Незабытое прошлое, волнующее завтра

2 мая 1998 год Сейчас разворачивается самое важное сражение в жизни каждого. Все верят и надеются, что сегодня всё закончится. Вокруг абсолютный хаос: камни, щепки от древних стен, клочья мантий. Где-то совсем рядом, за стеной руин, слышны выкрики заклинаний — одни резкие, как удар хлыста, другие полные отчаяния. Стоны раненых, чьи голоса срываются на хрип, сливаются в единый, оглушающий гул, который, кажется, проникает не в уши, а прямо в мозг, пульсируя где-то в затылке. Сколько они уже похоронили близких и знакомых. Проходя по территории Хогвартса, ты видишь десятки тел, раскинутых на камнях, и это зрелище настолько чудовищно, что разум отказывается его принимать. Воздух здесь тяжёлый, густой, им невозможно дышать. Запах крови — металлический, тошнотворный въелся в глотку, его не перебьёт ни свежий ветер, ни время. Небо, затянутое грозовыми тучами, то и дело озаряется вспышками. Все, кто ещё держится на ногах, чувствуют одно и то же: липкий страх за свою жизнь, леденящий ужас за тех, кого любишь, и это проклятое незнание того, что может произойти в следующую секунду. В таком состоянии они были уже давно. Произносить каждое новое заклинание становится всё сложнее, особенно когда противник использует проклятия куда хуже, чем вы можете себе представить. Гермиона стояла возле каких-то руин, только что отбежав от поля боя, так как лишилась палочки. Заклинание буквально уничтожило ее прямо в её руке. Небо затянуто густыми и темными облаками, сквозь которые едва пробиваются солнечные лучи, окрашивая окружающее пространство в мрачные тона серого и черного. Мимо неё бегут люди на подкрепление, они все в какой-то пыли, саже, вероятно, она выглядит так же. На ком-то видны следы крови, даже слезы, но это не останавливает никого. Гермиона сжимает кулак, в котором только что была палочка, до хруста в суставах. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать, ладони мокрые от пота, а каждый шорох за спиной заставляет её вздрагивать, вжимая голову в плечи. Они близки к победе. Именно так сейчас говорит каждый. Армия Волдеморта пропадает, Пожиратели смерти отступают, неся значительные потери. Но что же происходит действительно — никто не знает. На глаз определить потери каждой стороны просто невозможно, лишь видно, как они теряют близких. Гермиона только что стала свидетелем смерти Римуса. Он сражался до последнего, даже когда от проклятия истекал кровью, в этот момент на его лице не было страха, только усталость и, кажется, облегчение. Это лицо теперь будет стоять перед глазами всегда. А потом был Фред. Взрыв. Смех, который оборвался на полуслове. Рон закричал так, как она никогда не слышала. Он рванул вперёд, чтобы убивать, чтобы мстить, ослеплённый горем. Гермиона еле удержала его, вцепившись мёртвой хваткой в его мантию, повиснув на нём всем телом, удерживая его, словно котёнка за шкирку, параллельно крича что-то наподобие: «Нет, Рон, нет! Ты не вернёшь его так! Ты погибнешь!». Хотя у самой в эту секунду была ужасная дрожь в теле, челюсть неконтролируемо дергалась, щёки бледнели, а её кожа приобретала болезненный оттенок, будто она и сама умирает вместе с ним. Они столько лет были знакомы, уже полностью родные. Даже Джинни, которая в течение всей войны спокойно реагировала на все потери, чуть было не сорвалась. Гарри, находясь в полном оцепенении, успокаивал её, прижимая к себе. Всех с каждой минутой всё больше и больше накрывало чувство скорби, которое никто не имел права чувствовать. Всё это демонстрировало всю жестокость войны, её разрушительную силу и влияние на человеческие судьбы. Война ломает души, оставляя глубокие раны, которые долго заживают. Когда они поступали в Хогвартс, такие маленькие и беззаботные, они явно не думали, что всё будет именно так. Гермиона пятится по обломкам, спотыкаясь о камни. Крики «Авада Кедавра!» эхом разносятся среди руин, усиливая ужас. Гнев и ярость по кругу сменяются чувством утраты и боли. На глазах дрожат слёзы, застилая всё мутной пеленой, но дать им волю нельзя. Не здесь. Не сейчас. Но среди этого ада, сквозь грохот и крики, она слышит его. До боли знакомый голос — шипящий, надменный, тот, что годами отпускал «грязнокровка» так легко, будто желал доброго утра. Сейчас он не шипит. Он стонет. Она не должна. Ей нужно найти Гарри, найти Рона, найти хоть кого-то из своих. Но инстинкт сильнее. Она уже ищет глазами, обводя взглядом груды камней, и вдруг замечает её — белокурую макушку, вот только сейчас она больше казалась серой, от пыли и пепла. Его лицо искажено гримасой боли, брови нахмурены, глаза плотно закрыты, а побелевшие губы беззвучно шевелятся, будто он читает молитву или проклинает всё на свете. В ней всё кричит: «Беги! Это Малфой!» Но ноги уже не слушаются. Они несут её к нему. Потому что на войне стираются все старые счёты. Обиды, неприязнь, школьные дрязги — всё это кажется таким мелким, когда рядом умирает человек. Даже если этот человек — Драко Малфой. Она падает на колени рядом с ним, впиваясь пальцами в острые края камней, и начинает разбирать завал с остервенением, на которое способен только отчаявшийся человек. Если бы у неё была палочка, то — секунда, и всё. Но палочки нет, есть только кровоточащие пальцы и каменная крошка под ногтями. Малфой изредка издаёт сдавленные звуки, похожие то ли на рычание, то ли на всхлип, но явно старается держать лицо. Даже сейчас, придавленный тоннами камня, он пытается не показывать слабость. Идиот. Когда она отбрасывает очередной булыжник, взгляду открывается его одежда. И у неё перехватывает дыхание. Он весь в крови. Чёрная мантия пропитана ей насквозь, кое-где виднеются опалины от проклятий — тёмные, дымящиеся пятна на ткани. А под ними — порезы. Глубокие, рваные, словно его терли о битое стекло. Камни были тяжелыми, в голове появилось предположение, что кто-то просто кинул Бомбарду в соседнюю колонну и она обвалилась. Когда последний камень отброшен в сторону, Гермиона зажимает рот рукой, чтобы не закричать. Он выглядит как живой труп. Было видно как минимум сломанную руку. Но хуже всего рана на бедре. Открытая, рваная, она продолжает кровоточить, не останавливаясь, заливая всё вокруг липкой тёмной кровью. А на боку ещё одна. Там мантия разорвана в клочья, и красные потоки тянутся по ноге, смешиваясь с пылью в грязную кашицу. Что уж говорить о каких-то мелких порезах. — Мерлин… — выдыхает она, не в силах подобрать других слов. Гермиона подхватывает его под здоровую руку, пытаясь приподнять. Малфой издаёт сдавленный хрип — даже сквозь стиснутые зубы прорывается наружу. Он ругается — тихо, но ядовито, цедя сквозь зубы проклятия вперемешку с её именем. Всё его тело напряжено до предела, каждая мышца дрожит от боли. Страшно даже представить, что он сейчас чувствует. Гермиона не смогла пронести его даже нескольких метров, просто поднесла к рядом находящейся стене и усадила его. Сев, он тяжело дышал и корчился от боли. Гермиона нервно бегала по его лицу глазами, подмечая подтёки засохшей крови на щеке, разбитую губу, глубокие тени под глазами. Затем снова смотрит на раны. Та, на бедре — странная. Не от заклинания. Больше похоже на магловский нож — рваные края, неправильная форма. А на боку… на боку рана ещё глубже, и кровь идёт сильнее. — Малфой, — её голос срывается, когда она наконец выдавливает из себя слова, падая рядом с ним на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Что случилось? Он тяжело выдохнул и зажмурил глаза, поджимая сломанную конечность ближе к себе, прежде чем произнести: — Отряд был окружен, старались отбиться, но не получилось. Его перебил кашель. Он подносит руку ко рту, а когда убирает, на пальцах остаётся алая, слишком яркая кровь. Малфой смотрит на неё секунду, потом резко сжимает кулак, будто хочет спрятать эту улику. — Мерлин, Малфой, почему ты был здесь один? Почему тебя никто не вытащил? Он криво усмехается. Жалкое подобие его обычной язвительной ухмылки. — Они наверняка подумали, что я труп. Да даже если они не подумали так, то им плевать. Драко снова начал кашлять, стараясь сесть по-другому или вовсе подняться, но он быстро понял, что это бесполезно, сил на это просто нет. Гермиона начинала нервничать, ощущая панику и растерянность, понимая, что необходимо действовать быстро, ведь в голове осталась лишь одна мысль: «Он умрёт. Если ничего не сделать, он умрёт прямо здесь, на твоих руках». Она зажала рану на его бедре, ее руки дрожали в этот момент, она ужасно боялась сделать ему только больнее. Она хотела кричать, звать на помощь, но голос отказывался ей подчиняться, да и она понимала, что это просто бесполезно. — Малфой, ты ранен. Я… — очередной взрыв где-то совсем рядом заставляет её вздрогнуть и пригнуться. — Я сейчас позову кого-нибудь. — Ты такая наблюдательная, Грейнджер. — хрипит он. Даже сейчас, истекая кровью, он не может не язвить. Но усмешка тут же сменяется гримасой боли, и он сжимается, прижимая сломанную руку к груди. Она подтянула к себе сумку и постаралась одной рукой в ней порыться, может быть, в ней завалялась другая палочка, и она сможет послать патронус, чтобы хоть кто-то пришел и помог, но это было тщетно, ничего полезного не было. — Чёрт, чёрт, чёрт! — выругалась Гермиона, от тревоги движения стали несобранными и неуклюжими. Когда она осознала, что сумка бесполезна, то отбросила её в сторону, и несколько раз сжала и разжала кулак, пытаясь придумать хоть что-то. — Бесполезно, Грейнджер. Никто не придет. — Тогда я приведу сюда кого-нибудь. Решительно воскликнула она, будто это была прописная истина. Она вскакивает, готовая бежать, не зная куда, не зная зачем, просто чтобы что-то делать. Но не успевает сделать и шага. Её запястье перехватывает холодная, влажная от крови ладонь. — Грейнджер, от тебя никогда не было пользы на поле боя, а тут ты еще и без палочки. — в его голосе звучала и агрессия, и принятие одновременно. Он снова закашлялся, на этот раз сильнее, кровь хлынула изо рта. — Значит, я сама дотащу тебя в безопасное место! — огрызается она, хватая его за здоровую руку и дёргая вверх. Результат мгновенный: Малфой шипит, как рассерженная змея, вырывает руку и прижимает её к ране на боку, сгибаясь пополам. — Блять! Ты больная, Грейнджер! — выкрикнул он, сжимая рану. Он вновь нахмурил лоб, брови его сошлись в одну линию, и, кажется, можно было услышать, как он сжал зубы. Он замолкает на секунду, переводя дыхание, а потом поднимает на неё глаза — тяжёлые, мутные, но всё ещё цепкие. — Какое тебе вообще дело до меня? Гермиона застыла. Она смотрит на него — всего в крови, сломанного, умирающего, но всё ещё пытающегося сохранить остатки достоинства. И не знает, что ответить. Потому что правда в том, что она и сама не понимает. Не понимает, почему её сердце разрывается при виде его страданий. Почему она не может просто уйти. Почему ей так страшно его потерять. Она делает глубокий вдох. Потом ещё один. Подносит дрожащие пальцы к лицу, проводит по лбу, размазывая грязь и кровь. Мысли путаются, разбегаются, как тараканы. «Если бы у меня только была палочка… » В этот момент её словно осенило. Гермиона бросилась к сумочке, снова упав на колени, даже не чувствуя, как острые камни впиваются сквозь ткань мантии. Она начала судорожно выкидывать содержимое. Какие-то склянки, книги, свёртки, фляги — всё летело в стороны, не имея значения. Кровь на руках смешивалась с пылью, превращаясь в липкую кашицу, предметы скользили, выпадали, и ей приходилось хватать их снова и снова, чтобы отбросить прочь. — Грейнджер, что ты делаешь? Вали отсюда. Он наблюдал за ней сквозь полуприкрытые веки, не в силах пошевелиться. Даже сейчас, лёжа у стены в луже собственной крови, он пытался сохранить маску — ту самую, надменную, высокомерную, отстранённую. Будто это не он умирает, а так, пустяковая неприятность. — Я не могу бросить тебя тут умирать. — Какая разница? Умру — значит умру. Я сам вляпался в это дерьмо, теперь мне из него и выбираться. — Он прислонился головой к стене позади и прикрыл глаза. — Ты живешь в слишком идеальном мире. Бегаешь за всеми, как верный песик, помогая каждому нуждающемуся. Эта ваша отвратительная гриффиндорская черта — помогать всем и вся, даже ценой своей жизни. — Так поступают все. — тихо сказала она, даже не поднимая на него глаз. Пальцы лихорадочно шарили по дну сумки, перебирая остатки. — Просто вы, Пожиратели, привыкли действовать в одиночку. Вечно каждый сам за себя, никогда не поможете друг другу. И вдруг пальцы наткнулись на что-то знакомое. Маленький стеклянный флакончик, покрытый слоем пыли. Бадьян. Она пользовалась им давным-давно, даже не помнила, лежал ли он в ее сумке. — Вот он! — выдохнула она с такой торжествующей интонацией, будто нашла философский камень. Она приподняла флакон над головой, показывая ему. Малфой приоткрыл глаза, сощурился, глядя на пузырёк в её перепачканных кровью руках. В его взгляде мелькнуло недоумение, он явно не понимал, что она задумала. Девушка попыталась открыть пузырёк, но мокрые от крови пальцы просто-напросто проскальзывали, поэтому она, недолго думая, схватила его зубами и с усилием дёрнула. Пробка поддалась с противным скрипом. Она перевернула флакон над его раной. Одна капля. Медленная, тягучая, сорвалась с горлышка и упала на почерневшую от крови ткань. И всё. Пусто. Лицо Гермионы меняется на глазах. Радость открытия сменяется сначала непониманием, потом ужасом, а потом — ледяным отчаянием. Руки начинают трястись сильнее, флакон ходит ходуном, она трясёт его, переворачивает, стучит донышком о ладонь — бесполезно. — Нет! Нет! Нет! — с дрожью в голосе, повторила она снова и снова, отрицая реальность происходящего. С каждым повторением голос срывается всё сильнее, пока не превращается в хриплый, надломленный шёпот. Она трясёт пузырёк с остервенением, будто это может заставить зелье появиться из ниоткуда. — Нет! — Последний крик вырывается из груди вместе с воздухом, которым, кажется, она не может надышаться. Она швыряет флакон в сторону, и воздух разрывает звонкий звук разбитого стекла. Гермиона подносит руку к лицу. Сначала сжимает переносицу, сильно, до боли, пытаясь удержать себя в реальности. Затем пальцы начинают хаотично ощупывать лоб, виски, щёки — она словно проверяет, на месте ли она вообще, существует ли. Движения непроизвольные, судорожные, тело трясёт мелкой дрожью, которую невозможно контролировать. Уголки губ дёргаются то вверх, то вниз — она пытается сдержать поток эмоций, но плотина вот-вот рухнет. Она быстро проговаривает: — Нет… — выдыхает она уже тише, почти беззвучно. — Я не могу тебя… Её голос оборвался, и она рухнула рядом с ним. Вдохи становятся рваными, поверхностными. Она пытается успокоиться, приказывает себе дышать глубже, но лёгкие отказываются подчиняться. Мысль, что мир вокруг неё рушится, и она не в силах остановить этот процесс, плотно засела в сознание. Это была последняя идея. Последняя надежда. И она лопнула, как мыльный пузырь, оставив только липкое чувство собственного бессилия. Что она сейчас может сделать? Абсолютно ничего. Гнетущая тишина давила на нее сильнее, чем крик. Вся эта атмосфера войны — запах гари, далёкие взрывы, стоны раненых, — смешивалась с чувствами в один огромный клубок. Отчаяние, тревога, обида, да какие только эмоции она не испытывала лишь за сегодня. И сейчас ее добивает то, что она не может спасти грёбаного Драко Малфоя. — Ты слишком наивная, Грейнджер. Как ты только дожила до сегодняшнего дня в такой обстановке. Это война. Здесь не до соплей. — произнёс он настолько отстранённо и холодно, что казалось, он говорил о таких вещах каждый день. Его взгляд был устремлён куда-то вперёд, как будто он находился где-то далеко отсюда. — Если бы у меня только была палочка… — шепчет она, склонив голову. Она чувствует, как мышцы внутри начинают каменеть. Зрение затуманивается, то ли от слёз, которые она так и не дала себе выплакать, то ли от усталости, накрывшей с головой. Она уже почти ничего не видит. Только его силуэт, расплывающийся перед глазами. — Палочка? — усмехнулся он, схватившись за бок. Его лицо исказилось от новой волны боли. Драко прикрыл глаза, голова казалась ужасно тяжёлой, веки сами собой слипались. — Боже, Грейнджер, тебе что, действительно жалко меня? Меня и без того тошнило, — выдыхает он сквозь зубы, — а от тебя мутит ещё больше. Я обычный Пожиратель, напомнить? Мы, блядь, воюем. Иди отсюда. Последние слова звучат уже совсем тихо. В них нет ни злости, ни силы. Просто констатация факта. Прогремел очередной взрыв. Это словно заставило их обоих очнуться. Их взгляды пересекаются. Серые глаза впиваются в карие. В них нет ни нежности, ни понимания. Только одно — то, что они оба знают. Войну нельзя поставить на паузу. Где-то там продолжается ад. И никому нет дела до того, что здесь, в пыли и крови, встретились девочка, которая привыкла всех спасать, и мальчик, который всю жизнь учился, что спасать некого и незачем. — Я тебя здесь не брошу! — в этот момент по её щеке срывается слеза. Одна единственная, но она прожигает дорожку сквозь грязь и копоть, оставляя чистый след. — Ради Мерлина, не начинай реветь… — тихо пробормотал он, но взгляд его смягчился. Будто бы даже промелькнуло нечто похожее на сочувствие. — Малфой, так не должно быть… — Это война, Грейнджер. — прошипел он сквозь зубы. — Соберись и прекрати ныть. Ты хочешь умереть здесь? Встань и уходи. И тут же его скручивает новый приступ кашля. На этот раз всё серьёзнее. Не просто кашель, а мучительные, раздирающие горло спазмы, от которых его тело сгибается пополам. Он подносит руку ко рту, пытаясь заглушить звуки, но кашель рвётся наружу, грубый, хриплый, с влажным бульканьем. Гермиона подлетает к нему раньше, чем успевает подумать. Руки сами обхватывают его лицо, ладони ложатся на бледные, холодные щёки. Она смотрит на него в упор, и её взгляд — это коктейль из тревоги, отчаяния и мольбы. А его же, наоборот. Его глаза смотрят куда-то сквозь. В них нет страха. Только усталость и принятие. Будто он уже подписал себе приговор и теперь просто ждёт исполнения. Она всматривается в черты лица парня, словно пытается запечатлеть их в своей памяти навсегда. Запомнить каждую деталь, каждый изгиб лица, каждую эмоцию, тёмные круги под глазами. Капельку пота на виске. Ресницы — светлые, длинные — дрожат. Она хочет запомнить его таким. Живым. Её руки дрожат, пальцы нежно скользили по его щекам. Она вглядывается в его глаза, сейчас они кажутся такими глубокими. В этом сером океане она видит свое отражение. На щеке осталась та самая слеза. — Не трогай меня, — хрипит он. Но не отстраняется. — Не умирай, Драко, прошу… — шепчет она, едва слышно. Гермиона и сама не ожидала, что скажет что-то подобное. Они около минуты сидят в молчании. Таком странном, тяжелом, но нужном. — Я ненавижу тебя, Грейнджер. — наконец сказал он, нарушая затянувшуюся паузу. Тишина между ними вновь затягивается. В этот раз уже Гермиона прерывает её, вот только сейчас её голос был настолько тихим, что среди всего постороннего шума его можно было и не услышать, если бы они не были так рядом. — А я люблю… Драко замирает. Сначала он просто хлопает глазами, не веря. Брови взлетают вверх, образуя на лбу глубокие морщины. Он несколько раз открывает рот, пытаясь что-то сказать, но слова застревают. Он не верит своим ушам. Он не ослышался? Она сказала, что любит его?! Нет, такой чуши не бывает… Наверное, от потери крови он уже просто бредит. Это просто его больные фантазии, которые решили поиграть с ним злую шутку перед смертью. По щеке Гермионы скользит ещё одна слеза, и она улыбается. Чуть заметно, только уголками губ. Робко, неуверенно, но улыбается. — Я люблю тебя, Драко. — произносит она уже громче, что её голос отдаётся эхом в руинах. Земля вздрагивает от очередного взрыва — ближе, чем все предыдущие. Где-то с грохотом рушится ещё одна стена. Гермиона инстинктивно вжимает голову в плечи, пригибается, закрывая его собой. Однако Драко даже не шевельнулся. Его состояние становится всё более очевидным. Она видит, как он слабеет. Как с каждым вздохом грудь поднимается всё медленнее. Как глаза слипаются, и ему приходится делать усилие, чтобы держать их открытыми. Как кровь продолжает сочиться сквозь пальцы, которыми он зажимает рану на боку. — Драко, пожалуйста, — она останавливается, её глаза мечутся по его лицу в поисках хоть капли надежды. — Я хочу, чтобы это всё закончилось. Чтобы ты, как раньше, назвал меня идиоткой, грязнокровкой… Да как угодно! Сказал, что мои чувства — абсурд, и как я вообще до такого дошла. О чём она его сейчас просит? Что она хочет? Чтобы он не умирал? Серьёзно? Чтобы дальше её игнорировал, травил, поливал грязью? Чтобы… что? Как же это нелепо. Всё это просто нелепо до абсурда. Почему он вообще заговорил с ней? С чего вдруг они оказались здесь, вдвоём, среди руин? Неужели вся эта ситуация с самого начала была какой-то странной, неправильной, вывернутой наизнанку? В обычном состоянии Малфой никогда не заговорил бы с ней нормально. Кинул бы колкость и всё. Прошёл бы мимо, даже не взглянув. А сейчас он смотрит. Смотрит так, будто видит её впервые. — Уходи. — говорит он холодно. Но холод этот — неестественный, наигранный. Под ним плещется что-то другое. — Я не хочу, чтобы ты умирала из-за меня. — Нет, я не брошу тебя! — Ты будешь идиоткой в том случае, если сейчас останешься здесь. — и он снова закашлялся. — Рано или поздно нас обязательно найдут, помогут. Нужно просто дотерпеть, Дра… Не успела она договорить, как её слова были прерваны очередным взрывом. Воздух разрывается от свиста пролетающих заклинаний. Красные, зелёные, синие вспышки раскрашивают серое небо в безумные цвета, отражаются в лужах крови и воды, пляшут на обломках камней. Малфой сидит, уставившись в одну точку перед собой. В груди жжёт невыносимо, как будто туда залили расплавленный свинец. Кашель не утихает, раздирает лёгкие изнутри, и каждый вздох даётся с чудовищным трудом. Но он находит в себе силы. Он резко поднимает голову, так резко, что Гермиона вздрагивает. Серые глаза вспыхивают. — Ты… — он хватает её за плечи. Пальцы впиваются в ткань мантии с силой, которой, кажется, уже не может быть в этом обескровленном теле. Голос срывается, хрипит, но в нём столько эмоций, что Гермиона застывает. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что ты мне не нравишься? Что твои чувства — бред?! Что ты полнейшая идиотка, которая ничего не понимает, просто сидит тут, неся бред мне, когда я дохну? Он задыхается, останавливается, чтобы перевести дух, и выплёвывает: — Да похуй! Я бы так и сказал, если бы это было правдой! Гермиона удивленно взглянула на него, её лицо застыло в изумлении. Она не понимала, что происходит и что он имеет в виду. Она молчала, ожидая продолжения. — Ты не должна быть здесь… Ты должна быть с теми, кто тебя любит и ценит. Ты должна быть с Уизли, или Поттером, или каким-то другим придурком, но только не… не со мной… — каждое слово даётся с боем. Он сдерживает кашель, сдерживает слёзы, сдерживает всё, что рвётся наружу. Разжимает пальцы, отпуская её плечи, и отводит взгляд. Не может больше смотреть в эти глаза. Глаза, в которых столько чувств, столько боли, столько его самого. — Я тебя недостоин. Он и сам уже не понимал, что испытывает сейчас. Физическая боль уже не ощущалась так остро, казалось, её и вовсе уже нет, как будто она покинула его, оставив лишь пустоту. Драко только сейчас замечает, что поднял сломанную руку, но не чувствует ни покалывания, ни острой боли. Ничего. В глазах начинало темнеть. Вероятно, именно так и выглядит его конец. Он неоднократно представлял себе свою смерть, вот только всегда думал, что встретит её в одиночестве. Думал, что встретит её где-нибудь в тёмном углу, затравленный, никому не нужный, с клеймом Пожирателя на руке и пустотой в душе. Думал, что последнее, что он увидит — это серое небо или каменный потолок какого-нибудь подземелья. Но не Грейнджер. Не её заплаканное лицо. Не признание в любви. В любви… Господи, как это странно. Мысль о том, что он умирает и это — его последнее воспоминание, кажется настолько несуразной, что хочется рассмеяться. Скажи кому-нибудь — не поверят. Драко Малфой подыхает на руках у грязнокровки, которая только что сказала, что любит его. Как вообще до этого дошло? Как всегда складывались их отношения? Что он делал за всё время? Гнобил. Обзывал. Травил. Игнорировал. Усложнял жизнь. И ещё сотня мелочей, из которых складывалось его жалкое существование. И, чёрт возьми, что-то щёлкнуло внутри только тогда, когда он увидел пытки Беллатрисы над ней. Именно тогда он впервые задумался о том, что она могла чувствовать всю жизнь. Вся эта картина до сих пор стоит у него перед глазами. Он стоял этажом выше, вцепившись в перила так, что кости белели под кожей. Смотрел, как родная тётя нависает над ней, как её нож впивается в плоть, как Грейнджер кричит. Этот крик до сих пор стоит в ушах. В тот день он пообещал себе, что никогда в жизни больше не произнесёт это слово. Грязнокровка. Никогда. Потому что в тот момент, глядя на её мучения, он понял: она — самый чистый человек из всех, кого он знал. Чище его матери, чище отца, чище его самого с его проклятой меткой. Хотелось броситься вниз. Спасти. Извиниться за всё. За всё абсолютно. А главное, для чего он делал это всё? Он никогда не задумывался до этого, почему совершал всё это. Потому что отец говорил так? Потому что вокруг все так говорили? Потому что хотел привлечь внимание, доказать, что он свой? Он никогда не испытывал настоящего отвращения. Никогда. Повторял чужие слова, верил в чужую правду. Собственной у него никогда не было. Драко тяжело дышал, его кашель становился всё более мучительным. Не в силах больше держать голову прямо, он прислонился к стене, прижимая руки к груди. Кисти были в крови. Малфой уже даже не понимал, продолжает ли течь кровь из бедра, есть ли ещё раны, которые он не заметил. Это уже не важно. Сейчас его больше беспокоило присутствие Грейнджер рядом. Он старался думать и сосредоточиться именно на этом. Причина, по которой он жил как минимум эти минуты — она. Гермиона была так близка и казалась такой…тёплой. Или это он уже терял сознание от потери крови и чувствовал себя холодным, как лёд. — Драко, прошу, не умирай… — её голос звучал как мольба, смешанная с отчаянием. — Скажи, что всё будет хорошо! Скажи! Гермиона вновь обхватила его лицо, вглядываясь в него, её губы сжались в тонкую полоску. Воздух вокруг был ледяным, несмотря на майский, далеко не солнечный, день, кроме того, он весь был в пыли, и видимость сократилась до нескольких метров. Взгляд Драко постепенно угасал, а глаза медленно закрывались. Он ничего не ответил. Гермиона, чувствуя, что теряет его, перенесла свои руки к нему на плечи, пытаясь вернуть его к реальности, привлечь его внимание и заставить сказать хоть что-то. — Драко, прошу… Я не могу потерять тебя. Нельзя войти в чью-то жизнь, позволить привязаться, а потом умереть! Её голос дрожал, но она не отступала, её решимость была непоколебима. — Прости, я был ужасен. — единственное, что он смог выдавить из себя. А что ещё можно сказать? Всё было ясно и понятно — он обречён. С того дня, как он стал пожирателем, — он обречён, его судьба была предрешена. Если не смерть, то изгнание, и он знал это. — Драко, не уходи… — Гермиона не могла больше сдерживать слезы. — всё будет хорошо… Он с трудом поднял руку и медленно, неумело вытер с ее лица слезу. Пальцы, казалось, не подчинялись ему и неконтролируемо дергались. Он открыл глаза, чтобы произнести. — Я тебя тоже любил, Гермиона… Он так и оставил руку на её лице, закрыв глаза. Гермиону от этих слов пробило чуть ли не до истерики, вызвав бурю эмоций, которые накрыли её с головой. Она прижимается лбом к его лбу, чувствуя, как кожа под её губами всё ещё тёплая, всё ещё живая. Были ли эти слова обдуманными? Нет. Но сказать их было необходимо. Иного ответа на все вопросы не существовало. Такой исход был логичнее всего. Потому что он всегда чувствовал к ней что-то — что-то, чему боялся дать название. Что-то, что отрицал годами, прятал за оскорблениями и колкостями. Что-то, что было запрещено. Ему, Пожирателю смерти, наследнику древнего рода, не имеющему права на слабость. Гермиона сидит неподвижно, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. Она гладит его по волосам. Светлым, в пыли и крови. И шепчет что-то бессвязное, ласковое, отчаянное. — Только не уходи… Только не сейчас… Я только что нашла тебя… Признаться хотя бы себе перед смертью — не стыдно, верно? Драко с детства просто хотел дружить. По-настоящему. Не по указке отца, не потому, что «это сын такого-то, с ним нужно поддерживать отношения». Он мечтал о ком-то, с кем можно было бы дурачиться, делиться секретами, кому можно доверить спину в драке. Обычные, человеческие вещи, о которых все вокруг говорили так легко, будто они сами собой разумеются. В детстве его окружали только «друзья» по расчету — дети Пожирателей, будущая элита чистого общества. С ними он играл, потому что так надо. С ними смеялся, потому что так принято. Но когда он впервые переступил порог Хогвартса, в груди теплилась глупая, наивная надежда: может, здесь всё будет иначе? Надеялся, что именно тут встретит тех самых близких, о которых все твердят. Вот только, попадая на Слизерин, он обрек себя на общество тех, кто будет беречь свою шкуру дороже всего. И не важно, что стояло на кону: семья, друзья, вещи — ничто не имело значения. Главное — выжить самому, себя спасти было им дороже. Но в глубине души, глубоко-глубоко, куда он сам себе боялся заглядывать, Драко продолжал мечтать. Мечтать о том, что однажды у него появятся такие друзья, как у Поттера. Такие, которые пойдут за тобой в огонь. Которые не бросят. Которые будут рядом, даже когда весь мир против тебя. Если вообще вспоминать все школьные годы, то нередко взгляд падал именно на определённую фигуру, и, блять, она была знакомой. Казалось бы, обычная гриффиндорская выскочка. Зубрила. Всезнайка. Та, которая везде суёт свой нос, тянет руку на каждом уроке и поправляет профессоров. Та, которую по всем законам его мира он должен был презирать. Но… Внутри всё менялось. На первых курсах всё было просто: отец сказал «грязнокровки хуже грязи», значит, так и есть. Драко кидал оскорбления, не чувствуя за ними ничего, кроме выученного текста. Слова отца, голос толпы, эхо чужих убеждений. «Сказали так делать — ты делай». Но чем старше он становился, тем меньше хотелось это делать. Вся эта троица — Поттер, Уизли, Грейнджер — вызывала в нём такой ураган эмоций, что он задыхался. Злость. Обида. Зависть. Восхищение. Всё смешивалось в одно целое, ядовитое, жгучее, а выход находил только в одном — в насмешках. В колкостях. В привычной маске высокомерного ублюдка, за которой можно было спрятать всё остальное. Драко постоянно наблюдал за ней издалека, просто мимолетный взгляд на уроках, во время обедов глаза сами выхватывают её из толпы, рыжую макушку Уизли рядом, вечно взлохмаченного Поттера. Иногда он и сам не замечал, что старался оказаться рядом, дабы услышать их разговоры, их смех, их дурацкие шутки. Блейз заметил. Конечно, заметил. — Малфой, — как-то сказал он с кривой усмешкой, когда они остались вдвоём в гостиной. — Ты чего на неё так пялишься? Неужели запал на гриффиндорскую грязнокровку? Драко тогда просто развернулся и ушёл. Потому что ответить было нечего. Потому что в груди всё горело от стыда и злости. Потому что он и сам не знал, что это было. А потом Забини рассказал остальным. И они смеялись. Все смеялись. А он стоял и сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Что он мог им сказать? Что это правда? Что он, Драко Малфой, наследник древнего рода, сохнет по грязнокровке, которую по всем законам их мира должен ненавидеть? Смешно. Смешно до слёз. Они не осуждали его всерьёз, так, подкалывали, и на этом всё заканчивалось. Но осадок оставался. И так продолжалось долго, пока он не стал отстраняется от них. Это произошло тогда, когда он стал Пожирателем. И мир рухнул окончательно. И, сука, да, он помнит своё первое произнесенное «Империо», да, помнит, как смотрел на то, как умирала птица под воздействием его первого Круцио, помнит, что чувствовал, когда узнал, что должен убить Дамблдора, помнит все планы, которые строил Тёмный Лорд. Шёпот Пожирателей. Холодные взгляды, которыми они смотрели друг на друга. И на него. По ночам его трясло. Буквально трясло. Крупной дрожью, от которой не спасали ни одеяла, ни грелки. Он убегал в ванную, впивался пальцами в раковину и смотрел на себя в зеркало, пытаясь понять, куда делся тот мальчик, который просто хотел дружить. А потом бил кулаками в стену. Снова и снова, пока костяшки не превращались в кровавое месиво. Боль отрезвляла. Боль возвращала в реальность. Те чувства были хуже смерти. Намного хуже. Как же он завидовал Поттеру и его компании. За них никто ничего не выбирал, не решал и не требовал. У него были друзья, популярность, ведь все знали о «мальчике, который выжил», защита учителей. Везде, куда не плюнь: Поттер, Поттер, Поттер. Хотелось ли ему того же? Да. Хотел бы Малфой быть с ними? Ответа на этот вопрос никогда не будет. За всю школьную жизнь он не смог превзойти Поттера ни в чём. Он старался стать лучшим в квиддиче, но там Гарри его обошёл. В учёбе стремительно вырвалась вперёд Гермиона, оставив Драко далеко позади. Всё, что у него оставалось — это деньги и имя. Чистота крови и статус. Он цеплялся за них, как утопающий за соломинку, пытаясь убедить себя и всех вокруг, что ему ничего больше не нужно. Что друзья, как у Поттера, — это слабость. Что его путь — правильный. Летом перед шестым курсом было обсуждение об убийстве грязнокровок прямо в Хогвартсе. Размышления были долгими, продолжаясь уже и после начала учебного года, даже простраивались планы. Малфой должен был устранять маглорождённых одну за другой. Он едва не разрыдался от облегчения, когда после всех взвешиваний и обсуждений ситуации, всё отменили. Драко просто не смог бы это сделать. Он не смог бы тронуть никого. Особенно, чёрт побери, грёбаную Грейнджер. Копаться в этих воспоминаниях сейчас бессмысленно. Поезд ушёл. Время вышло. Перед смертью люди думают о своём прошлом, как будто ища доказательства, что они действительно жили. Вот только жить захотелось именно сейчас. Именно в эту секунду. Рядом с ней. — Драко, — её голос врывается в темноту. — Всё будет хорошо! Всё это закончится, и мы будем вместе. Жить. Понимаешь? Просто жить. Он не отвечает. Не может. — Только не уходи, — шепчет она в тишину, — только не сейчас. Я только что поняла, что ты мне нужен. Я только что разрешила себе это. Не уходи. Она прижала его к себе и закрыла глаза…