Незабытое прошлое, волнующее завтра

2 мая 2008 год Гермиона стояла перед старым деревянным шкафчиком. Рука дрогнула, прежде чем дотронуться до скрипучей ручки. С тихим, протяжным стоном дверца поддалась и взгляд тут же утонул в море пожелтевших от времени конвертов. Их было не меньше нескольких сотен, если не тысяч. Все аккуратно сложены в стопки и перевязаны тонкой бечёвкой. Каждый конверт хранил в себе невысказанные слова, невыплаканные слёзы, невыговоренные признания. Каждое письмо было адресовано одному человеку. Ни одно так и не покинуло пределов этой комнаты. Гермиона писала обо всем. Первый год особенно. Тогда письма стали её единственной отдушиной, своеобразным дневником, обращённым к тому, кто уже не мог ответить. Она изливала на бумагу всё: мельчайшие подробности дня, тревожные мысли, случайные наблюдения, даже самые незначительные события, которые, казалось, не стоили внимания. Словно через эти письма она могла, ну или хотя-бы старалась, дотянуться до Драко сквозь невидимую грань, поделиться с ним жизнью, которую он уже не видел. Она описывала закаты над Чёрным озером, когда небо пылало алыми и золотыми оттенками, а вода отражала это великолепие, превращаясь в расплавленное золото; шелест страниц в библиотеке; разговоры с друзьями — всё то, что когда-то могло бы стать темой их общих воспоминаний. Даже ясное понимание того, что это всё бессмысленно, что его больше нет, не останавливало её. Со временем боль притупилась, но привычка осталась. Год за годом Грейнджер продолжала писать. Те же аккуратные строки, тот же адресат, те же нераспечатанные конверты. Они так и лежали в полке и никогда не покинули бы её. Но сам процесс письма стал для неё чем‑то большим: тихой беседой с прошлым, способом упорядочить мысли, возможностью сохранить в сердце то, что нельзя было отпустить. Один конверт отличался от остальных больше всего, весь помятый, пошёл волнами, видимо, от влаги, и лежал он отдельно. Гермиона осторожно подхватила его, чувствуя, как учащается пульс. Она провела пальцами по бечёвке, словно пытаясь найти в этом действии утешение. Конверт был лёгким, почти невесомым, но в нём скрывалось что-то большее, чем просто бумага и чернила. В нём была её история. Её боль. Её любовь. «3 мая 1998г.» Ее первое письмо. Её самая первая попытка закричать в беззвучную пустоту. Гермиона часто вспоминала тот день, когда письма впервые появились в её жизни. Это произошло на следующий день после решающей битвы, когда мир, полный разрушений, ожидал радикальных перемен, но для неё он казался ещё более пустым. Без него. Она пыталась найти утешение в учёбе, в общении с друзьями, но всё это было лишь поверхностным. Только здесь, в письмах, перед белым листком бумаги, она могла быть собой, могла позволить себе быть слабой, могла писать о том, что боялась произнести вслух. Вся жизнь текла своим чередом: работа шла в гору, круг общения менялся, но шкафчик с письмами оставался неизменным. Он был её тайной, её убежищем, местом, где время словно остановилось. Оставалось на том же месте. И она не могла перестать писать. Гермиона знала, что если перестанет это делать, то потеряет ту часть себя, которая всегда будет связана с ним, утратит эту хрупкую, но жизненно важную возможность иметь связь с прошлым. Не выпуская из рук конверт, Гермиона опустилась на диван. Взгляд медленно скользнул от пожелтевшей бумаги к зеркалу напротив. Сегодня, поддавшись долгим уговорам Пэнси, Гермиона впервые за долгое не пошла на работу. Она собралась, куда раньше, чем требовалось, быстрее, чем она планировала. Она думала, что сборы займут куда больше времени, но оказалась не права. И теперь это неожиданное свободное время, выпавшее посреди белого дня, раздражало и выбивало из привычного ритма. Обычно… «Обычно?» — мысленно переспросила она себя. Нет. Господи, всегда. Всегда. Она утопала в работе, чтобы не теряться в мыслях. Горы бумаг, бесконечные отчеты, деловые встречи — всё это создавало спасительную иллюзию занятости. Она пряталась за делами, как за крепостной стеной, чтобы не слышать того, что рвалось наружу в редкие минуты тишины. Гермиона знала, что не сможет долго сидеть без дела. Мысли, которые она годами отгоняла, как назойливых мух, теперь кружились в голове густым роем, жаля воспоминаниями и вопросами, на которые не было ответов. Тишина в комнате стала осязаемой, тяжелой, наполненной эхом невысказанных слов и призраками прошлого. И, чёрт возьми, именно сегодня, в этот проклятый день, отвлечься не получалось ни на что. Рассуждения снова и снова возвращались к тому ужасному дню. Сколько бы она ни напомнила себе о том, что сегодня праздник, её разум упрямо отказывался это принимать. Для неё это была не радость, это была трагедия. День траура, день памяти. Думать о чём‑то другом казалось немыслимым, почти предательским. Взгляд Гермионы неспешно скользнул по собственному отражению: от аккуратно собранных в элегантный пучок каштановых волос к платью, которое можно было назвать настоящим шедевром. Верх был расшит мерцающими камнями, которые при каждом движении вспыхивали, словно россыпь звёзд в ночном небе. Корсет без бретелек, с глубоким вырезом в форме сердечка, лежал на ней, как вторая кожа, подчёркивая линию декольте. На талии виднелся тонкий пояс, который гармонично соединял лиф с объёмной, многоярусной юбкой. Та была выполнена из лёгкой, струящейся ткани, которая спускалась воздушными волнами, мягко обволакивая ноги, будто морская пена. Оттенки голубого плавно перетекали друг в друга — от нежного, почти прозрачного небесного до глубокого, таинственного морского. Казалось, что платье живое, настоящее. Оно и вправду выглядело как произведение искусства, сочетая в себе роскошь, богатство и красоту. Иначе быть и не могло, ведь Пэнси накануне принесла его специально для Гермионы, сказав: «Увидев его, я сразу подумала о тебе! Я давным-давно не видела тебя в платье». И это была чистая правда. Гермиона и сама не помнила, когда в последний раз надевала что‑то подобное. Вечеринки, светские мероприятия — всё это было не для неё. Не было повода наряжаться, да и желания тоже. Теперь же, глядя на своё отражение, она чувствовала странную смесь растерянности и тревоги. Платье, безусловно, было прекрасным, но оно словно принадлежало другой жизни, другому человеку. Человеку, который умел радоваться мелочам, который мог позволить себе быть лёгкой и безмятежной. Человеку, которого Гермиона давно похоронила в глубинах своей души. А сейчас этот небесно-голубой оттенок был предательски знакомым. Он тянул за собой, как крючок, память о другом платье — тоже голубом, но простом, летящем, в котором она кружилась на Цветочном балу на четвёртом курсе. А за этим воспоминанием, неумолимо и властно, возник он. Виктор Крам. Его неуклюжая, искренняя улыбка. Твёрдая рука на её талии во время танца. Тихий, чуть хрипловатый голос, пытавшийся подобрать английские слова. И после этого в голове появились сотни «а если…»: «А если бы всё сложилось иначе? Если бы судьба распорядилась по‑другому? Может, сейчас я шла бы на этот вечер вместе с ним…» Пальцы невольно сжались вокруг конверта, который она всё ещё держала в руках, а взгляд потерялся где‑то в складках ткани, ловя отблески света на вышитых камнях. Платье было чудесным. Правда. Просто… Наверное, не для неё. Вся жизнь была будто не для неё. Всё, что она могла делать, — это работать и ничего более. Без остановки, без передышки. Работа, заполнявшая дни до краёв, не оставлявшая места ни для чего другого. Гермиона закусила губу до боли. Её рука сжала не только бумагу, но и мягкую ткань юбки, словно пытаясь найти в ней опору. «Нет. Мне не нужно идти. Всё это глупо и бессмысленно» Она уже хотела встать и переодеться, но в этот момент сзади появилась Паркинсон. Подруга мягко обняла её за плечи, подбородком уткнувшись в плечо. В этом простом, почти детском жесте было столько тепла и молчаливого понимания, что на мгновение Гермионе захотелось расплакаться, а в горле встал колючий, предательский ком. Грейнджер отвела взгляд в сторону, стараясь скрыть эмоции. Её пальцы расслабились, словно по команде, которую она отдала сама себе. — Гермиона… — Я не пойду, Пэнс. — перебила её Гермиона, голос звучал твёрдо, но в нём уже проскальзывали дрожащие нотки. Она решительно поднялась, нервно огляделась по сторонам, словно искала в разбросанных вещах хоть какое‑то оправдание своему решению. Взгляд скользнул по зеркалу, по хаосу на туалетном столике: украшениям, вещам. Пэнси оказалась рядом мгновенно. Теплыми, удивительно нежными пальцами она взяла руки подруги в свои. В одной всё ещё был зажат злополучный конверт. На него был кинут короткий взгляд. Мимолетный. Но его хватило. Хватило, чтобы взгляд Пэнси поменялся. Брови слегка опустились, а привычная лёгкая, всегда готовая к насмешке улыбка сползла, оставив вместо себя выражение тихой, даже немой печали. В глазах отразилась та правда, которую обе старались не называть вслух. — Миона… — снова начала она, голос звучал мягко, но настойчиво, словно пыталась пробиться сквозь броню, которой Гермиона окружила своё сердце. — Я не пойду! — она начала активно мотать головой, и в этом порывистом движении было столько отчаяния, что её голос сорвался, будто ещё несколько секунд, и слезы хлынут ручьём. Откуда взялись эти непонятные и необъяснимые эмоции? Их не должно быть. Пэнси, пожалуй, была единственной, кто знал всю правду о Драко, о письмах, о той невидимой, но жгучей боли, что годами жила в сердце Гермионы. Ведь их дружба началась именно с того, что Гермиона попыталась выведать у Пэнси, где Драко. Та была с ним в одной компании в его школе, но знала не больше других. Гермиона надеялась хотя бы на маленький клочок информации. Приговор был очевиден для всех, кроме Гермионы. Она продолжала надеяться на иной исход, на чудо, на невозможное. Именно поэтому отчаяние подруги сейчас было для Паркинсон так понятно и так больно. — Миона… — Нет! — Грейнджер, — голос Пэнси стал строже, но в нём по‑прежнему чувствовалась забота. Она произнесла каждое слово отдельно, словно объясняла что-то маленькому ребёнку. — Забудь ты наконец. Нельзя так жить. Постоянно оглядываться на прошлое. Просто иди и отдохни. Позволь себе хотя бы один вечер быть счастливой. Она хотела возразить, крикнуть, что не может просто забыть, что не может позволить себе быть счастливой, когда всё, что она знала, было пропитано болью и недосказанностью. Но слова, острые и тяжелые, застряли где-то в груди. Поэтому Гермиона просто отвернулась, сделав глубокий, прерывистый вдох. Конверт, наконец, выскользнул из ослабевших пальцев и беззвучно упал на стол, как опавший лист. Он опустился как груз, который она уже не могла держать. Который давным-давно нужно было отпустить, но она зачем-то всё ещё держит его. Когда она снова посмотрела на Пэнси, всё вокруг расплылось в пелене невыплаканных слез. Она ненавидела эту слабость, но сдержать их уже не было сил. И Пэнси, не говоря ни слова, просто притянула её к себе. Объятие было крепким, надежным, в нём не было суетливой жалости — лишь тихая, прочная опора. Объятия были настолько крепкими, что Гермиона ощутила, как бешеный ритм её сердца постепенно утихал, уступая место тихому спокойствию. Сколько они так стояли — ни одна из них не могла сказать. Время в комнате замерло, растворилось в тишине, ставшей вдруг уютной и безопасной. Наконец тишину прервала Пэнси. — Ты заслуживаешь быть счастливой, — прошептала она, её голос звучал мягко, как шёпот ветра. — Ты заслуживаешь жить, а не просто существовать. Гермиона медленно отстранилась, но тепло объятий, казалось, ещё жило на её коже. Слёзы по-прежнему стояли в глазах, но внутри что-то неуловимо изменилось. Она вновь посмотрела на конверт, лежащий на столе, он словно излучал тяжесть прошедших лет, невысказанные слова и упущенные возможности. Пэнси не торопила её, лишь мягко сжала её ладонь, словно говоря: «Я здесь. Ты не одна». вдруг Гермиона осознала: она устала. Устала от бесконечного бегства, от попыток спрятаться за ворохом бумаг и бесконечной работой, от страха перед тем, что может ждать за порогом её привычного, такого безопасного мира. Сколько ещё она будет позволять прошлому диктовать ей правила? Она вспомнила, как в детстве мечтала о балах: представляла, как кружится в танце, как платье струится вокруг, как звучит музыка, наполняя всё вокруг волшебством и превращая обычный вечер в сказку. Вспомнила, как тщательно выбирала своё первое платье на Хэллоуин, на святочный бал. Эти мечты давно казались ей наивными, почти смешными. Но сейчас, глядя на Пэнси, на её искреннюю заботу, на её непоколебимую веру в то, что Гермиона заслуживает счастья, Грейнджер вновь глубоко вдохнула, ощущая, как дрожь в руках постепенно утихает, а слезы медленно отступают. Да, она не может убежать от прошлого. Оно всегда будет с ней, как тень, следующая за каждым её шагом. Но сегодня…сегодня она решила хотя бы попытаться обернуться к этой тени лицом. Сегодня она хотела забыть обо всём и просто насладиться вечером. Пусть даже на мгновение. — Хорошо, — произнесла она, и голос её звучал не твёрдо, как раньше, а мягко, почти удивлённо, словно она сама не верила, что говорит это. — Я пойду. Пэнси улыбнулась, не победной улыбкой, а тёплой, почти материнской. В ней не было торжества, лишь тихое одобрение и бесконечная поддержка. Она знала: это не победа, а шаг. Маленький, но невероятно важный. — Вот эту Гермиону Грейнджер, я всегда знала. Уголки губ Гермионы дрогнули, приняв форму робкой, неуверенной улыбки — первой по-настоящему живой улыбки за долгое время. В её глазах ещё читалась боль, но это была улыбка, которая говорила о том, что она готова бороться, готова идти вперёд, несмотря на все трудности.

***

Войдя в зал, она, мягко говоря, удивилась. Воздух вырвался из её лёгких тихим, почти неслышным вздохом, словно сама реальность на мгновение замерла. Ноги, лишь мгновение назад ступившие на мрамор порога, замерли, будто приросли к месту. Всё вокруг было слишком: слишком ярко, слишком пышно, слишком… нереально. На мгновение ей почудилось, будто она случайно заглянула в чужой сон — такой прекрасный, что страшно сделать шаг и разрушить его. Это был не просто зал. Это был хрустальный рай, залитый мягким светом тысяч огней. В воздухе витал тонкий аромат: смесь цветочных эссенций дамских духов, воска от свечей и едва уловимый запах полированного дерева. Высокие колонны, обвитые гирляндами из живых роз, лилий и орхидей, вздымались к потолку, где сияли громадные люстры. Они висели, словно застывшие водопады из света и хрусталя, а их подвески тихо позванивали в такт музыке, рассыпая по залу мириады радужных бликов. Сами стены были украшены позолотой и зеркалами в резных рамах, которые множили свет, создавая иллюзию бесконечного пространства. По всему периметру зала висели картины, и, кажется, Гермиона видела их в коридорах школы. И, боже, вдали она увидела портрет Дамблдора. В последний раз она видела его у Макгонагалл в кабинете. Наверху, помимо фонарей, Гермиона повсюду заметила свечи, которые парили всюду. Точь-в-точь как в Хогвартсе, словно из детства: те же тёплые огни, та же волшебная атмосфера, от которой сердце наполнялось трепетом и ностальгией. Гермиона невольно вспомнила тот самый день, когда впервые переступила порог Большого зала — ощущение чуда тогда было точно таким же. В центре зала она видела танцующие пары. По бокам стояли накрытые столы, убранные белоснежными скатертями и украшенные миниатюрными букетами. На столах поблёскивали хрустальные бокалы, серебряные приборы и изысканные угощения. Гермиона подметила коридоры, уходящие куда-то вдаль, скорее всего, там было продолжение торжества. Атмосфера бала была завораживающей и по-настоящему волшебной. Звуки музыки, доносившиеся из оркестра, расположенного в углу зала, создавали мелодичный фон, наполненный тонкими нотами скрипок, фортепиано и виолончелей. Музыка была плавной и романтичной, как будто специально подобранной для этого вечера. Гермиона узнавала мелодии — те самые, что звучали когда-то на школьных балах, и это вновь напомнило ей о счастливых моментах из прошлого — о дружеских посиделках, школьных балах и беззаботных днях, когда будущее казалось таким ясным и прекрасным. Взгляд неторопливо скользнул по залу и наконец остановился на собравшихся гостях. Девушки здесь были словно ожившие полотна старинных мастеров. Их платья из текучего шёлка переливались пастелью: нежно-голубой, жемчужно-розовой, лавандовой. Ткань струилась при каждом движении, шелестела едва слышно, ловя отблески хрустальных люстр. Мужчины же были в безупречных чёрных фраках, белоснежных рубашках и бабочках, они выглядели как настоящие джентльмены. Гермионе на миг показалось, что время сделало шаг назад, перенеся её в магловскую Великобританию восемнадцатого-девятнадцатого века. Она окинула толпу внимательным взглядом и без труда узнала десяток знакомых лиц. Среди гостей мелькали как бывшие однокурсники, так и те, кто учился на курс или два младше. Все были с разных факультетов. Она без труда выхватила взглядом и гриффиндорцев с их характерной беспечной улыбкой, и когтевранцев, и даже нескольких слизеринцев, сохранивших привычную холодную изысканность, которая, впрочем, сегодня казалась скорее данью традиции, чем высокомерием. Большинство из них она узнала в последние годы учёбы. Сейчас же они выглядели непривычно взрослыми, почти чужими спустя всё это время. Некоторые, встречаясь с ней взглядом, приветливо улыбались, и Гермиона отвечала им тем же. Подойдя к одному из длинных столов, она взяла тонкий бокал с шампанским. Пузырьки поднимались вверх, словно крошечные жемчужины. Рядом на серебряных многоярусных подносах покоились закуски и десерты: изящные канапе, тарталетки, доверху наполненные спелыми ягодами, и пирожные, напоминающие миниатюрные цветочные букеты. Гермиона взяла кусочек канапе с чёрной икрой и спелым виноградом, медленно прожевала, наслаждаясь тонким вкусом и чувствуя, как тревога постепенно покидает её тело, словно растворяясь в атмосфере праздника. Удивительно, но напряжение действительно отпускало. Знакомые лица, привычный гул голосов, запах цветов и воска — всё это возвращало её в реальность, мягко укутывая ощущением покоя. Она вновь чувствовала себя на своём месте. Мероприятие постепенно набирало свои обороты. На паркете начиналось активное движение, первые пары, смущённо переглядываясь и пряча улыбки, выходили в центр зала. Один парень подошёл к Гермионе и позвал её на танец. Кажется, это был парень, который в своё время был на курс или два младше неё, он учился на Когтевране. Или на Пуффендуе… Гермиона не сразу вспомнила, но в его глазах светилась такая искренняя надежда, что отказать было просто невозможно, поэтому через мгновение её ладонь уже покоилась в его руке, и они уже начали танцевать. Грейнджер ощутила, как мелодия наполняет её тело энергией и тем чистым, почти забытым счастьем, которое не нуждается в причинах. Именно сейчас она забыла о войне, о долге, о бесконечных отчётах и тревожных письмах. Сейчас она просто двигалась в такт мелодии, чувствуя, как в груди распускается что-то давно забытое, похожее на беззаботность детства. Вдруг взгляд зацепился за стену в дальнем конце зала. Портрет Дамблдора, висевший в массивной золочёной раме, начал светиться мягким, пульсирующим светом, словно внутри него разгоралось далёкое звёздное сияние. Гермиона замерла, отпустила руку парня и отшагнула, пробормотав тихое извинение, она направилась к портрету. Подойдя ближе, она стала рассматривать его, чувствуя, как её сердце замирает от волнения. Внезапно портрет ожил: Дамблдор пошевелился, расправил складки своей мантии и, глядя прямо на неё, заговорил: — Мисс Грейнджер! Великолепно. А я как раз гадал, кто же первым заметит моё маленькое световое шоу. Вы, как всегда, не перестаете меня радовать своей наблюдательностью. — прозвучал мягкий, но отчётливо слышный голос Дамблдора из портрета. — Я рад видеть тебя в этом зале, в этот день, когда сплетаются прошлое и настоящее. Он слегка наклонил голову, и в его глазах за очками-полумесяцами заплясали всё те же лукавые искорки, те самые, что когда‑то вселяли в учеников и уверенность, и лёгкую тревогу: никогда не угадаешь, шутит ли великий волшебник или намекает на что‑то важное. — Знаешь, порой нам кажется, что мы навсегда оставляем позади те места и тех людей, что сформировали нас. Но жизнь, как и магия, умеет возвращать нас к истокам. Пусть даже на одно короткое, бесценное мгновение. Дамблдор сделал паузу, словно давая ей время осмыслить слова, а затем продолжил, и голос его стал глубже, будто наполнился отголосками множества прожитых лет: — Этот вечер — не просто бал. Это напоминание: даже когда привычный мир меняется, а пути расходятся, в сердце всегда остаётся место для того, что действительно важно. Для дружбы, что выдержит любую бурю. Для смелости, что не угасает в тени страха. И для веры в чудо, без которой магия была бы просто скучным набором заклинаний. Дамблдор снова окинул её фигуру в струящемся платье тёплым, отцовским взором, и Гермиона вдруг остро ощутила себя той самой девочкой с растрёпанными волосами и вечно поднятой рукой, которая так отчаянно искала его одобрения. Его рука потянулась к привычной вазочке с лимонными дольками на столике внутри портрета. Гермиона невольно улыбнулась, вспомнив, как в школьные годы профессор частенько предлагал ей одну из них, сопровождая это какой‑нибудь загадочной фразой. — Знаешь, когда я смотрел на тебя в Хогвартсе, я видел не просто блестящую ученицу. Я видел человека, наделённого редким даром. Я видел человека, который умеет находить магию в обыденном. И сейчас, спустя годы, я счастлив видеть, что не ошибся. Ты доказываешь это каждым своим днём, каждым своим решением. Гермиона подступила ближе, почти касаясь кончиками пальцев рамки картины, она вглядывалась в каждую деталь: морщинки у глаз, едва заметные складки на мантии, даже лёгкий блеск серебряной пряжки на поясе. Всё было до боли знакомым. Настолько, что на миг ей почудилось, будто она снова сидит в его кабинете, а за окном шумит осенний ветер, гоняя по лужайкам золотые листья. — Спасибо Вам, профессор. За всё. — голос Гермионы дрогнул, в горле встал ком. — Безумно Вас не хватает. Порой, знаете, так хочется услышать от Вас совет. Так хочется многое Вам рассказать. Я многое не успела… — Человек умирает тогда, когда умирает последнее воспоминание о нем. А я предпочту думать, что погиб не зря. — Директор перебил её, взгляд устремился в зал, всматриваясь в происходящее. Гермиона последовала его примеру и начала рассматривать присутствующих. Вдалеке она увидела танцующую пару — Невилл и Луна. Они двигались в своём, особенном ритме — неспешном, словно под музыку, которую слышат только они. Луна что-то увлечённо рассказывала ему, склонив светловолосую голову к его плечу. А Невилл, слегка смущаясь, но с такой безграничной нежностью смотрел на неё, словно она была самым драгоценным сокровищем в этом зале. Как она сразу не заметила их? А чуть поодаль, в водовороте танца, кружились Рон и Лаванда. Они снова были рядом. Лаванда, в ярко-розовом платье, казалось, светилась изнутри, прильнув к его плечу и что-то щебеча ему на ухо. — Людям, которым суждено быть вместе, всегда находят друг друга… — Раздался за спиной голос Дамблдора, словно эхо её собственных мыслей, и Гермиона резко обернулась к портрету. Его взгляд, как и при жизни, был всепонимающим. Будто он что-то знал — что-то сокровенное, важное, но никогда не рассказывал это прямо, оставляя за каждым право сделать собственное открытие. Знал ответы на вопросы, которые она даже не успевала задать. — Находят снова и снова… Профессор чуть подался вперёд, к самой грани картины, и его голос стал почти шёпотом, предназначенным только для неё. — Не задумывайся о прошлом, Гермиона. Его не исправить. А вот будущее всегда можно скорректировать. — Он мягко улыбнулся и отступил на шаг в глубину портрета. — Иногда случается так, что жизнь разводит двоих людей в разные стороны лишь затем, чтобы, пройдя свой путь, они оглянулись и поняли, насколько важны друг для друга. После этих слов Дамблдор подмигнул ей — точно так же, как много лет назад, провожая их в очередное приключение из своего кабинета. А затем, не прощаясь, растворился в глубине рамы. Гермиона нервно скользила взглядом по соседним картинам, но директора нигде не было видно. Она стояла неподвижно, словно прикованная к месту, и смотрела на пустой портрет, теперь изучая лишь фон — тот самый кабинет директора в школе, который она помнила до мельчайших деталей. Всё находилось именно там, где она запомнила: массивный дубовый стол, заваленный пергаментами и старинными свитками, чьи края чуть пожелтели от времени; Омут памяти в углу, его гладкая чаша отражала блики света, создавая причудливые узоры на стене; высокие шкафы, забитые книгами в кожаных переплётах, корешки которых поблёскивали золотым тиснением в полумраке. В голове она прокручивала слова Альбуса, произнесённые только что. «Иногда случается так, что жизнь разводит двоих людей в разные стороны лишь затем, чтобы, пройдя свой путь, они оглянулись и поняли, насколько важны друг для друга» Музыка в зале снова заиграла — новая мелодия, быстрая, задорная. Смех, голоса, шум вернулись, заполняя пространство жизнью. А она всё стояла, прижав ладонь к груди, туда, где под тканью платья бешено колотилось сердце. В этот момент к ней подошла Джинни. — Миона! Как я рада тебя видеть! — Тёплые объятия выдернули её из оцепенения. Джинни сияла улыбкой, но в её глазах мелькнуло беспокойство, когда она окинула подругу взглядом. — Ты выглядишь чудесно! Честно говоря, я думала, что ты не придёшь. Особенно после нашего последнего разговора… Джинни отвела взгляд в сторону, будто стыдилась того, что только что сказала, и нервно поправила прядь волос, упавшую на лицо. Повисла крошечная пауза, заполненная лишь далёкими отголосками музыки. — Всё в порядке. Просто… — Она замолчала, снова устремив взгляд на пустую картину. — Вы правы, мне стоило развеяться. Спасибо тебе. Грейнджер выдавила улыбку, но взгляд её оставался задумчивым, погружённым в какие-то далёкие воспоминания. В этот момент она заметила Фоукса. Феникс, словно позируя, неторопливо чистил клювом свои золотисто-алые перья, и те, вспыхивая в свете, падавшем из зала, отбрасывали тёплые блики на стены кабинета. Джинни тоже посмотрела на картину и, проследив за взглядом подруги, тихо вздохнула. — Я решила, что он тоже должен быть здесь. Попросила Макгонагалл привезти портрет Дамблдора из Хогвартса, а она сразу поддержала меня. Сказала, это правильно. Гермиона молча кивнула, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. Дамблдор был для всех не просто директором, а учителем, наставником, к которому все обращались за советом и поддержкой. Все они в детстве равнялись на него, верили, что он всегда поможет и направит. Когда его не стало, мир словно рухнул. Никто не знал, как двигаться дальше и с чего стоит начать. Джинни взяла Гермиону за руку, слегка сжимая её пальцы, и привлекла внимание подруги. — Пойдём, там Гарри остался один с Джеймсом. Думаю, долго он не продержится. Гермиона, не успев и слова вымолвить, позволила увлечь себя в шумный, искрящийся зал. Пока они пробирались сквозь толпу, взгляд сам собой выхватывал знакомые лица. Джордж был вместе с Анджелиной, они о чём-то беседовали, отсюда, естественно, невозможно было услышать ни слова. Чуть поодаль от них она заметила Дина и Парвати. Увидела миссис и мистера Уизли-старших, оживлённо беседующих с Чарли, который, судя по размашистым жестам и горящим глазам, рассказывал очередную историю о румынских драконах, да так увлечённо, что даже случайные слушатели невольно оборачивались в их сторону. Дальше внимание переключилось на уже знакомое зелёное платье, а затем она увидела девушку с характерной аристократичной осанкой. Она держалась прямо, чуть приподняв подбородок. В её позе читалась та привычная слизеринская надменность, отточенная годами в стенах факультета. Её изумрудно-зелёное одеяние ей безумно подходило. Платье в пол с облегающим лифом и пышной юбкой. Лиф украшен вышивкой серебряными нитями в виде виноградных лоз и листьев. На спине была выложенная из камней змея. Юбка, даже в неподвижном состоянии, переливалась. Платье девушки было таким же прекрасным, как и платье Гермионы. Пэнси стояла вместе с Тео. Нотт, склонив голову, что-то нашёптывал ей на ухо, и они оба тихо посмеивались, держа в руках бокалы. А затем взгляд наткнулся на десяток девушек в голубых платьях, и она сразу узнала прекрасную Флёр Делакур. Спустя годы она осталась такой же ослепительно красивой — её серебристые волосы струились по плечам, а глаза сияли, как два океана под солнцем. Рядом, не сводя с неё восхищённого взгляда, стоял Билл, и в его улыбке читалась такая безмерная нежность, что даже случайный наблюдатель не мог бы усомниться в силе их чувств. Девушки были из Шармбатона. Многие из них помогали Хогвартсу в последние месяцы войны. Гермиона заметила и младшую Делакур, которая держалась за руку с высоким молодым человеком, вероятно, тоже из французской школы. Было понятно, что они надели именно этот цвет, чтобы показать принадлежность к школе. Вспомнить те годы. Пока она пыталась охватить взглядом огромный зал, Джинни её привела к Гарри, и взгляд уткнулся в него. Всё те же круглые очки, удивительно, что не сломанные, волосы слегка взъерошенные, хотя видно, что были попытки привести их в порядок. Наверное, Джинни потратила немало усилий, чтобы укротить буйные пряди волос мужа, но вскоре бросила эту затею. А рядом с ним, вцепившись в его руку, стояла маленькая копия Гарри. Тёмная шевелюра, такие же зелёные глаза из-под чёлки, настороженный взгляд. Почти таким же Гермиона помнила самого Гарри семнадцать лет назад, когда они только познакомились в «Хогвартс-экспрессе». — Гермиона! — громыхнуло над ухом, и она едва успела обернуться, как Рон уже сгрёб её в объятия. — Я рад тебя видеть здесь. Я последние недели был в командировке, так что даже в Министерстве не пересекались. — Он отстранился, окинув её восторженным взглядом, от которого у неё странно защемило в груди. — Ты…ты выглядишь чудесно! Рон говорил в привычной для него манере, слегка размахивая руками, жестикулируя так активно, что едва не сбил бокал с подноса проходящего мимо эльфа. Эльф фыркнул и отпрыгнул в сторону, неодобрительно покосившись на гостя. Возможно, это выглядело даже неуклюже, но это было таким родным. На удивление, впервые за десять лет сейчас эта пропасть будто начала срастаться. — Я тоже рада вас видеть, — отозвала она, улыбаясь друзьям в ответ. Разговор завязался сам собой, живой и лёгкий, словно они и не расставались. К ним то и дело подтягивались старые друзья: сначала Лаванда с восторженным визгом, потом задумчивая Луна, которая тут же сообщила, что у Гермионы над головой парит особенно счастливый мозгошмыг; затем Невилл, сильно возмужавший, с орденом Мерлина на лацкане мантии; и, конечно, вся многочисленная семья Уизли, от которой исходило столько шума и тепла, что зал словно наполнялся светом. Все говорили наперебой, вспоминая прошлое и рассказывая о настоящем. Кто-то и виделся за это время, но сейчас они впервые собрались все вместе. Во время оживленной беседы взгляд Гермионы случайно скользнул в сторону и наткнулся на фигуру у мраморной колонны. Блейз Забини. Он стоял, прислонившись плечом к холодному камню, в безупречном тёмно-синем костюме, который, без сомнения, стоил годового жалованья среднего аврора. В руке он рассеянно покачивал бокал с огненным виски, но не пил, лишь наблюдал за кружащимися в танце парами с выражением скучающего превосходства. Его смуглое лицо оставалось непроницаемым, лишь в уголках губ таилась едва заметная усмешка. Гермиона коснулась кисти Джинни и кивнула в сторону колонны, понизив голос: — Джинни, это же Блейз Забини? Мне не кажется? Джинни обернулась, прищурилась, вглядываясь в дальний угол, и уверенно кивнула. После подтверждения в голове сложился пазл. Гермиона последний раз видела парня в тот день в Хогвартсе. Она отчётливо помнила, что он был в рядах Пожирателей. И сейчас, спустя десять лет, он стоял на балу в честь победы над Волдемортом, его Лордом, вместе с…кажется, это Дафна Гринграсс? Да, это она. Он едва придерживал девушку за талию, она что-то тихо говорила ему, но он, казалось, слушал вполуха. Она мало что знала о Дафне, лишь короткие рассказы из жизни Пэнси, которые были связаны с ней. Заметив её замешательство, Джинни, отвлёкшись от беседы с Джорджем, наклонилась к ней и пояснила: — Забини теперь крупный магнат, что-то связанное с элитными зельями и недвижимостью в континентальной Европе. Гарри говорил, он несколько раз жертвовал средства на восстановление Хогвартса, но всегда анонимно. Представляешь? — Отбеливает репутацию? — сухо предположила Гермиона, сделав глоток. Джинни пожала плечами, её рыжие волосы блеснули в свете тысяч свечей. — Не думаю. Он ведь так ни в одном бою и не участвовал. Ни за нас, ни за… — она запнулась, на секунду замялась, словно подбирая более мягкое слово, но махнула рукой, — ни за Того-Кого-Нельзя-Называть. Просто исчез тогда из замка. Джинни быстро вернулась к разговору с остальными, и Гермиона постаралась последовать её примеру, заставляя себя отвести взгляд от странной пары. К компании подтянулись и другие ребята, это были ребята из Отряда Дамблдора, просто сокурсники. Сейчас они обсуждали свои семьи. У кого-то уже появились дети, кто-то успел дважды сыграть свадьбу. Гермионе это было неинтересно, по понятным причинам, так что сделала пару глотков из бокала и стала рассматривать зал дальше. Она наконец-то нашла Дамблдора на другом портрете, сейчас он беседовал с Минервой Макгонагалл. Он спокойно улыбался, как и прежде, будто и не было этого странного разговора. Но в тот момент, когда он слушал Макгонагалл, его взгляд скользнул поверх её плеча и, как показалось Гермионе, встретился с ней. Один уголок его губ дёрнулся в едва уловимой усмешке, и он вновь вернулся к разговору. Либо ей показалось… Но внимание Гермионы больше привлекла профессор Макгонагалл. Для неё она навсегда останется самым лучшим наставником. И сейчас Грейнджер увидела её впервые после выпуска. Гермиона наблюдала, как к профессору подошёл Хагрид. Огромный, в своём лучшем (и, кажется, единственном) коричневом пальто, он неловко, но трогательно пожал её руку своей огромной ладонью, едва не переломав ей пальцы. Макгонагалл, впрочем, даже бровью не повела, лишь улыбнулась ему со снисходительной нежностью. И здесь она уже вспомнила их первую встречу с ним. Вспомнила, как он привёл их, испуганных первокурсников, к лодкам, как добродушно смеялся над их растерянностью, как обещал, что Хогвартс станет для них вторым домом. Человек, который им всегда помогал. Большой великан с большим сердцем — так его называли все, и это было правдой. На губах Гермионы сама собой расцвела тёплая улыбка. Как же хорошо было снова видеть их всех — живых, настоящих, здесь. Блуждая взглядом по залу, она наткнулась на однокого Кормака Маклаггена. Честное слово, годы его ничуть не украсили, напротив, добавили лицу какой‑то надменной жёсткости, а выражение глаз сохраняло ту самую раздражающую самоуверенность, которой он славился еще в школе. Он стоял, задрав подбородок так высоко, словно был не простым гостем, а самим Мерлином, явившимся на этот бал по особому приглашению судьбы. Гермиона уверена, что если она сейчас подойдёт к нему и скажет на спор снять штаны, то он, как и в школьные годы, без раздумий согласится. От этой абсурдной картины, возникшей в воображении, её брови сами собой поползли вверх. Она прикрыла глаза, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех, но предательская улыбка уже тронула уголки губ. Чтобы не засмеяться при всех с невесть чего, она направила взгляд в противоположную сторону. И чёрт… Там, в потоке гостей, мелькнули знакомые алые мантии и характерная форма Дурмстранга. Ничего хорошего это не обещало. После их последнего разговора с Виктором прошло много лет, и с тех пор она его не видела. Встречаться с ним сейчас, вот так, неожиданно, совсем не хотелось. Гермиона заметила Игоря Каркарова, неизменный руководитель школы. Сколько же она историй о нем наслушала. Она поспешила отвести взгляд и тут же с облегчением наткнулась на знакомые лица. Бабушка Невилла, Августа Лонгботтом, в своей неизменной высокой шляпе с чучелом грифа, мило беседовала с Андромедой Тонкс. Неожиданно было их видеть вместе. Гермиона никогда бы не подумала увидеть их вместе, они словно были из разных миров. Но сегодня они обе были здесь. Рядом с ними мелькнуло такое яркое пятно, что его невозможно было не заметить. Бирюзовая вспышка, сияющая в свете сотен свечей. Тедди. Гермиона узнала бы эту макушку из тысячи: его волосы, переливающиеся всеми оттенками морской волны, можно было легко разглядеть издалека. Мальчик вытянулся, стал ещё больше похож на отца. С каждым годом это сходство становилось всё более поразительным, до мурашек. Его взгляд она увидела даже отсюда. Такой же глубокий и внимательный, словно она смотрела в глаза Римусу. Тедди рос с бабушкой, но постоянно пропадал у Поттеров, а первый год жизни и вовсе почти безвылазно жил в Норе. С рождением Джеймса он и вовсе стал своим в их доме, проводя всё время у Поттеров. Гермиона видела его не настолько часто, как Гарри и Джинни, но всякий раз, глядя на него, мыслями возвращалась к Римусу. Кроме тёплых воспоминаний, приходили и мысли о его гибели, страшные кадры вставали перед глазами даже спустя десяток лет: холодный лес, вой оборотней, вспышка зелёного света… Вероятно, именно это война у них и забрала. Возможность жить, не вспоминая о прошлом. Господи, даже представить страшно, что пришлось пережить каждому, кто сегодня был в этом зале. Внезапно кто-то хлопнул в ладоши, вырывая Гермиону из своих мыслей. Со всех сторон раздался смех, а музыка в зале зазвучала громче, вновь начался новый танец, более быстрый, оживлённый. Гермиона тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли, и сделала глоток, надеясь, что вечер всё же перестанет быть похожим на хождение по минному полю. Тут Лаванда, смеясь и блестя глазами, настойчиво тянула Рона за руку в центр зала. Тот для вида упирался, театрально хмурил брови и даже пытался отшучиваться, но было видно, что он и сам не прочь пуститься в пляс. Вслед за ней последовали и Полумна, которая, словно диковинная птица, начала парить в танце с каким-то незнакомым аврором в чёрной мантии, и Невилл, разрумянившийся от праздничного пунша, решительно выловил из толпы одну из выпускниц французской школы. Гермиона наблюдала за ними, стоя у колонны, обвитой живыми гирляндами. Она видела, как Джинни, наскоро чмокнув Джеймса в макушку и передав его миссис Уизли, последовала их примеру и поймала Гарри за рукав мантии и, не слушая возражений, потащила в центр зала, тот, как всегда, смущённо поправил пальцем очки и бросил быстрый, почти виноватый взгляд на сына, но всё же позволил увлечь себя в круговорот музыки, и в его глазах вспыхнул знакомый задорный огонёк. Гермиона невольно улыбнулась, глядя на эту картину. Это и было тем, что ей было нужно. Видеть их счастливыми. Забыться. Расслабиться, наконец, и позволить себе просто быть здесь и сей… Она моргнула. Взгляд её, скользнув по танцующим парам, по случайным гостям у колонн, по официантам с подносами, вдруг споткнулся. Остановился. Замер. В самой тени дальней арки, почти скрытый тяжёлой бархатной шторой, стоял человек. Он не танцевал. Не разговаривал. Не брал шампанское с подносов. Просто стоял там в тени. Света свечей туда почти не попадало, но этого оказалось достаточно. Достаточно, чтобы мир вокруг Гермионы схлопнулся в одну точку. Звуки музыки превратились в далёкий, неразборчивый гул. Смех Лаванды, голоса гостей — всё исчезло, стёрлось, утонуло в оглушительном звоне крови в ушах. Потому что она узнала бы этот разворот плеч, эту тень профиля где угодно. Даже спустя десять лет. Даже в полной темноте. Даже на том свете. Этого не может быть. Мысль была короткой, острой и совершенно бесполезной, потому что сердце уже пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, дико, неровно, загнанной птицей. Всё замерло внутри, будто ледяной поток пронзил её насквозь. Сквозь десятки метров зала, сквозь шумную толпу, её взгляд прикипел к одному-единственному пятну. Светлая макушка, чуть видная со спины. Волосы, такие светлые, что даже в полумраке они, казалось, впитали в себя сияние луны и теперь отливали чистым серебром. Силуэт, который она увидела, был слишком знакомым, слишком реальным, чтобы быть просто плодом её воображения. Она почувствовала, как внутри неё поднимается волна эмоций — смесь радости, страха и недоверия. Гермиона моргнула ещё несколько раз, пытаясь прогнать наваждение, но в этот раз ничего не изменилось, он стоял всё там же. Прямая спина, осанка — та самая, которую она не спутала бы ни с чьей другой на свете. Драко Малфой. Может, это просто кто‑то похожий? Кто‑то с такими же волосами, с таким же телосложением… Мало ли в мире высоких блондинов?.. И она не успела придумать ещё десяток жалких оправданий своим видениям, как он на мгновение повернулся, и сомнений не осталось. Драко. Живой. Её губы беззвучно шевельнулись, произнося его имя, так тихо, что даже она сама не услышала, лишь почувствовала, как оно дрожит на кончике языка и обжигает губы. В ушах зашумело ещё сильнее, мир сузился, сжался, перестал существовать, осталась только его фигура. Реальная. Осязаемая. Невозможная. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, медленно, будто боялась, что он исчезнет, стоит ей приблизиться. Бокал дрогнул в ослабевших пальцах, и она лишь со второй попытки смогла поставить его на ближайший столик, в первый раз промахнувшись мимо гладкой поверхности и чудом не уронив хрусталь на пол. Это был он. Тот, кого она собственными глазами видела в списке погибших в финальной битве. Тот, чьё тело, как ей тогда с ледяным спокойствием сказали, так и не смогли найти среди руин Хогвартса. Тот, по кому она проплакала не одну бессонную ночь, зажимая рот подушкой, чтобы не разбудить девочек в спальне. Тот, о ком она запретила себе думать, потому что воспоминания были слишком острыми, слишком живыми, слишком невыносимыми. В горле пересохло так, будто она проглотила песок пустыни. По спине пробежал ледяной озноб, но в следующее мгновение ей стало невыносимо душно в этом огромном залитом светом зале. Воздуха не хватало. Её разум уже начал рисовать воспоминания. Это лицо, эти глаза, этот насмешливый изгиб губ, эти волосы, которые она так давно не видела. Она не видела его так давно, что почти забыла, как он выглядел. Она думала, что он… — Он мёртв, — прошептала она, теперь с дрожью в голосе, и слова прозвучали как приговор, как попытка вернуть реальность на место. Гермиона ускорила шаг, стараясь не привлекать внимания. Она пробиралась сквозь толпу, её сердце билось всё быстрее. Она чувствовала, как адреналин разливается по её венам, как пульс отдаётся в висках, в ладонях, в кончиках пальцев. Она не сводила глаз с силуэта в тени, боясь, что он растворится, растает в воздухе, стоит ей хоть на миг отвести взгляд. Грейнджер наконец-то добралась до него. Расстояние сократилось до каких-то нескольких метров. Теперь она видела его отчётливо. Чёрный, безупречно сшитый смокинг. Дорогая ткань, идеальная посадка. Малфой не изменял своим привычкам даже здесь, даже сейчас. Гермиона открыла рот, но голос не слушался, язык прилип к нёбу, во рту было сухо, как в пустыне. Пришлось сделать судорожный вдох, сжать кулаки до боли в пальцах, чтобы выдавить из пересохшего горла одно‑единственное слово — тихое, хриплое, полное такой муки, что оно прозвучало громче любого крика: — Драко… Тишина вокруг стала абсолютной, словно кто-то накрыл весь зал огромным стеклянным куполом. Он медленно обернулся. И время остановилось окончательно. Глаза. Серые. Те самые глаза, которые она видела в своих самых страшных кошмарах, от которых она просыпалась с криком, вцепившись в простыни, и в тех редких, слишком редких снах, за которые потом ненавидела себя. Эти глаза когда-то смотрели на неё с презрением, потом — с ненавистью, а однажды, мельком, в тот единственный момент финальной битвой… совсем иначе. Так, что она потом, лёжа без сна, убеждала себя, что это ей просто показалось. Сейчас в его взгляде не было ничего. Ни удивления, ни радости, ни гнева. Лишь холодная, почти ледяная отстранённость. Он скользнул по Гермионе взглядом так, словно видел пылинку на своём идеально выглаженном рукаве: чуть приподнял одну бровь — насмешливо и высокомерно, едва заметно скривил губы в той самой малфоевской усмешке. В школьные годы эта усмешка заставляла её сжимать кулаки до побелевших костяшек. Сейчас она словно подчёркивала, насколько нелепым, неуместным и просто смешным кажется ему её появление здесь и сейчас. Его лицо не поменялось, осталось таким же безразличным, как и минутой ранее. — Грейнджер? — его голос прозвучал так буднично, словно они виделись вчера в коридорах Хогвартса. Ни тени эмоций, только лёгкий, едва уловимый вопросительный оттенок: чего, мол, тебе? И от того, как он произнёс её фамилию — так же, как десять лет назад, словно не было этих лет, словно он только что вышел из подземелий Слизерина, — у неё перехватило дыхание. Её сердце начало колотиться так громко, что, казалось, его слышат все вокруг. Его голос пробудил сотни мурашек. После стольких лет, когда она уже, казалось, смирилась с его смертью, она вновь видит и слышит его. Все слова, которые она готовила годами — вопросы, обвинения, мольбы, даже простое «как ты выжил?» — рассыпались в прах. Остался только этот гул в ушах и дикое, почти первобытное желание протянуть руку и коснуться его, чтобы убедиться: это не мираж и не игра измученного сознания. — Малфой! Ты… — её голос вновь дрогнул, сорвался. Она сглотнула, пытаясь вернуть контроль. — Где ты был все эти десять лет? — Запрет на въезд в Великобританию. Не слышала? — ответил он с таким отвращением, будто объяснял прописную истину самому глупому первокурснику. Подбородок вздёрнут, взгляд скользит поверх её головы. Так он и общался с ней в школе. Ни капли не поменялся. По его тону было слышно нежелание говорить с ней, да и вообще всем своим видом он показывал своё явно отрицательное отношение к этому мероприятию. — Всем Пожирателям, на десять лет… — повторила она тихо, вспоминая закон, который вышел практически сразу после окончания войны. Она прикрыла глаза, дабы обработать всю полученную информацию. А затем взглянула на него, всё ещё не понимая, — Но… Почему ты не сказал, не написал, что ты жив? — А почему я должен был, Грейнджер? Ты мне кто? Гермиона замерла в это же мгновение. Вся предыдущая эйфория от его появления пропала. Её словно водой облили. Ледяной, колючей водой. Перед ней был не повзрослевший Драко; не тот Драко, которого она видела последние курсы — весь разбитый, нервный; и даже не тот Драко, каким она запомнила в последнюю их встречу. Это был обычный, типичный Малфой, который задирал её все школьные годы. На его лице были те же эмоции, жесты его были такими же отточенно‑презрительными, взгляд такой же холодный и режущий. Он буквально излучал отвращение ко всему, что его касалось. Она будто почувствовала пощёчину. Глаза защипало от подступающих слёз, но она запретила им появляться. Только не перед ним. Только не сейчас. Всё, что происходило с ней эти десять лет, привело к этому. Мать его, десять лет. Из-за этого самовлюблённого придурка, серьёзно? Гермиона закусила губу до боли, сдерживая рвущиеся наружу рыдания. Вокруг уже начали оборачиваться. Кто-то шептался, кто-то с любопытством косился на странную пару. Но Гермиона не замечала никого, кроме него — человека, который стоял перед ней, живого, настоящего… и совершенно чужого. Внутри неё всё ломалось. Десять лет ожидания, тайные письма, которые она так и не отправила, мечты о встрече, боль, смешанная с надеждой — всё это рассыпалось в прах от одного его равнодушного взгляда. От этих слов. Будто он не помнил того дня. Он сделал шаг назад. В тень. Будто хотел исчезнуть, раствориться в ней, стать тем призраком, которым и был всё это время. — Нет, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Рука сама собой дёрнулась вперёд. Она поймала себя на том, что хочет схватить его за рукав, удержать, вцепиться мёртвой хваткой, чтобы он не посмел снова исчезнуть. Но не тронула. Замерла на полпути, сжав пальцы в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Боль была отрезвляющей, реальной. Он перевёл взгляд на её руку. Задержался. Потом снова посмотрел ей в глаза. И в этот раз что-то дрогнуло в его лице, едва заметно, на долю секунды. Кадык дёрнулся, когда он сглотнул, а пальцы правой руки, спрятанной в кармане мантии, чуть заметно сжались. Но голос остался прежним, ледяным и спокойным. — Чего ты хочешь? — спросил он тихо. Так тихо, что она едва расслышала сквозь доносившуюся из зала музыку. — Чтобы я извинился? Объяснил? Сделал вид, что мы старые друзья и я просто немного опоздал на ваш дурацкий праздник? — Но… — Гермиона покачала головой. Слова застревали в горле, комом вставали поперёк дыхания. Она не знала, чего хочет. Она вообще ничего не понимала. — Ты… Ты же… — Не знал, что ты заика, Грейнджер, — сухо произнёс он, и лёгкая усмешка снова тронула его губы. Но в этот раз она не коснулась глаз. Те остались серьёзными, почти тяжёлыми. От этого внутри стало ещё больнее. Это ещё одна деталь, которая не поменялась годами. И после этого он отвернулся, уже делая шаг в сторону выхода, явно теряя к ней интерес. — Не смей просто так уходить! — её голос, наконец, обрёл силу, прозвучав резко и отчаянно, как крик в пустоту. — Ты хоть представляешь, что я… что мы пережили? Что я…мы чувствовали, когда… Она осеклась, проглотив окончание фразы. Слишком много сказала. Слишком явно прозвучало это одинокое, выстраданное «я». Не «мы», не «все», а именно она. Гермиона. Щёки залил жгучий румянец. Малфой замер, не оборачиваясь. А потом, медленно, очень медленно, повернул голову и поднял на неё глаза. В серой глубине больше не было льда. Там полыхало что-то тёмное, опасное, от чего у неё перехватило дыхание. — Что ты чувствовала, Грейнджер? — спросил он тихо, и в этом тихом голосе послышалось такое напряжение, что воздух между ними, казалось, заискрил. — Любопытство? Азарт исследователя, потерявшего ценный экземпляр? Или, может быть, облегчение? Облегчение от того, что больше не придется ломать голову над тем, почему грязнокровка не может забыть Пожирателя смерти? Каждое слово било наотмашь, целенаправленно, жестоко. Он бил туда, где было больнее всего, где она сама себе боялась признаться в этих мыслях и чувствах все десять лет. Он вновь развернулся в противоположную сторону. Сделал шаг, другой, затем растворился в толпе так же быстро, как и появился, оставив Гермиону стоять там. А в её груди зияла такая пустота, будто из неё вырвали что-то жизненно важное — то, что она хранила все эти годы. Она осмотрелась по сторонам. Вокруг играла громкая музыка, люди веселились. Ничего не произошло. Она впервые ощутила себя такой одинокой, находясь при этом в огромной толпе, где каждый, казалось, купался в веселье. Музыка грохотала, била по ушам тяжёлыми басами, смех звучал фальшиво, а лица вокруг расплывались в одноцветное пятно, словно смазанные краски на мокрой бумаге. Гермиона стояла посреди этого праздника жизни. — Миона…? — голос Пэнси раздался где-то справа. Как же вовремя Паркинсон оказалась рядом. Гермиона повернулась к подруге, которая явно утратила своё прежнее праздничное настроение. Пэнси смотрела на неё с тем особым выражением, которое появлялось только в действительно плохие моменты. Грейнджер сжала челюсти так сильно, что заболели зубы. Только не разреветься. Только не здесь, не на виду у всех. Она сделала глубокий вдох, прежде чем произнести: — Ты видела? Пэнси в ответ медленно кивнула. В её тёмных глазах мелькнуло что-то странное — не удивление, не жалость, а скорее… понимание. Будто она ждала этого момента, знала, что он наступит, и просто отсчитывала секунды до неизбежного. И после этого короткого, болезненного, но такого нужного подтверждения, слеза предательски покатилась по щеке Гермионы. — Ох, Миона… — Пэнси шагнула вперёд и, схватив подругу за локоть, решительно потянула её прочь из толпы. — Пошли. Только не вздумай разрыдаться здесь, среди всего этого сброда. Не доставляй им такого удовольствия. Гермиона позволила увести себя, даже не пытаясь сопротивляться. Ноги двигались сами, пока Пэнси пробиралась между гостями, прожигая недовольных взглядом, если кто-то пытался заговорить с ними. Она протащила её через чёрный вход, мимо кухни, где гремели посудой домовики, и вывела в тихий внутренний дворик, спрятанный от основных гуляний. Здесь царили темнота и покой. Резкий контраст с оглушительным весельем внутри. Только пара холодных каменных скамеек и кустарники, на ветках которых уже набухали первые, готовые вот-вот распуститься, почки. Пэнси усадила её на одну из скамеек и сама опустилась рядом, поправив подол вечернего платья. — Дыши. Вдох… Выдох. Иначе я не знаю, что скажу Поттеру, если его любимая всезнайка задохнётся на собственном празднике. Гермиона послушно сделала вдох. Потом ещё один. Слёзы всё ещё катились по щекам, но сейчас она просто не могла и не хотела их сдерживать. — Я не понимаю, — выдохнула она, глядя куда-то в темноту перед собой. — Я столько лет… я думала, он… А он смотрит на меня так, будто я пустое место. Будто ничего не было. Пэнси молчала какое-то время, ковыряя каблуком трещину в камне. — Было, — сказала она наконец тихо. — Было. Просто он очень хорошо умеет делать вид, что ничего не чувствует. Самый талантливый лжец из всех, кого я знаю. Особенно когда врёт самому себе. Я думаю, ты сама знаешь, как он умеет прятаться за этой дурацкой маской. Между ними повисла пауза, густая и тяжёлая, как предгрозовое небо. — Он спросил, кто я ему… — А ты? — Пэнси прищурилась, её взгляд стал острым, почти режущим. — Ты ему кто? Гермиону буквально передёрнуло от этого вопроса. В памяти мгновенно всплыл ледяной, отстранённый тон Малфоя. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Гермиона открыла рот, чтобы ответить что-то резкое, защитное, но слова застряли в горле. Потому что ответа у неё не было. Совсем. — Вот именно, — кивнула Пэнси, словно прочитав её мысли. — Десять лет, Миона. Десять лет ты носила в себе чувства к человеку, который был для тебя мёртв. А теперь он стоит перед тобой живой, и ты ждёшь, что он упадёт на колени и скажет спасибо за то, что ты всё это время страдала? — Я не жду… — начала Гермиона, но Пэнси перебила: — Ждёшь. Именно этого ты и ждёшь. Чтобы он посмотрел на тебя так же, как ты смотришь на него. Чтобы признал, что та встреча в день битвы что-то значила. Что ты для него тогда что-то значила. — Она помолчала, потом добавила тише. — Но он не признает. Он скорее язык себе откусит, чем покажет, что ему не всё равно. Такими нас вырастили, Миона. И Малфоев, и Паркинсонов, и Нотта также, да и Блейза, я уверена, тоже. Чувства — это слабость. А слабость — это смерть. Гермиона смотрела на свои руки, всё ещё сжатые в кулаки. Постепенно пальцы разжимались, оставляя на ладонях красные полумесяцы от ногтей. — Я не понимаю, Пэнс… Не понимаю… — начала она и вдруг замолкла на полуслове. Её глаза расширились, словно её только что осенило. — Пэнси, твои родители… они же тоже были в… — Да, — ответила Паркинсон ровно, будто ожидала этого вопроса. — им тоже был запрещён въезд. Грейнджер вскочила, не в силах просто продолжать сидеть на месте. Пэнси же продолжила просто смотреть на неё. — Я не понимаю! Не понимаю! — она нервно начала расхаживать кругами по маленькому дворику, нервно теребя ткань платья так, что на нём остались едва заметные складки. — Я не понимаю, как такое возможно! Я видела эти документы десятки раз. Нет, не десятки — сотни! Тысячи раз я их перепроверяла! Она резко остановилась и в упор посмотрела на Пэнси. В её глазах плескалось что-то, похожее на подозрение, смешанное с отчаянием. — Ты же работаешь в отделе магических документов. Ты знала? Паркинсон от удивления приоткрыла рот. Чего-чего, а обвинения в свой адрес она точно не ожидала. — Я ничего не знала! Успокойся ты, Грейнджер! Я ничего не знала. — последние слова она говорила отчётливо и раздельно, чеканя каждое слово, словно вбивая гвозди. А после опустила глаза и тихо, почти неслышно, проговорила: — А вот Нотт знал… — Что?! — Ну, вернее… — поправила себя она, её движения стали очень торопливыми, и она поспешила оправдаться. — Он тоже не знал. Сегодня узнал. — Паркинсон, что ты имеешь в виду? Гермиона подалась вперёд так резко, что едва не наступила на подол своего платья. — Забини знал. Гермиона кивнула, просто принимая это как факт. Это было вполне логично, учитывая, что Блейзу тоже был запрещён въезд в Британию все эти годы. Но почему в документах не нашлось ни строчки о Драко? Почему о нём — ни слова? Это не укладывалось в голове. — Мне кажется, он забыл. — тихо вымолвила Гермиона, резко сменив тему. — Что? — Пэнси наморщила лоб. — Мне кажется, что он ничего не помнит. — Грейнджер, — Паркинсон раздражённо выдохнула, уперев руки в бока, — теперь ты можешь говорить конкретнее? А то я тут как дура, вытягиваю из тебя клещами! Гермиона раздражённо выдохнула и громко стала пояснять. — Я думаю, что Малфой не помнит ничего с того дня. — она развела руками по сторонам. — Сотрясение, Обливиэйт… Не знаю. Но, думаю, он не помнит. Иначе бы сказал по-другому. — А ты что хотела? Чтобы он бросился тебе на шею? Чтобы признался в любви прямо там, посреди толпы, под взглядами всех этих людей, половина из которых с радостью отправила бы его в Азкабан? И обе снова замолчали. Потому что правда была хуже любых слов. Пэнси поднялась со скамьи, подошла к ней и вдруг обняла. Крепко, по-настоящему, как в детстве, когда война уже закончилась, когда они только начинали привыкать друг к другу, когда шрамы ещё болели, а будущее казалось туманным и зыбким. — Гермиона, — голос Пэнси звучал приглушённо, в плечо, — я не понимаю его как твоя подруга. Совсем. Но я понимаю его как та, кто знает его с детства. Но неужели великая героиня войны Гермиона Грейнджер просто так сдастся? Три колких слова, кстати хочу напомнить, что так было всегда, и всё — прошла любовь, завяли помидоры. Не верю. Гермиона закусила губу так сильно, что во рту появился металлический привкус крови. Она уже и сама не понимала, что чувствует, что должна чувствовать. Что ей вообще делать в этой ситуации. Когда ты хоронишь человека в течение нескольких лет, а потом видишь его живым, что вообще нужно делать и чувствовать? — Вам нужно поговорить, — твёрдо сказала Пэнси, отстраняясь и заглядывая ей в глаза. — Нормально поговорить. По-человечески. — Мне кажется, он дал понять, что не хочет меня даже видеть. — Гермиона усмехнулась горько, криво. — Не то что говорить. Так что он меня просто пошлёт. — Пошлёт, — кивнула Пэнси. — Сто раз пошлёт. А на сто первый — посмотрит иначе. Я этих Малфоев знаю. Их нужно просто переупрямить. Паркинсон развернула подругу и, приобняв за плечо, повела обратно в зал. — Пойдём. Выше нос. Сейчас приведём тебя в порядок, и иди ешь, пей, танцуй, смейся. Пусть он видит, что ты не развалилась, что ты сильнее, чем он думает. — А если я не сильная? — Тогда притворись, — Пэнси улыбнулась тепло, почти нежно. — У тебя отлично получается притворяться, что всё в порядке. Я уж знаю. Я десять лет за этим наблюдаю. И Паркинсон чмокнула её в висок. У самых дверей Грейнджер остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Задумалась, глядя куда-то сквозь дерево, сквозь шум, сквозь всю эту бесконечную ночь. — Пэнс… — позвала она тихо. — Ты правда думаешь, что у меня есть шанс? — Думаю, что у вас обоих есть шанс. — Она помолчала, подбирая слова. — Если вы, два упрямых идиота, перестанете бегать и врать друг другу. И, толкнув дверь, первой шагнула обратно в шум, в свет, в этот дурацкий праздник жизни. Когда они вернулись в зал, тёплый свет хрустальных люстр ударил по глазам, заставив Гермиону зажмуриться на секунду. Пэнси одним взмахом палочки привела подругу в порядок — исчезли следы слёз, разгладилось платье, а непослушные пряди, выбившиеся из пучка, аккуратно улеглись на место. Увидев в толпе Нотта, она быстро поцеловала подругу в щёчку, буквально вручила её подоспевшей Джинни, под ядовитым взглядом Поттера, который до сих пор не воспринимал Пэнси с хорошей стороны, и убежала. Джинни смотрела на неё встревоженная, брови её сошлись на переносице, но Гермиона лишь покачала головой, одними глазами говоря: «не сейчас, потом». Вечер продолжал течь своим чередом. Ничего не изменилось. Снаружи. Но внутри Гермионы бушевала буря, которую никто не мог заметить. Как бы она ни пыталась, веселиться не получалось. Улыбка приклеилась к лицу маской, но глаза оставались пустыми. — Гермиона, ты стоишь здесь, как статуя, — раздался вдруг мечтательный голос совсем рядом. Полумна Лавгуд склонила голову набок, её большие серебристо-серые глаза смотрели с тем особым выражением, будто она видела что-то, недоступное остальным. — А ведь музыка такая красивая, — добавила она, прикрывая глаза и слегка покачивая головой в такт. — Если закрыть глаза, можно представить, что это русалки поют на дне озера. — Я просто… размышляла, — ответила Гермиона, слегка смутившись. — О чём же? Полумна распахнула глаза, и в их серебристой глубине мелькнуло искреннее любопытство. Гермиона открыла рот и… закрыла. Ну не могла же она выпалить всю правду прямо сейчас, перед Полумной, которая наверняка восприняла бы это как очередную загадку мироздания. Это даже звучать будет абсурдно. «да так, думала: почему же бывший Пожиратель смерти ведёт себя как полный кретин. Ах да, он таким и был. Тогда всё в порядке. Просто я придумала себе что-то в голове, жила с этой установкой в голове, непонятно зачем и для кого. А так, всё в порядке. Всё вообще супер» — Пойдём танцевать? — предложила Луна, протягивая руку. Её пальцы были тонкими, почти прозрачными, а на запястье позванивал странный браслет из ракушек. Гермиона колебалась, но вспомнила слова Пэнси, и всё же кивнула в ответ, принимая приглашение. Они влились в толпу танцующих. Музыка подхватила их, закружила. Полумна кружилась рядом, её мантия развевалась, как крылья бабочки, а глаза блестели в свете свечей, она двигалась легко, естественно, будто танцевала не с людьми, а с невидимыми духами. Гермиона старалась следовать за ней, но мысли её витали далеко. И в этот момент, словно по злому сговору вселенной, рядом возник Виктор. Высокий, широкоплечий, в строгой красной мантии с серебряной нитью по вороту. Он смотрел на неё с той же спокойной уверенностью, что и много лет назад. Гермиона мысленно простонала. Весь вечер был подстроен назло ей. — Привет. — Виктор завёл руки за спину и чуть склонил голову в старомодном приветствии. — Привет… Гермионе стало неловко. Они расстались несколько лет назад — тихо, мирно, без скандалов. Но как он пережил это? Где был всё это время? Что чувствовал? Она не знала. И сейчас, глядя в его тёмные глаза, понимала, что виновата. Не в расставании, а в том, что так и не смогла дать ему того, чего он заслуживал. Она же прекрасно знала, что он любил её. Искренне, честно и безвозмездно. И это делало её вину ещё тяжелее. Гермиона была любима и любила. Вот только это был не один и тот же человек. — Поздравляю тебя с должностью Министра магии. — Спасибо. Гермиона натянуто улыбнулась. — Позволь тебя украсть на один танец, ты как-то… — Виктор… — перебила его Гермиона, уже предчувствуя, куда ведёт этот разговор. — Просто танец, — он поднял руки в жесте того, что он сдаётся, — ничего более. Обещаю. Гермиона замялась, оглянулась в поисках Луны, но та уже растворилась среди танцующих так же незаметно, как лунный свет исчезает в облаках. Оставаться одной посреди зала было глупо. — Хорошо, — выдохнула она и вложила ладонь в его протянутую руку. Виктор мягко взял её за руку и повёл в центр зала. Его ладонь была тёплой, уверенной, такой же, какой она запомнила её много лет назад. Гермиона невольно выпрямилась, стараясь держать спину ровно, смотреть прямо, но внутри всё сжималось от странного, непривычного волнения. Виктор притянул её ближе — ровно настолько, сколько позволяли приличия, ни сантиметром больше. Он всегда был таким. Внимательным. Деликатным. Настоящим. — Танцуешь, как и раньше, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Немного деревянно. — Я не дерево! — возмутилась Гермиона, но тут же почувствовала, как уголки губ сами собой приподнимаются. — Просто я не танцевала уже сто лет. — Сто лет — это долго, — согласился Виктор. — Я за сто лет успел стать тренером, открыть школу и поседеть. Он чуть наклонил голову, демонстрируя серебристые нити в тёмных волосах, которые раньше были угольно‑чёрными. — Ты прекрасно выглядишь, — искренне сказала Гермиона, и это была правда. В нём появилась какая‑то новая, зрелая уверенность, которая шла ему. — Ты тоже. — Он помолчал, ведя её в простом ритме вальса. — Ты выглядишь… счастливой? Это прозвучало скорее как вопрос, нежели утверждение. Гермиона запнулась на полшага. — Я… Да… Конечно. Она подняла на него глаза. В них не было упрёка, только тёплая, чуть грустная забота. Так мог смотреть только тот, кто действительно любил и отпустил. — Я не знаю, — вырвалось у неё честнее, чем хотелось бы. Виктор кивнул, будто именно этого ответа и ждал. — Знаешь, — сказал он тихо, продолжая кружить её в танце, — я много лет думал, что сделал не так. Почему ты выбрала не меня. Думал, что недостаточно старался, недостаточно говорил, недостаточно любил. — Виктор, ты не… — Дай сказать, — он мягко сжал её пальцы, останавливая возражения. — Я долго к этому шёл. А потом понял: дело не во мне. Ты любила другого. Даже когда была со мной — любила его. Не знала этого, не признавалась себе, но любила. Он мягко повёл её в повороте, и на секунду они оказались лицом к лицу так близко, что Гермиона уловила знакомый запах его духов — древесный, чуть терпкий. Воспоминания нахлынули волной: их первые прогулки у озера в Хогвартсе, тихие разговоры до рассвета, его улыбка, когда она рассказывала что‑нибудь особенно увлекательное… Но вместе с ними пришло и другое — чёткое осознание: то, что было между ними, осталось в прошлом. И даже если Виктор всё ещё испытывал к ней чувства, для неё это уже не было центром вселенной. — Я слышал, он здесь, — сказал он вдруг. — Видел его в начале вечера. Драко Малфой, да? Гермиона вздрогнула так сильно, что чуть не наступила ему на ногу. — Откуда ты знаешь? — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Виктор усмехнулся — добро, без тени злорадства: — Ты только что сама ответила на свой вопрос. Она не смогла ничего сказать против, потому что он был прав. Одно упоминание Малфоя, и её сердце пропустило удар, дыхание сбилось, мысли разбежались. — Всё настолько очевидно? — спросила она обречённо. — Только для тех, кто знает, куда смотреть, — Виктор пожал плечами. — Для остальных ты просто великая Гермиона Грейнджер, Министр магии, героиня войны. — А для тебя? — Для меня ты просто девушка, которая так и не научилась быть счастливой, — он наклонился и поцеловал её руку — галантно, старомодно, красиво. Он отпустил её и сделал шаг назад. — Если он будет тебя обижать, то я приеду и напомню ему, что такое настоящий бой, — добавил Виктор с хитрой искоркой в глазах. — У нас, в Болгарии, учат не только квиддичу. Гермиона рассмеялась, впервые за вечер искренне, легко, освобождающе. — Спасибо, Виктор. — За что? — За то, что отпустил. По-настоящему. Он кивнул, чуть склонил голову на прощание и растворился в толпе так же незаметно, как появился. Сегодня все вокруг неё так делают — появляются и исчезают. Гермиона всё-таки была вынуждена стоять посреди зала, хотя согласилась на танец, чтобы исключить это. Она направилась в сторону колонн, чтобы выйти из центра. Музыка гремела, пары кружились в водовороте цветов и света, кто-то смеялся слишком громко, кто-то пил шампанское или что-то покрепче, запрокидывая голову. А она вдруг почувствовала, как с души упал камень. Тяжёлый, холодный, о существовании которого даже не подозревала. — Видела? — раздался над ухом голос Джинни. — Рон увидел, как Крам только что поцеловал тебе руку. И он сейчас лопнет от ревности, хоть и женился на другой. Гарри делает ставки, лопнет или нет. — Джинни! — Гермиона обернулась к подруге. — Ты что здесь делаешь? — Спасаю тебя от толпы, — улыбнулась и ловко подхватила её под руку, будто они снова были школьницами, сбегающими с уроков в Хогсмид. — Ты как? Нормально? — Да, — ответила Гермиона, но прозвучало это так неубедительно, что Джинни тут же прищурилась. — Грейнджер, я знаю тебя тысячу лет. Твоё «да» сейчас означало «нет, но я не хочу это обсуждать». — она развернула подругу к себе, впиваясь взглядом в её лицо. — Что случилось? — Ничего, — слишком быстро ответила Гермиона. — Просто устала. Много людей, шумно. — Ага, — протянула Джинни скептически. — И поэтому ты стоишь посреди зала как вкопанная, а перед этим танцевала с бывшим так, будто он тебе соболезнования выражает? — Он не выражал соболезнования, — возразила Гермиона. — Он был… милым. — Милым? — Джинни фыркнула так громко, что стоящий рядом пожилой волшебник обернулся. — Крам — милый? Ладно, Грейнджер, колись, что с тобой происходит? Я всё равно от тебя не отстану. Я могу быть очень навязчивой, ты знаешь. — Я… — начала она и запнулась. Гермиона перевела взгляд куда-то в сторону, на танцующие пары, на мерцающие огни люстр, на портреты бывших директоров, наблюдающих за вечером с высоты своих рам. — Ты когда-нибудь думала о человеке, которого нет? Который… исчез из твоей жизни, и ты думала, что никогда его больше не увидишь? Джинни нахмурилась: — Ты о ком? О родителях? — Нет, не о них, — Гермиона покачала головой. — О ком-то… другом. С кем у тебя было связано что-то важное. Что-то, что ты так и не успела сказать. — Миона, ты меня пугаешь… — Знаешь, иногда мне кажется, что я всё сделала неправильно. Ошиблась в самом начале. И всегда думала, что уже ничего не исправлю. А сейчас резко узнала, что, оказывается, поменять что-то можно. Вот только… — она продолжила после небольшой паузы. — Вот только я уже не вижу в этом смысла. Слишком поздно. Слишком долго ждала. Слишком много придумала. Джинни смотрела на Гермиону, и та уже не смотрела на неё в ответ. Взгляд Грейнджер упал в пол, в мраморную плитку, в бесконечность. Она была в своих мыслях больше, чем в диалоге. Всё выглядело так, будто она больше беседует сама с собой, раскладывая по полкам то, что не должно было оказаться на этих полках никогда. — Мисс Грейнджер, — человек в тёмной мантии возник рядом неслышно, как призрак. — Вас ищут. Через десять минут ваше выступление как Министра магии. — Точно. Я…я уже забыла. — Гермиона моргнула, возвращаясь в реальность. — Пойдём. Джинни смотрела, как Гермиона возвращается в зал. Что-то было не так. Не в походке, та же прямая спина, та же собранность, не в лице — улыбка, дежурная, вежливая, идеально выверенная для приёмов и официальных мероприятий. Но Джинни знала её почти двадцать лет. Знала, как пахнут её слёзы, когда та думает, что никто не видит. Знала, как Гермиона кусает губу изнутри, когда ей хочется кричать. Знала этот взгляд — отсутствующий, направленный сквозь людей, сквозь стены, сквозь время. Она смотрела на что-то, чего никто другой не видел. На кого-то, кто был здесь, но оставался недосягаемым. Джинни вдруг вспомнила, как после войны Гермиона приходила к ним в «Нору» и часами сидела в саду, глядя на закат. Тогда все думали, что она переживает потерю родителей, привыкает к мысли, что они её не помнят, смиряется. Но теперь Джинни задалась вопросом: а может, не в родителях было дело? — Джинни, ты чего стоишь как памятник? — Рон возник рядом, теперь уже с кубком огневиски и виноватым выражением лица. — Я там, кажется, ляпнул лишнего Гарри про… ну, про то, о чём не стоило. Он обиделся. Не поможешь? Джинни перевела взгляд с удаляющейся Гермионы на брата. Взъерошенный, рыжий, вечно лезущий не в своё дело, но такой родной. — Иду. Она отлепилась от колонны, бросила последний взгляд в сторону, где исчезла Гермиона, и пошла разбираться с очередной семейной драмой.

***

Гермиона поднялась на небольшое возвышение в центре зала. Сотни глаз устремились на неё. Любопытные, восхищённые, настороженные, и в том числе равнодушные. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как корсет платья давит на рёбра, как сердце колотится где-то в горле, а ладони предательски потеют. — Всем здравствуйте! — её голос разнёсся по залу, мягкий, но уверенный, усиленный лёгким заклинанием. — Сегодня я рада видеть вас здесь всех в честь… — ей было сложно сказать, но она пересилила себя, расправила плечи и продолжила: — такого важного и великого праздника. В честь десятилетия победы! Она осмотрела зал, скользя по лицам — знакомым и не очень. Кто-то улыбался, кто-то слушал с каменным выражением, кто-то украдкой поглядывал на часы. И вновь она встретилась взглядом с портретом Дамблдора. Это натолкнуло её на мысль для речи. — Когда мне было одиннадцать, я, как и все вы, получила письмо из Хогвартса. И тогда я свято верила, что магия — это формулы и правила. Что если выучить достаточно заклинаний, можно решить любую проблему. Попав в Хогвартс, а после и во все общеизвестные приключения, я поняла: магия — это не только то, что мы творим палочками. Магия — в том, как мы выбираем поступать, когда нет правильного ответа в учебнике. Когда все варианты плохи, а выбрать надо. Когда темно и страшно, а идти надо. Зал был погружен в полную тишину. — Десять лет назад мы победили не потому, что у нас было больше силы. Мы победили потому, что кто-то решился встать на пути смерти. Кто-то закрыл собой другого. Кто-то простил. Кто-то поверил. Мы верили друг в друга. А это, поверьте мне, самое главное оружие в любой битве. Она перевела дыхание, чувствуя, как слова ложатся на сердце тяжело, но правильно. — Однажды один очень важный для меня человек сказал: «Счастье можно найти даже в тёмные времена, если не забывать обращаться к свету». Гермиона улыбнулась сама себе, мысленно вспоминая слова директора на третьем курсе, его спокойный голос, его умение видеть надежду там, где её, казалось, не было. — Я помню, как в одну ночь я думала: «Если выживу — никогда больше не буду бояться». Но оказалось, бояться можно и после войны. Бояться забыть. Бояться простить. Бояться начать всё заново. Гермиона сделала паузу, а после продолжила. — За эти десять лет мы перестроили не только стены Хогвартса. Мы перестроили наше общество. Мы отменили законы, ущемляющие права маглорождённых. Мы открыли двери Министерства для всех, кто готов служить магическому миру, независимо от крови и происхождения. Мы создали систему образования, где талант важнее родословной, где каждый ребёнок, будь он из древнейшего рода или семьи магла, может мечтать о великом. Тишина в зале стала звенящей. Кто-то кашлянул, кто-то переступил с ноги на ногу, но никто не шевелился. — Однако наша работа ещё не окончена. Раны, нанесённые войной, заживают долго. Предрассудки, как сорняки, прорастают снова и снова. И потому я прошу вас: не останавливайтесь. Не позволяйте прошлому определять ваше будущее. Если вы видите несправедливость — говорите. Если видите страх — протягивайте руку. Если видите, что кто-то одинок — напомните ему, что он не один. Грейнджер приподняла бокал вверх. — Спасибо вам за то, что вы здесь. За то, что помните. За то, что, несмотря ни на что, верите в лучшее. За то, что десять лет назад вы выбрали жизнь. И за то, что продолжаете выбирать её каждый день. Зал замер на секунду — долгую, тягучую, полную недосказанности. А потом разразился шквалом аплодисментов, смешанных с тихими возгласами удивления. Кто-то вытирал глаза платком, кто-то улыбался так широко, что на щеках появлялись ямочки, кто-то шептался с соседом. По залу прокатилась волна движения — люди вставали, хлопали, кивали и обменивались взглядами.

***

Пару часов спустя бал начал замедлять свой бешеный ритм. Музыка сменилась с громких, зажигательных мелодий на нечто более плавное, тягучее. Некоторые гости уже начинали уходить, ведь время уже перевалило за полночь, а кто‑то, изрядно выпив, просто сидел в креслах, бессмысленно улыбаясь или перешёптываясь с соседями. Гермиона устроилась у края зала, в небольшой нише, откуда открывался вид на весь этот медленно затихающий праздник. Хрустальные подвески на люстрах всё ещё ловили свет сотен свечей, дробили его на тысячи мелких солнечных зайчиков, которые плясали по стенам, по лицам, по бокалам с недопитым вином. В груди разливалось странное, уютное тепло, смешанное с лёгкой горечью от выпитого за сегодня. Она не заметила, как погрузилась в свои мысли, пока тень не упала на колени. — Миона, — Гарри стоял перед ней, протягивая руку. — Не хочешь потанцевать? Гермиона подняла глаза. Он улыбался той самой улыбкой — открытой, чуть смущённой, будто снова был тем мальчишкой, который приглашал её на Святочный бал. Грейнджер машинально взглянула ему за спину, туда, где в кресле устроилась Джинни. Рядом с ней, опершись головой на материнское плечо, спал Джеймс. Маленький, трогательный в своём парадном костюмчике, галстук сбился набок, а щёки порозовели от усталости. И Джинни смотрела на них с мягкой, чуть уставшей улыбкой и коротко кивнула. В этот момент заиграла уже известная песня. Она узнала её с первых аккордов. Именно эту песню Гарри включал в палатке, когда они охотились за крестражами. Она помнила, как он возился с этим дурацким маггловским плеером, ругался сквозь зубы, пытаясь заставить его работать от батареек, которые с каждой неделей садились всё быстрее. Знакомый мотив прокатился по коже волной, оставляя за собой дорожку мурашек. Гермиона взглянула на Поттера, и сердце сжалось. Он улыбался той же улыбкой, что и десять лет назад. Улыбка не изменилась. Совсем. Будто время не имело над ней власти, будто все эти годы, войны, потери, взросление, женитьба, дети — были лишь дымом, который не мог коснуться этого мальчишеского света. Она вдруг отчётливо, до физической боли, вспомнила запах той палатки: промокшая ткань, затхлость, смешанная с запахом трав и костра. Вспомнила, как они втроём жались друг к другу, пытаясь согреться, как Рон ворчал, что его носки опять промокли, а Гарри пытался разжечь огонь заклинанием, хотя дрова были сырыми. Вспомнила, как этот глупый плеер был единственным мостиком к нормальности, к жизни, которая осталась где‑то там, за горизонтом. И ведь они не знали тогда, будет ли всё вновь в порядке. Не знали, доживут ли до рассвета. И Гермиона вложила ладонь в его руку. И под знакомые мотивы они начали кружиться. Прямо как тогда. Она шагнула ближе, и Гарри обнял её, позволяя положить голову ему на плечо. Гермиона закрыла глаза и глубоко вдохнула. От него пахло знакомо. Чёрт возьми, до дрожи знакомо. Тем самым одеколоном, который она сама выбирала ему на семнадцатилетие, смешанным с едва уловимым запахом дыма и чем-то тёплым, домашним, неуловимым, что было просто «Гарри». Гермиона вдохнула глубже, позволяя этому запаху разлиться по лёгким, по крови, по самому нутру, согревая изнутри. Они качались в такт музыке, почти не двигаясь с места. Гермиона чувствовала, как его рука лежит на её талии — уверенно, но бережно, словно он держал не взрослую женщину, а ту девочку, которую когда-то защищал от тролля. В груди разливалось тягучее, сладкое тепло. Она вдруг отчётливо осознала: она скучала. Не по громким разговорам в гостиной Гриффиндора, не по совместным обедам в Большом зале, не по тем дням, когда они были неразлучны. Она скучала по этому. По возможности просто быть рядом, чувствовать его дыхание, слышать, как бьётся его сердце под ухом. По ощущению, что ты не одна. Что есть кто-то, кто пройдёт с тобой до конца, что бы ни случилось. Сейчас всё было иначе. У них были другие жизни, другие люди, другие обязательства. Гарри был мужем, отцом, аврором, который каждую ночь возвращался в тёплый дом, где его ждали. Гермиона была одна, но это был её выбор, её дорога. Они больше не были теми детьми, что жались друг к другу в палатке. Но в эту минуту, в этом танце, время растворилось. Исчезли годы разлуки, исчезли редкие встречи, заполненные дежурными фразами, исчезла неловкость, которая иногда проскальзывала между ними, когда они пытались вернуть то, что уже невозможно вернуть. Остались только Гарри и Гермиона, кружащиеся под старую песню в пустеющем зале, и это ощущение было таким правильным, таким родным, таким необходимым, что у неё перехватило дыхание. Она сильнее прижалась к его плечу, пряча лицо, чтобы никто не увидел, как дрожат её губы. Пальцы свободной руки непроизвольно сжали ткань его мантии, собирая её в складки. Ей хотелось остановить время. Хотелось, чтобы этот танец длился вечность, потому что здесь, в его руках, она снова была цельной. Не мисс Грейнджер, не начальница отдела, не та, от кого вечно ждут решений и гениальных идей. Не та, кто должен быть сильной, когда хочется плакать. Просто Гермиона. Миона. Девочка, которую когда-то спас мальчик со шрамом. Гермиона сама не заметила, как всё это время на её лице была улыбка. Настоящая, тёплая, та, которую она не надевала уже очень давно. Вот только момент счастья оказался недолгим. Она почувствовала его раньше, чем увидела. Это было странное, почти животное ощущение — чужой взгляд, тяжёлый и горячий, прожигающий кожу даже сквозь ткань платья, даже сквозь объятия Гарри. Он обрушился на неё внезапно, заставив напрячься каждую клеточку тела. В тени дальней арки, почти сливаясь с темнотой, стоял Малфой. И смотрел на неё. Он стоял, прислонившись плечом к колонне, и даже в полумраке она видела, как побелели его пальцы, сжимающие бокал с виски — так сильно, что тонкое стекло, казалось, должно было треснуть. Светлая макушка чуть наклонена вперёд, будто он не мог заставить себя отвести взгляд, даже зная, что это причиняет боль. Брови чуть сведены к переносице. И в этом жесте не было привычного высокомерия или недовольства. Там читалось что-то другое. Что-то, от чего у самой Гермионы защипало в груди. Боль? Отчаяние? Тоска? Она не была уверена. Но что-то в этом выражении, в этой тени, упавшей на его лицо, заставило её саму закусить губу. Он смотрел на неё. Только на неё. Будто в этом зале не существовало больше никого. Ни Гарри, который всё ещё держал её в руках, ни сотен гостей, ни музыки, ни свечей, ни хрустального света. Будто весь мир схлопнулся до одной точки. До неё. Его кадык дёрнулся, когда он судорожно сглотнул. Рука, сжимающая бокал, дрогнула, и виски плеснулся через край, тёмной каплей упав на мраморный пол. Он даже не заметил. В нём не осталось ничего от того надменного аристократа, который несколько часов назад цедил сквозь зубы ледяное «ты мне кто?». Сейчас перед ней стоял просто мужчина. Сломленный. Уставший. Который смотрел на неё так, будто она была одновременно его спасением и его проклятием. Их взгляды встретились. Драко перевёл взгляд на бокал в своей руке, словно удивляясь, что тот всё ещё цел. А потом поднял голову снова. И маска вернулась. Это произошло так быстро, что Гермиона не сразу поняла, что случилось. Просто вдруг его лицо стало прежним — холодным, отстранённым, чуть скучающим, будто он рассматривал не её, а пустое место. Только желваки на скулах всё ещё ходили ходуном, выдавая, каких усилий ему стоило это превращение. Будто он надевал маску прямо на глазах. — Гермиона! — Гарри тряс её за плечи, и только сейчас она почувствовала, как сильно сжимаются его пальцы. — Гермиона, ты в порядке? Сколько он её звал? Минуту? Две? Вечность? Они стояли на одном месте, не двигаясь, пока она просто наблюдала за Малфоем, застывшим в тени арки. — Иди к Джинни. — увернулась от ответа Гермиона. Она старалась ответить максимально спокойно и безэмоционально. Она продолжала смотреть другу за спину, туда, где Драко так и не сдвинулся с места. Стоял, как статуя, как памятник самому себе. Гарри будто понял всё, не оборачиваясь. Он улыбнулся ей. Той самой улыбкой, которой когда-то провожал на свидания с другими. Слегка склонил голову набок и произнёс тихо, только для неё: — А ты — к нему. Гермиона перевела взгляд на друга, и в его зелёных глазах было написано всё. Без утайки, без намёков, без недомолвок. Он знал. Гарри понял. Гарри Поттер, который ненавидел Малфоя большую часть своей жизни, понял. — Гарри, я…я всё объяс… — Я видел, — перебил он мягко, качнув головой, и этот жест был красноречивее любых слов. Он буквально дал понять, что ничего доказать не нужно. — Я видел, как ты смотришь на него. Иди. Вы и так потеряли слишком много времени. Он разжал пальцы, отпуская её плечо, и слегка подтолкнул вперёд. Туда, где в полумраке замер блондин, не сводящий с неё глаз. Гермиона снова пересеклась взглядом с Драко. Он не отводил глаз. Это напоминало гляделки. Опасную игру, в которой проигравший теряет всё. «- а ты мне кто, Грейнджер?» Голос в голове прозвучал так отчётливо, будто он стоял рядом и шептал это ей на ухо. Казалось, что это длится вечность, в реальность возвращала лишь музыка. Та самая песня, которая до сих пор не сменилась. Она проигрывает эту игру первой. Не выдерживает. Сквозь весь зал, сквозь толпу, сквозь этот бесконечный вечер Гермиона стала пробираться к выходу. Прочь. Подальше от этого взгляда, от этих вопросов, от всего. Она бежала так быстро, как только позволяли каблуки, подбирала подол тяжёлого платья, чтобы не запутаться, обходила танцующие пары, задевала плечами гостей и даже не извинялась. Вот дверь. Совсем рядом. Ещё несколько шагов, и она вырвется в спасительную темноту коридора, где можно будет наконец вдохнуть, выдохнуть, собрать себя по кусочкам. Чья-то рука перехватила её запястье. Она резко обернулась и увидела его. Как он её настиг так быстро — непонятно, да и раздумывать об этом было некогда. Он стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, видела, как вздымается его грудь. Сердце забилось безумно быстро. «- а ты мне кто?» Её дыхание участилось, далеко не от бега. И вдруг она почувствовала это — тепло внизу живота. Горячее, тягучее, опасное. То, что она считала давно умершим, похороненным под слоем лет, одиночества и работы. Как же давно этого не было. Ни с кем. Ни разу. Она думала, что все чувства давно притупились, что их просто нет, что они исчезли, испарились. Она ошиблась. — Позволь тебя на один танец, — произнёс Драко, и в его голосе не было просьбы. Это был приказ, завёрнутый в вежливую обёртку. Было понятно каждым нервом, каждым мускулом его напряжённого тела: он спросил только для вида. Отказ не принимался. Гермиона не ответила, слова будто застряли в горле. Она даже не успела осознать, что происходит, как Драко уже утянул её в гущу танцующих пар, в самую середину зала, туда, где их могли видеть все. Гермиона краем глаза заметила, как миссис Уизли нахмурилась и что-то сказала Артуру. Кто-то из авроров, бывших однокурсников, проводил их настороженным взглядом. Но музыка играла слишком громко, а шампанское лилось рекой, чтобы кто-то решился испортить вечер скандалом. Его движения были уверенными, почти властными. Он настойчиво взял её руки и положил их себе на шею, а собственными ладонями крепко обхватил её вокруг талии, слегка прижав к себе. Грейнджер застыла. В шоке. В ступоре. В каком-то странном, полуобморочном состоянии, когда тело живёт своей жизнью, а разум отстаёт на несколько шагов. Всё происходящее этим вечером казалось ей невероятным, сюрреалистичным. Сначала отталкивает её, теперь это… Она невольно вгляделась в его лицо, пытаясь отыскать следы прошедших лет. Что-то в нём изменилось. Да, конечно, изменилось, десять лет не проходят бесследно. Но это всё ещё был Драко, тот самый Драко, которого она знала когда‑то. «- ты мне кто?» Какого черта он это делает? Если для него тот день не имел значения. Если он не помнил… — Любишь? Вопрос вынимает её из всех предыдущих рассуждений и она фокусируется на его лице. Всё такое же спокойное и высокомерное, будто ничего не произошло. Словно спросил что-то банальное и будничное. Но она не понимала, о чём он. — Всё ещё любишь меня? — поясняет он почти сразу. Он помнит… Он всё помнит…