронку дать. — Неси. — Потерпи тогда, я заправлю, — Чанёль сонливо приподнимается. Встаёт с кровати, обнажённый по пояс, и Бэкхён непроизвольно заглядывается на его красиво сложенное тело и влажные потёки спермы на животе. Чанёль перебирает в ящике стола довольно аккуратно сложенное барахло и достает маленькую электронку. — Я большую хочу, — требует Бэкхён. — Большие курятся, как кальян, — предупреждает Чанёль. — Кальян курил когда-нибудь? — Нет. — Сигареты тоже нет? — Нет. — Тогда без разницы. — А в чём разница? — Сейчас расскажу. По вкусу есть пожелания? — Что-нибудь клубничное. — Прям клубничного нет, есть candy, что бы это ни значило. — Давай. Чанёль скидывает всё на кровать и отходит к окну. — Я открою, а то будем как в кальянной сидеть. По дороге обратно он поднимает с пола свою футболку и ей же вытирается. — Нет, не нужно, я схожу в душ, — тараторит Бэкхён, когда Чанёль надвигается на него, чтобы сделать с ним то же самое. — Поздно, — трагично сообщает он, насухо вытирая и накидывая Бэкхёну на плечи одеяло. — Вот так. Чанёль устраивается рядом, вытаскивает из электронки какой-то прозрачный блок и заливает туда жижу. — Короче, в чём разница. Маленькие курятся, как сигареты. У них тугая затяжка, как в сигаретах, и ты дым в лёгкие сразу вдохнуть не можешь. Сначала набираешь в рот, потом уже можно делать вдох. Большие курятся, как кальян. Делаешь вдох просто как обычный вдох, сразу в лёгкие. Если никогда не курил сигареты, то привыкнуть к кальяну, наверное, даже проще. Первый раз скорее всего закашляешься, сработает обычный рефлекс, потому что, по сути, ты вдыхаешь взвесь воды. Вроде по теории всё. Чанёль прикладывает электронку к губам, делает глубокий вдох, чтобы распарить её. От его припухлых губ едва заметно расходится дым, а потом он выдыхает в бок огромное облако пара. Бэкхён сразу понимает, что он имел в виду, когда говорил, что они будут сидеть как в кальянной. — Держи, пробуй, — предлагает Чанёль после ещё пары затяжек. — А у меня получится умереть от передоза никотина? — Нет. Умереть можно, наверное, только если выпьешь его чистым. Для больших устройств вообще концентрация минимальная, потому что они дают очень много пара. Из-за этого и вкус ярче. — Грустно, но не смертельно. Хоть ароматизатора поем. Бэкхёну только дай побаловаться. Он особо не раздумывая, затягивается, но ожидаемо давится, закашливаясь. — Мне кажется, твой новый парень на тебя плохо влияет, — ехидничает Чанёль. — Не надо воды? — Нет… — глухо отзывается Бэкхён, голос не слушается. — Испортил такого хорошего мальчика. — Не льсти себе. Как ты испортишь суицидника, научив его курить? — Знаешь же, что человеку, собравшемуся прыгать с моста, надо предложить сигаретку? С сигарет хорошо попускает. — Даже не знаю, мне полезна эта информация или скорее наоборот. — Главное, просто не дать человеку сделать это, — серьёзно продолжает Чанёль. — У человека изменено сознание в этот момент. Завтра он может даже не вспомнить, почему вдруг решился. — Утрированно, но да. Самоубийства — это часто об импульсивности. Их можно предупредить, просто отобрав у человека способы в нужный момент. Другое дело, что наутро легче ему всё равно не станет. — Мне страшно оставлять тебя одного, — признаётся вдруг Чанёль. — Очень тяжело отпускать… когда прощаемся. Бэкхён чувствует, как его кидает в жар, потом в холод. По спине разбегаются противные мурашки. — После того, что ты видел? — усмешка кривит губы. — Не только. — Можешь не переживать, мне уже совесть не позволит что-то серьёзное с собой сделать. Ты ведь тогда расстроишься. — Ты в этот момент будешь думать обо мне? — Ну да. О чём мне ещё думать? Чанёль вздыхает. Будет тяжело. Бэкхён продолжает увлечённо вдыхать пар, пробуя разные затяжки. У него никогда не было компании, в которой он мог бы попробовать всю эту запрещёнку. Нереализованный с годами интерес к таким вещам всплывает довольно ожидаемо, и Чанёль не против всё Бэкхёну показать и дать попробовать под своим чутким контролем. — Чему тебя ещё научить? Пить? Нюхать клей? Заниматься сексом в туалете клуба? — А нюхать клей прикольно? — Кому как. Мне не понравилось. — А секс в туалете? — Такое себе. Если захочешь — то разок попробуем, но вообще фу, там же грязно. — Посоветуй тогда что-нибудь. — М-м. Набить татуировку? — Можно, — соглашается Бэкхён, выдыхая дым, запрокинув голову назад. — Заодно шрамы перекрыть. На плечи будет легко придумать. А что на ноги не знаю. — Здесь удобно бить что-то длинное, типа змей и драконов. «Здесь» — это траектория бедро-косточка-талия. — Слишком по-гейски, не? — сомневается Бэкхён. — Ну так. Я бы сказал, на шесть из десяти. — Если ничего не придумаю, набью твой портрет. В профиль и в анфас. На левое бедро и на правое. — Тогда уж лучше пирсинг. — Тоже как-то по-гейски. — Мне кажется, крашенные в розовый цвет волосы больше по-гейски. Бэкхён поменял цвет ещё неделю назад, и, судя по динамике, с розовыми он тоже проходит от силы пару недель. Чанёль уже оценил эту ролевую игру, когда каждое утро просыпаешься с новым человеком, пока не вспомнишь спросонья, что это просто Бэкхён опять перекрасился. — Это персиковый, а не розовый. — Персиковый звучит больше по-гейски, чем просто розовый. — С каких пор ты специалист по степеням гейства? — Ну… я почти уверен, что дольше гей, чем ты. — Чем докажешь? — А ты? — Ничем, — улыбается Бэкхён. — Я бы сходил на детектор лжи, но, мне кажется, он не поможет. Датчики не фиксируют ложь, если человек сам искренне верит в то, что говорит. А если я искренне не ебу, нравятся мне мальчики или девочки? Как он зафиксирует, что я соврал? Чанёль насмотрелся в своей жизни на парней, которые сначала — «ты самый лучший, мне только с тобой хорошо, ты открыл мне глаза», а потом — «ты ошибка природы, а я не гей, я нормальный». И потом, естественно, всё это по кругу. Только это не случай Бэкхёна. Бэкхён не мечется между лагерями, он просто не может осознать многообразие граней человеческой сексуальности. Он пытается впихнуть это в рамки своей незрелой психики, а оно туда не влезает. Хочется как-то поддержать. Это ведь тяжело — уживаться с непониманием себя. Когда система мира не влезает в твою собственную и загружается с кучей ошибок, отчего выпадают бесконечные противоречия. Бэкхён многие вещи воспринимает так, будто они взаимоисключают друг друга. Чанёль не удивляется, что ему так тяжело со всем этим справляться. — Просто будь с тем, кто тебе нравится прямо сейчас, — говорит Чанёль. — Не думай… Просто живи. — Ты такой простой, — в очередной раз усмехается Бэкхён. — Именно такой я тебе и нужен, — Чанёль протягивает руку, чтобы с нежностью поправить чёлку. — Мне, кстати, нравится цвет. И у тебя красивые волосы. — Точнее то, что от них осталось? — Ты не можешь без этого, да? — Я просто разговариваю так, — смущённо улыбается Бэкхён. — Пирсинг прикольно так-то… но только не на лицо, наверное. — У тебя такая внешность, что тебе что угодно подойдёт. — Может, язык? — Язык? — Ну да, говорят, приятнее, если с пирсингом сосёшь. — Это работает, только если ты изначально умеешь хорошо это делать. — Я смотрю, ты всё уже в этой жизни попробовал. — Ну, я это особо и не скрываю, — жмёт плечом Чанёль. — Слушай, придумал: давай составим список, чего ты никогда не делал, и будем закрывать твои подростковые гештальты. — Давай. Чанёль встаёт взять свой телефон с пола. Комната маленькая — и он почти сразу усаживается обратно. Не записывает ничего про пирсинг. Не хочется настаивать на чём-то, что касается внешности, потому что Бэкхён выглядит… как Бэкхён. У него чистая гладкая кожа, постоянно пушащиеся от осветления волосы, пустоватый стиль в одежде с полным неприятием деталей, кроме извечных очков и часов, которые добавляют немного лоска повседневной простоте. Это тот самый случай, когда смотреть особо не на что, но ты продолжаешь неотрывно смотреть, будто приворожённый. — Кататься всю ночь на машине? — предлагает он первым пунктом. — Это твоё желание? — Не хочешь — не надо. — Нет, мне нравится. И секс на капоте допиши. — Смело, — отмечает Чанёль, печатая. — На крыши лазил когда-нибудь? — Нет, — врёт Бэкхён. Не хватало ещё объяснять, что он там делал. — Тогда это тоже. Хм. Может, скинуть мне нюдс? — Опять твоё желание? — Просто накидываю варианты. — Записывай. Ещё хочу напиться в хлам. А потом блевать. — Хотя бы раз в жизни надо, — одобряет Чанёль. — И я никогда не был в клубе. — Это легко, я достану приглашение. Вообще в любой, какой захочешь. — Чанёль, скажи честно… — М? — Это ведь ты бросал всех своих бывших? — Да. А что? — Я бы вообще не понял, если бы это они от тебя уходили. — Почему? — Потому что от таких, как ты, не уходят. Чанёль усмехается: — Что есть, то есть. А потом мягко роняет на спину Бэкхёна, щекотно хихикающего где-то на уровне груди. Одеяло храбро откинуто, и они опять тискаются и целуются, смешивая горьковатую и сладкую слюну. — Совсем забыл, я же тебе подарок купил, — абсолютно не вовремя вспоминает Бэкхён. — Какой? — выпаливает Чанёль, моментально забывая о том, чем они вообще тут занимаются. — Узнаешь, — игриво прищуривает глаза Бэкхён. — Закрой глаза. И не подглядывай. Чанёль выполняет просьбу, и Бэкхён усаживает его на край. Слышно, как он спешно перебирает вещи в своём рюкзаке, который собрал специально для ночёвки и пары дней вне дома. Потом что-то шуршит, но по звукам не получается догадаться. А Чанёлю ужасно любопытно, он едва не дёргает ногами в нетерпении, и сильно жмурится, чтобы точно ничего не увидеть, потому что Бэкхён попросил не подглядывать. Неожиданно голая кожа чувствует что-то мягкое и приятное, а на колени возвращается тяжесть. — Решил купить тебе что-нибудь, чтобы ты не мёрз, пока я хожу в твоей ветровке. Чанёль открывает глаза и не понимает, куда ему нужно смотреть, потому что он не ожидает увидеть Бэкхёна у себя на коленях, завёрнутого лишь в большую светло-серую толстовку. — Вау… — Чанёль только и может, что только продолжать глупо пялиться. Его гипнотизирует крохотная родинка на ключице прямо на уровне глаз. — Нравится? — с придыханием спрашивает Бэкхён. — Очень, — только и может ответить Чанёль, разглядывая его. — Это что, Loverboy? — он только сейчас замечает маленький логотип на груди и, наконец, понимает, что это и есть его подарок. — Ага, — Бэкхён доволен собой. Чанёль не знает, как он это сделал. Толстовка больше в стиле Бэкхёна — огромного размера и спокойного базового цвета, но ему безумно нравится. Наверное, так и задумано. Чанёль не сможет не вспоминать о нём, когда будет её надевать. Бэкхёну идёт цвет. Он бледный, даже блёклый, но почему-то такие цвета не делают блёклым Бэкхёна. Его родинки кажутся темнее, кожа медовее, губы чуть ярче. Швы на плечах спадают вниз к локтям, а длинные рукава так и норовят упасть с запястий и скрыть кончики пальцев. Молния наполовину расстёгнута, и кажется — стоит немного потянуть вниз, и ткань легко соскользнёт с плеч. — Мне очень-очень нравится… И ты мне очень нравишься. Спасибо. Это будет самая дорогая вещь в моём шкафу. Бэкхён хихикает. Чанёль ведёт ладонью по бедру выше, и это на самом деле такое наслаждение — сжимать и трогать его голые тазобедренные кости. — Ты можешь попробовать подвигаться, — негромко предлагает Чанёль, но поймав растерянный взгляд, объясняет: — Ну, потереться. Может быть, тебе понравится. — Я не уверен, как… — Держись за меня, — Чанёль, аккуратно приподняв, усаживает его поближе и закидывает обе его руки себе на плечи. Он вообще не планирует заниматься чем-то, кроме секса, в ближайшие полгода точно. Мышцы на ногах чуть подрагивает под пальцами в отголосках удовольствия, когда Бэкхён делает первые движения. — Не больно? Отрицательно машет головой, сильнее раздвигая ноги. Чанёль расстёгивает толстовку до конца и забирается рукой на спину. Молния царапается между ними, маленькими иголками впиваясь в кожу, а Бэкхён так изнеженно стонет, когда ткань штанов сухо трётся о тонкую кожу. Чанёль залипает в зеркало на тонкие руки в волосах и колени, стянувшие его бёдра. Это было его личное дизайнерское решение, поставить напротив кровати шкаф с зеркалами. Он замечает в зеркало свой телефон, так и оставшийся лежать, и незаметно берёт его в руки. Неожиданно над ухом срабатывает затвор, и Бэкхён оборачивается на звук, пытаясь понять, что происходит. Чанёль показывает ему фотографию, которую только что сделал, и кажется, что он заставит её сейчас удалить, но Бэкхён лишь с интересом берёт телефон в руки, садится так, чтобы им обоим было видно и приближает кадр, разглядывая. На фото он сжимает рукой волосы у чужого виска, уронив лоб на противоположное плечо, а Чанёль утыкается между его плечом и шеей, глядя точно в камеру, хищно прищурившись. Они оба встрепанные, а на заднем фоне белеет недвусмысленно смятая постель. Венозные бледные руки обхватывают Бэкхёна за голую спину, потому что толстовка уже болтается у него где-то на локтях. — Мне нравится, — улыбается Бэкхён, — скинь мне. — А можно в Инстаграм запостить? — Только отметь меня, — Чанёль не понимает, шутит он или нет. Бэкхён сидит на нём, притеревшись щекой к удобному плечу, и следит за пальцами Чанёля, обрезающими фотографию. — Ты всех своих бывших выкладывал? — Нет, ты первый. — Почему? — Я тогда ещё не был популярен, они не соглашались. — Серьёзно? — Нет, просто они были четыре из десяти. Бэкхён едва не давится смехом. — А настолько я? — На десять. — А как же моё расстройство личности? — Всё равно десять. — Подожди, а это не опасно? В смысле, это же серьёзно. Это не помешает твоей карьере? Или все знают? Разумные слова Бэкхёна моментально отрезвляют, возвращая Чанёля в жестокую реальность. — Нет, никто не знает. Я просто подумал… что на самом деле хотел бы сделать каминг-аут. Ради тебя. И ради нас. — Мне не нужны подтверждения, — тихо, но серьёзно говорит Бэкхён. — Я не хочу заставлять тебя кому-то что-то доказывать. Главное, что мы вместе. — И ты правда будешь согласен всю жизнь делать вид, что мы с тобой просто лучшие друзья? — А зачем идти на принцип? Для меня главное защитить тебя и нас. Чанёль и не ожидал другого от Бэкхёна. — Такая горячая фотка, жаль, мир не сможет ей насладиться, — сокрушается он, откидывая телефон. — А твои родители знают? — разговор вдруг становится ещё более серьёзным. — Мама с сестрой знают. Давно уже им сказал, не было какой-то особой драмы. Тем более, что маме уже достаточно внуков, она едва успевает баловать и облизывать двух детей сестры. А своего отца я, считай, не знал. Теперь хотя бы по закону вежливости Чанёль должен спросить то же самое у Бэкхёна, но там и так всё понятно. — А как давно ты не общаешься со своими? — С окончания школы. — Они не знают? — Нет. Чанёль гладит по спине, стараясь передать хоть немного поддержки. — С-с, — вдруг передёргивает плечами Бэкхён. — Что такое? — Этикетка царапает, — неловко жалуется. На губах мелькает хитрая улыбка. — Значит, пора её отодрать, — загадочно говорит Чанёль, падая на спину и роняя смеющегося Бэкхёна на себя. — Это ты на меня намекаешь? — Нет, говорю же: я только на словах борзый, а на деле — буду сосать за толстовку…