Незабытое прошлое, волнующее завтра

3 мая 2008 г Сознание возвращалось медленно, тяжелыми, вязкими толчками, будто сквозь слой ваты. Солнечные лучи нагло скользили по лицу, просачиваясь сквозь сомкнутые веки горячим, раздражающим светом. За окном беззаботно чирикали птицы, где-то в соседней квартире звенела посуда, доносились обрывки фраз. Город начинал новый день — шумный, живой. И только потом прошло осознание: что-то не так. Гермиона распахнула глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, пытаясь состыковать реальность с собственным телом. Где она? Который час? Комната была залита беспощадным, ярким солнцем, значит, скорее всего, уже далеко за полдень. Она никогда не спала так долго. Никогда. Она села рывком и замерла. Голова гудела, веки опухли и чесались, горло саднило, будто она всю ночь кричала. Или плакала. Или то и другое сразу. Язык был сухим, как наждачка. Вчера… Картинки всплывали обрывками, как старая, порванная кинопленка, застревая в проекторе. Бал. Тысячи свечей. Его лицо в полумраке арки — бледное, с бешено ходящими желваками. Рука, перехватившая запястье. Танец, от которого перехватило дыхание. А потом… Потом провал. Мысль вползла в сознание медленно, холодной змеёй: «А может, ничего и не было?» Она так часто просыпалась с этим дурацким, разрывающим сердце чувством, что он рядом, что он жив, что всё можно исправить… А потом оказывалось, что это просто игра уставшего мозга. Очередной сон, от которого просыпаешься мокрым, и с дикой, ноющей пустотой в груди. Может, и сейчас? Гермиона оглядела комнату. Всё на своих местах. Платье аккуратно висит на спинке стула. Она сама его повесила? Или Пэнси? она не помнит. Туфли стоят рядом. Никаких следов вчерашнего кошмара. Ничего. Гермиона обхватила голову руками, запустила пальцы в спутанные, дикие кудри. Кажется, она сходит с ума. Окончательно и бесповоротно. Ей это всё просто приснилось. Очередной жестокий, издевательский сон. — О, проснулась, спящая красавица! Гермиона вздрогнула и резко обернулась. В дверях, облокотившись о косяк, стояла Пэнси. В шелковом халате, с идеально уложенными волосами и безупречным макияжем. Как ей это удавалось каждое утро, оставалось ещё одной загадкой Пэнси Паркинсон. В руках она держала две дымящиеся чашки кофе, и по комнате поплыл умопомрачительный аромат — крепкий, с нотками корицы. — Который час? — голос сорвался в хрип, пришлось откашляться. — Половина второго, — Пэнси бесцеремонно плюхнулась на край кровати, поставив одну чашку на тумбочку. — Я уже успела сходить в душ, позавтракать круассаном с малиновым вареньем, прочитать утреннюю почту, поругаться с Тео по каминной связи, потом заставить его извиниться, и начала всерьез беспокоиться, не впала ли ты в магическую кому. — Она внимательно посмотрела на подругу. — Как ты? — Я…я не знаю… — Ну, тогда рассказывай. — Что рассказывать? — Ой, не начинай, Грейнджер, — Пэнси закатила глаза. — Вчера ты рыдала так, что соседи, наверное, вызывали авроров, бормотала что-то нечленораздельное про хорька, а теперь вдруг «не знаю»? Колись давай. Гермиона моргнула, пытаясь ухватить ускользающие образы. — Я… я не помню, как вернулась. — Ещё бы ты помнила, — фыркнула Пэнси, поправляя кружевной рукав. — Ты еле на ногах стояла, вся белая была. Я, если честно, испугалась. Думала, придется вызывать колдомедиков. Я тебя раздела и уложила. Ты всё время бормотала что-то про то, что он «сволочь» и «как он посмел». Причем довольно экспрессивно, надо сказать. — Пэнси хмыкнула себе под нос, вспоминая. — Уснула ты мгновенно, прямо как вырубили. Я даже пульс проверяла. Гермиона слушала, и с каждым словом Пэнси кусочки мозаики вставали на место. Не сон. Не игра воображения. Всё было. Кошмар был наяву. Пэнси опустила взгляд на свои безупречные ногти и уже тише, без привычной язвительности, спросила: — Ты ведь про Малфоя, да? Что он такого сказал, что тебя так накрыло? Гермиона подняла на неё глаза — огромные, опухшие, с красными от лопнувших сосудов белками, и выдохнула, глядя куда-то сквозь подругу, в стену: — Он спросил… Он спросил, люблю ли я его ещё… В комнате повисла тишина. Было слышно, как за окном воркует голубь. Пэнси присвистнула сквозь зубы. — Ничего себе заявочки, — протянула она, покачивая головой. — Не ожидала от слизеринского принца такой прямоты. И что ты ему ответила, наша героиня? Ответа не последовало. Гермиона вскочила с кровати и заметалась по комнате. Босая она металась от стены к стене, как зверь в клетке. Голова гудела, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось в груди. Там бушевал ураган. Она могла ответить что угодно. Могла послать его куда подальше. Могла разрыдаться прямо там, в его руках. Могла сказать «да». Могла, чего доброго, поцеловать его — что было бы верхом идиотизма. Или, наоборот, влепить звонкую пощечину. Но нет. Она не помнит. Ни-че-го. Гермиона резко остановилась у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. За стеклом шумел Лондон, живущий своей жизнью. Люди спешили по делам, ездили машины, где-то смеялись дети. А у неё внутри мир только что взорвался и никак не мог собраться заново. — Что ж, — раздался сзади ехидный голос. — Следующую вашу встречу, стало быть, ждать ещё через десяток лет? Или у вас, голубки, расписание есть на более короткий срок? Ты мне, если что, заранее скажи. И, Герм, учти: тебе уже под сорок будет. Пенсия по возрасту ближе, чем счастье в личной жизни, если так дело пойдет. — Паркинсон! — Всё-всё прости. — отмахнулась та, но в голосе ее явственно слышалась улыбка. — Продолжай, не буду мешать. — Я не понимаю, почему я не помню. — голос Гермионы дрогнул. Она зарылась рукой в спутанные волосы, дернула прядь, будто пытаясь привести мысли в порядок через физическую боль. — Я же не была пьяна… Или была? Нет, я помню, что почти не пила… — Шок, — перебила ее Пэнси, и голос ее стал серьезным. — Чистой воды магический шок. Ты за один вечер получила столько информации, сколько иной аврор за год не переваривает. Он жив. Он здесь. Он с тобой говорил. Он танцевал с тобой. Он задал этот вопрос. — Она загибала пальцы, пока говорила, — Мозг просто не выдержал и отключил запись. Защитная реакция организма. Грейнджер обернулась, встретилась с Пэнси взглядом и выдохнула, словно из неё разом выкачали весь воздух. — Что мне делать? — Для начала, — Пэнси встала, поправила халат и деловито направилась к выходу, — привести себя в порядок. Переодеться, причесать этот ужас на голове, поесть. На голодный желудок думать нельзя. Это я тебе как опытный стратег говорю. У самых дверей она остановилась, бросила взгляд через плечо. — А потом… посмотри на собственную тумбочку. И вышла, прикрыв за собой дверь. Гермиона проводила ее взглядом, потом медленно, словно боясь нового удара, повернула голову к прикроватному столику. Там на гладкой поверхности красовался идеально белый конверт. На нём не было никаких опознавательных знаков, кроме зелёной сургучной печати, на которой красовалась серебристая змея, свернувшаяся в узорчатом кольце. Герб Малфоев. Она видела его лишь однажды, в детстве, на пергаменте, прикрепленном к сове, которая принесла письмо Драко. И дальше всё как в тумане… Она не помнила, как подошла к тумбочке. Не помнила, как взяла конверт в руки. Помнила лишь, как пальцы её не слушались. Тонкая бумага предательски дрожала в такт бешено колотящемуся сердцу. Гермиона несколько раз провела ногтем по краю конверта, прежде чем смогла поддеть его и надорвать. Внутри — один-единственный лист. Плотный, дорогой пергамент, каких она не видела уже много лет в обычной жизне. Такие использовали в особо торжественных случаях. Например, для официальных приглашений, для помолвок, для… писем, которые не должны затеряться. Почерк был резким, размашистым, с острыми углами и таким сильным нажимом, что перо продавило бумагу почти насквозь. Будто он писал это в спешке, чтобы не передумать.

«Буду сегодня вечером у тебя в 19:00»

Д.М.

Ни «здравствуй», ни «пожалуйста», ни единого лишнего слова. Никаких объяснений, никаких извинений. Просто факт. Просто приказ. Просто Малфой. Гермиона несколько раз пробежалась глазами по короткой записке, перевернула её, осмотрела с двух сторон, в надежде получить ещё хотя бы клочок информации, намёк на то, что происходит у него в голове. Но ни черта не было. Ноги подкосились. Она опустилась на пол, прямо у тумбочки, сжимая письмо в руках так, будто оно могло рассыпаться пеплом от любого неосторожного движения. Колени уперлись в холодный паркет, но она не чувствовала холода. Она вообще ничего не чувствовала, кроме оглушительного, грохочущего шума в ушах. Откуда он вообще узнал её адрес… Гермиона уже долгое время жила в квартире на границе магического и обычного Лондона. За квартиру она платила обычной женщине-риелтору, оплачивая налоги обычными фунтами. Нигде в «Пророке» не публиковалось её место жительства… Но ответ тут же сам пришёл в голову. Паркинсон. Конечно. Кто же ещё. Она сжала письмо в кулаке, смяла этот дорогой пергамент, представляя на его месте шею самого Малфоя. Хруст бумаги от этого казался до ужаса приятным. Она сжала сильнее, будто чувствуя, как сжимает пальцы на его горле. На его идеальной, аристократической шее. — Идиот… — прошипела она, — Самовлюбленный, эгоистичный, тупой… Слова кончились. Осталась только злость, перемешанная с чем-то другим. С чем-то, чему она боялась дать имя. За дверью деликатно кашлянули. — Я, конечно, не люблю совать нос в чужие дела, — раздался голос Пэнси, в котором, однако, не было ни капли раскаяния, — но ты там рыдаешь или смеешься? Мне волноваться или шампанское открывать? Гермиона резко подняла голову. В проеме, сложив руки на груди и вновь прислонившись плечом к косяку, стояла Пэнси. За то время, пока Гермиона вычитывала бумагу, которую, видимо, Паркинсон уже видела, она успела переодеться. Сейчас же в глазах её плясали довольные чертики. Она даже не пыталась скрывать самодовольство. — Это ведь ты, да? — Ну… — протянула Пэнси, делая вид, что рассматривает свой идеальный маникюр. — Можно и так сказать. Я предпочитаю формулировку «любящая подруга, которая решила вмешаться, пока вы тут окончательно не свихнулись». Просто я решила, что вы, два упертых кабана, сами не справитесь. Взгляд Гермионы поменялся, стал куда более отрицательно настроен. В нем читалось отчетливое желание придушить. Прямо сейчас. Подушкой. Но и с другой стороны она понимала, что Пэнси делает как лучше. Сама бы Гермиона никогда не рискнула на такой шаг. Она бы вообще не знала, что делать. Сидела бы тут ещё десять лет, перебирала бы воспоминания и плакала по ночам. — Поверь, так нужно. Если вы сейчас не поговорите, то просто снова разойдётесь, как в море корабли. Не поговорите сейчас — будешь жалеть всю жизнь. — Или окончательно разобью себе сердце. — Тоже вариант, — согласилась та. — Но знаешь, Миона, разбитое сердце хотя бы знаешь, что болит. А эта пустота, в которой ты живешь уже десять лет — она хуже. Пэнси всё же зашла в комнату и направилась к Гермионе. Она протянула руку и помогла Гермионе подняться с пола. Та послушно встала, чувствуя, как затекли ноги и противно покалывает в ступнях. Пэнси усадила её на кровать, забрала из её рук измятый лист и попыталась разгладить его на коленке. — Поэтому всё, — Пэнси говорила тоном, не терпящим возражений. — Я сегодня иду к Тео. Ты, — она ткнула пальцем в грудь подруги, — официально выходная. Так что у вас будет целый вечер. Только ты, он и четыре стены. — Ты с ума сошла, — выдохнула Гермиона, проводя рукой по лицу. — Я…я не могу. Я не готова. Я даже не помню, что было вчера! — Тем более, — Пэнси пожала плечами с видом заговорщицы. — Сегодня вспомнишь. Заново. Знаешь, есть такой старый магловский способ — поговорить. Люди иногда так делают, вместо того чтобы десять лет писать письма в шкаф и рыдать в подушку. Очень рекомендую, между прочим. Новинка сезона. Схватить подушку и ударить ею ещё ведь не поздно, да? В такие моменты Грейнджер ненавидела себя за то, что когда-либо рассказывала Пэнси что-то о маглах. Оружие всегда обращалось против неё самой. — Ты хоть представляешь, что я сейчас чувствую? — Примерно, — Пэнси вновь пожала плечами. — Тебе страшно, ты злишься, ты хочешь его увидеть и одновременно хочешь, чтобы он провалился сквозь землю. Плюс дикое желание надрать мне задницу за самодеятельность. Я угадала? Гермиона открыла рот, а затем захлопнула его, выдавив из себя нечто среднее между смешком и всхлипом. — Примерно. Кивнула Гермиона. Паркинсон в этот момент протянула ей более-менее разглаженный лист, который не выпускала из рук. — На, храни. Это теперь твой талисман. Или улика. Смотря как пойдет. Грейнджер взяла письмо в руки и снова прочитала текст записки. Это показалось опять таким странным, неправильным. Он писал так будто он имел на это право. Как будто он всегда имел право врываться в её жизнь и переворачивать всё вверх дном. Без предупреждения, без извинений, без малейшего намёка на то, что ему не всё равно. — Я не понимаю, Пэнс. Почему ты оставляешь меня с ним одной здесь? Да ещё и на целый вечер. — Ну, технически, я оставляю тебя в твоей же квартире, — поправила Пэнси с ангельским выражением лица. — А он просто… зайдет в гости. Повидаться со старой подругой, так сказать. Выпить чаю. Обсудить погоду. Последние новости «Пророка». Планы на лето. — Мы не друзья! — взвилась Гермиона. — О, поверь, я в курсе, — фыркнула Пэнси. — Друзья обычно не смотрят друг на друга так, будто хотят одновременно убить и поцеловать. В комнате повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Гермиона смотрела на Пэнси, Пэнси смотрела на Гермиону. Грейнджер должна была возразить. Должна была сказать, что не готова, что ей нужно больше времени, что нельзя вот так бросать её одну с человеком, которого она оплакивала десять лет. Но слова застряли в горле. Потому что где-то глубоко внутри, под слоем страха и паники, пульсировало другое — желание. Желание увидеть его. Поговорить. Понять. И если Пэнси создала для этого возможность — может быть, она действительно права? Может быть, пора перестать убегать? — А теперь, — Пэнси хлопнула в ладоши так звонко, что Гермиона вздрогнула, — у меня свидание, а у тебя почти пять часов на то, чтобы превратиться из опухшего после истерики чучела в женщину, перед которой не устоит даже самый упрямый, самый невозможный, самый невыносимый Малфой на свете. Давай, шуруй в душ. Запах от тебя, прости, как от больного флоббер-червя. Гермиона невольно фыркнула — и вдруг рассмеялась. Первый настоящий смешок за это утро. Или день. Сколько там на часах. — Спасибо, Пэнси, — выдохнула она, когда подруга уже почти скрылась в коридоре. — Правда. За всё. Пэнси остановилась, не оборачиваясь. Несколько секунд она стояла неподвижно, и Гермиона видела, как напряглись её плечи. В её голосе, когда она заговорила, не было привычной едкости, только теплая, чуть грустная нежность. — Знаешь, Миона, когда я вернулась в Хогвартс на восьмой курс, я думала, что моя жизнь кончена. Все считали меня предательницей, всю мою семью презирали. Родителей сослали, а меня просто бросили на произвол судьбы, без семьи, без будущего. — Она запнулась, сглотнула, но продолжила, — А ты… ты просто подошла и спросила, не хочу ли я позаниматься вместе. Как будто я была просто девочкой, которой нужна помощь с трансфигурацией. — Она наконец обернулась, и в уголках её глаз блестело. — Ты дала мне шанс, когда никто не давал. Позволила стать собой. Не той Пэнси, которая была до войны, и не той, которая могла бы стать после. А просто — мной. Так что теперь — моя очередь. Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Её шаги затихли в коридоре, а потом хлопнула входная дверь. Гермиона осталась одна. Вся квартира погрузилась в полнейшую тишину. С кухни доносилось тикание часов. Гермиона ненавидела эти часы. Купила их когда-то в приступе ностальгии по Хогвартсу. Они тикали точно так же, как те, старые, в гриффиндорской гостиной. Но дома они вечно действовали на нервы. Всегда хотела их снять. Она перевела взгляд на смятое письмо, которое Пэнси разгладила и оставила на тумбочке. «19:00» Гермиона взглянула на будильник, стоящий на каминной полке. 13:57 У неё было ещё почти пять часов, как и сказала Паркинсон. Целая вечность. Но ведь она могла бы и не ждать, да? Могла бы аппарировать прямо сейчас. У неё достаточно связей, чтобы выяснить, где остановился Малфой. Достаточно наглости, чтобы явиться без приглашения. Достаточно вопросов, чтобы требовать ответов. Пальцы сами сжались в кулак. Да. Она могла бы. Именно поэтому она не пойдёт. Если он хотел её видеть — он бы нашёл способ раньше. За десять лет. Он не искал. Он молчал. А теперь, когда появился, когда задал этот проклятый вопрос, — он написал записку. Не позвонил. Не пришёл сразу. Назначил время, как деловую встречу. Гермиона прикрыла глаза и выдохнула сквозь зубы. Пусть приходит сам. Если он действительно хочет — он придёт. Если нет — лучше узнать это сейчас, сидя в собственной гостиной, чем гоняться за ним по всей стране, как последняя дура. Она выбрала ждать. Осознанно. И от этого выбора стало и физически больно, и чуточку легче одновременно. — Ладно, — сказала она вслух, чтобы хоть как-то разорвать тишину. — Душ. Для начала душ. Она встала, прошла в ванную, пустила воду. Горячую, почти обжигающую. Пар заполнил комнату, затуманил зеркало, скрыл отражение, на которое она не хотела смотреть. Стоя под струями, она чувствовала, как напряжение потихоньку отпускает мышцы, но не голову. Мысли всё равно крутились вокруг одного — вокруг него. Она терла кожу мочалкой так сильно, будто пыталась смыть не только вчерашний день, но и все последние десять лет. Минут через тридцать она вышла из ванной, укутавшись в большое махровое полотенце. Волосы мокрыми прядями падали на плечи, капли воды стекали по шее, оставляя холодные дорожки. — Отлично, — подумала она про себя, глядя на своё размытое отражение в запотевшем зеркале. — Чуть-чуть времени я сократила. Она прошла в одном полотенце, оставляя мокрые следы на паркете. Налила себе стакан ледяной воды из-под крана, выпила залпом, чувствуя, как холод обжигает горло. Потом налила ещё и села за стол, уставившись в окно. Мысли нужно выстроить в более-менее логичную цепочку. Над этим и следует заняться. Гермиона Грейнджер всегда побеждала логикой. Всегда. Итак. Он придёт в семь. Что я хочу ему сказать? Список получался длинным. Очень длинным. Бесконечным. Я хочу спросить, где он был. Я хочу спросить, почему не написал ни слова за десять лет. Я хочу спросить, знал ли он всё это время, что я… что мы… Я хочу спросить, зачем он вернулся. Я хочу спросить, что ему нужно. Я хочу спросить, имеет ли он хоть какое-то представление о том, что я пережила. Я хочу спросить, помнит ли он, что сказал перед тем, как… И пока Гермиона сидела и смотрела на часы, висевшие стене — старые, с медным маятником, который мерно покачивался, отсчитывая секунды, — она осознала, что думает уже далеко не о списке вопросов. Мысли сами сворачивали не туда, прокручивали в голове тот день. Снова и снова. Руины. Дым. Запах смерти и магии. Его лицо — бледное, перепачканное копотью и кровью. Его глаза — сначала злые, живые, а потом стекленеющие, принимающие то, что происходит. «Я тебя тоже любил…» Она никогда не позволяла себе думать об этом — слишком больно. Но сейчас, когда он жив, когда он придёт, эти воспоминания накрывают с головой. И вот она снова чувствует тяжесть его головы у себя на руках. Снова видит, как медленно закрываются его глаза. Слышит собственный крик. Гермиона сжалась в кресле, обхватывая себя руками. Эта картина засела в голове. от неё нельзя было ни спрятаться, ни убежать. — Прекрати, — приказала она себе вслух. — Прекрати сейчас же. Она встряхнула головой, отгоняя эти мысли. Встала, чуть не споткнувшись о ножку стула. Нужно было чем-то себя занять. Чем угодно. Лишь бы не сидеть и не сходить с ума от этих мыслей. Она позавтракала механически — кофе, тост с джемом, даже не почувствовав вкуса. Язык различал только горечь кофе и приторную сладость джема, но мозг отказывался это обрабатывать. Потом переожелась и стала бродить по квартире, касаясь вещей, словно впервые их видела. Книжные полки. Фотографии на стене. Вот они с Пэнси на вручении ордена Мерлина, который они получили за совместный проект, — Пэнси кривляется, она пытается быть серьезной, но в глазах у обеих смех. Вот с Гарри и Джинни на крестинах Джеймса. Вот Хогвартс — старая, выцветшая фотография, где они втроём, ещё дети, смеются в кадр, размахивая руками. На часах — лишь 15:11 Гермиона вздохнула и подошла к окну. За стеклом, на улице, заиграл какой-то дурацкий магловский хит — она слышала его уже раз сто в супермаркетах, когда стояла в очередях за продуктами. Прилипчивая мелодия, от которой невозможно избавиться. Это бесило. Она толкнула створку, впуская свежий воздух и звуки улицы. Внизу, у тротуара, стояла машина с мороженым — старая, разрисованная яркими картинками, с потрескавшейся краской и облупившимися буквами. Рядом с ней бегали дети, перекрикивая друг друга, толкались, смеялись, падали и снова вскакивали. Неподалёку от ларька стояла девушка, которую Гермиона когда-то видела в лифте своего дома. Она жила на несколько этажей выше. Вместе со своей маленькой дочкой она танцевала в такт дурацкой музыке, кружилась, запрокинув голову, и смеялась так заразительно, что даже прохожие улыбались. По улице гуляли люди. Кто-то шёл с чашкой кофе, неся её перед собой, кто-то выгуливал собак — лохматых, весёлых, тянущих хозяев за собой. Давно не было такого тёплого и солнечного дня. Девушки щеголяли в лёгких платьях, парни поснимали куртки и намотали их на пояса. Было действительно красиво. Но она сама не заметила, как среди всей этой мирной, счастливой суеты начала искать его. Осознание пришло только тогда, когда она увидела белые волосы. Мелькнуло что-то светлое, почти серебристое, в толпе у перекрёстка. Сердце пропустило удар, ладони мгновенно вспотели, она подалась вперёд, вцепившись в подоконник, прищурилась, пытаясь разглядеть… Вот только, ирония в том, что это просто мимо пробегающая собака. Большой белый пёс, какой-то пастушьей породы, нёсся за мячиком, высунув язык, и хозяин едва поспевал за ним. Гермиона выдохнула так, будто пробежала марафон. Встряхнула головой, зажмурилась сильно-сильно, до разноцветных кругов перед глазами, и захлопнула окно. Одним взмахом палочки наложила заглушающие чары, избавив комнату от лишних звуков — музыка стихла, детский смех оборвался. Никаких лишних звуков. Тик-так. Донеслось с кухни. Тик-так.

***

Гермиона начала убраться. Чтобы занять руки, переставила между собой фигурки на полках — фарфоровых сов, стеклянных единорогов, крошечный макет Хогвартса, который когда‑то подарил Рон. Книги поменяла местами, потом обратно. Потом снова. Это бессмысленно, но руки заняты. Полила цветы. Вытерла пыль там, где её не было. Потом зачем-то перемыла всю посуду, хотя та и так была идеально чистой. И снова по кругу мысли, мысли, мысли. В какой-то момент она не выдержала. Села за стол. Достала новый блокнот. Не абы какой, а тот самый, кожаный, подаренный Макгонагалл на выпускной. Как она сказала: для важных дел, стратегических сессий, и для моментов, когда нужно взять себя в руки. Гермиона наточила перо. Три раза. Потому что перо должно писать идеально. Потому что если перо пишет плохо, то и мысли будут путаться. Это научно обосновано (нет). Перед ней — чистый лист. Возможности безграничны. Она контролирует ситуацию. «Итак, Гермиона. Ты умная женщина. Ты министр магии. Ты способна структурировать любую проблему. Просто подойди к этому логически». Она пишет сверху красивым, каллиграфическим почерком:

«ПЛАН ВЕДЕНИЯ БЕСЕДЫ С Д. МАЛФОЕМ»

И ставит дату.

3 мая 2008 года.

Цель встречи: Выяснить… Понять… Просто не разреветься. 1. Сбор информации о местонахождении в период 1998-2008. 2. Прояснение обстоятельств инцидента 2 мая 1998 года. 3. Сохранение эмоциональной стабильности. Пункт 3 она подчеркивает дважды. Жирно. С нажимом. Раздел второй: Запрещенные темы Этот раздел дается легче. Она строчит как пулемет:

НЕ ГОВОРИТЬ:

О том дне в руинах (пока он сам не начнет). О письмах (НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ). О том, что считала его мертвым. О том, что плакала. О том, что снилось. О том, что Пэнси знает. О том, что Гарри видел. О вчерашнем танце Она перечитывает список и понимает, что под запрет попадает все, что она хочет сказать. «Отлично. Значит, будем говорить о погоде». Раздел третий: Допустимые темы (План Б) Она морщит лоб, закусывает губу. Думает. Потом пишет:

БЕЗОПАСНЫЕ ТЕМЫ:

Погода («Сегодня удивительно тепло, да?» — и улыбнуться) Работа (его? есть ли у него работа? вообще кто он теперь?). Политика (только международная, не внутренняя, чтобы не скатываться в войну). Квиддич (он же его любил, да? Плевать, что я ненавижу, разберусь за три минуты). Она смотрит на этот список и чувствует себя полной идиоткой. «Нет, ну я что, действительно буду говорить с человеком, которого люблю десять лет, о погоде?» Раздел четвертый: Контрольные точки

КОНТРОЛЬ ПРОЦЕССА:

Контроль дыхания (вдох на 4 счета, выдох на 4). Контроль дистанции (не подходить ближе чем на метр). Контроль визуального контакта (смотреть в переносицу, НЕ в глаза). Контроль голоса (не срываться, говорить низко, спокойно). Аварийный план: если чувствую, что сейчас расплачусь/закричу/брошусь на него — иду на кухню за водой. Вода — это пауза. Пауза — это спасение. Она даже рисует схему квартиры с пометкой: «Путь к кухне: 7 шагов от кресла. Засечь время». Она откидывается на спинку стула. Перечитывает весь план. Несколько страниц убористого почерка. И вдруг ее накрыло. «Я составляю план разговора с человеком, которого люблю. Как будто это военная операция. Как будто это допрос. Как будто это… все что угодно, кроме того, чем это должно быть». Она смотрит на первую страницу. На красивое название:

«ПЛАН ВЕДЕНИЯ БЕСЕДЫ С Д. МАЛФОЕМ»

Перечитывает его несколько раз, а перед глазами появляются совершенно другие вопросы. Те, что нельзя записать на бумаге. Те, что жгут изнутри: «Ты думал обо мне хоть раз? Ты скучал? Ты помнишь, как мы…?» Гермиона сидела неподвижно минуту. Две. Потом медленно, очень медленно, закрыла блокнот. Встала. Подошла к книжному шкафу. И с усилием задвинула блокнот на самую верхнюю полку, за толстые тома энциклопедий, туда, где его не видно. Подальше от греха. «Не нужен мне никакой план», — думает она, — «Просто… просто буду собой. Какой бы я не была». Она вернулась в кресло. Села, уставившись на дверь. И через минуту встала, вернулась к шкафу, достала блокнот и открыла его на странице с «контролем дыхания». «На всякий случай».

***

В шесть часов она поймала себя на том, что в десятый раз протирает одно и то же зеркало в прихожей. Пальцы уже онемели, тряпка скользила по стеклу, оставляя разводы. — Прекрати, — сказала она своему отражению. — Ты ведёшь себя как дура. Отражение ничего не ответило. Гермиона швырнула тряпку в раковину. После она направилась в спальню и открыла шкаф. Долго смотрела на ряды одежды, перебирая вешалку за вешалкой. Что надевают, когда ждёшь человека, которого десять лет считала мёртвым? Что надевают, когда не знаешь, будешь ли ты его бить или целовать? В итоге она схватила первые попавшиеся джинсы и свитер. Назло. Чтобы он не думал, что она наряжалась для него. Потом, поколебавшись, переоделась в платье. Простое, тёмно-синее, не бальное, но и не домашнее. Посмотрела в зеркало. Снова сняла. Надела другое — розовое, нежное, с кружевным воротником. Она вообще не помнила, как и для чего его покупала. Оно выглядело нелепо на ней — слишком мягкое, слишком романтичное. В таком ходить ей было некуда. Она даже не могла представить ситуацию, в которой надела бы это платье. Может, именно поэтому оно висело здесь три года с биркой? В конце концов она осталась в джинсах и растянутом свитере, злая на себя за эту глупую рефлексию. Пока она пыталась заставить себя отойти от шкафа, сзади неё в камине вспыхнуло изумрудное пламя. Гермиона обернулась и увидела силуэт Гарри в огне. Обычно Поттеры использовали каминную сеть, только если нужно было сообщить что-то очень важное. Или срочное. Она направилась к камину и опустилась в кресло рядом. Она разглядела друга, который выглядел не лучше, чем она несколько часов назад. Волосы стояли торчком ещё сильнее обычного, глаза опухшие, а очки были надеты наперекосяк, одна дужка торчала вбок. — Гермиона, ты как? Мы вчера потеряли тебя из виду, Джинни волнуется. После того, как… — он запнулся, и в горле у него дернулся кадык. — Этот… — Гарри подбирал слово так долго, будто перебирал ругательства в голове и не мог найти достаточно грязного. Потом выдавил с таким усилием, будто гвоздь жевал, — Малфой… Гермиона даже не удивилась. В целом, она ждала чего-то похуже. Более шумной и бурной реакции. В конце концов, это же Гарри. — Гарри, я… — начала она, нацеливаясь ответить что-то едкое, за то, что они сейчас совершенно не вовремя. Но в моменте поняла: так нельзя. Они даже в такой ситуации пытаются как лучше, как умеют. Она выдохнула, отчего пламя в камине пошатнулось. — Всё в порядке. Гарри, я взрослая девочка, разберусь. Правда. Джинни, видимо, услышав её голос, подбежала и появилась рядом с Гарри. Она отодвинула мужа плечом и втиснулась в камин так, что искры полетели во все стороны. — Гермиона Грейнджер! — голос Джинни был выше обычного. — Почему я не в курсе?! Что это, мать твою, было?! Почему ты молчала? Десять лет! Десять лет, Гермиона! — Пожалуйста, не сейчас. Я правда не могу. Потом. Я вам всё расскажу. Обещаю. — Миона, — сказал Гарри, стараясь успокоить Джинни, удерживая её за плечи, пока та пыталась вырваться и продолжить допрос, — просто знай, что мы всегда с тобой и подде… Гермиона махнула рукой, и силуэты из камина исчезли, оборвавшись на полуслове. Пламя погасло, оставив после себя только запах дыма и золы. Она стояла неподвижно ещё минуту, глядя на пустой, почерневший камин. Гермиона сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Что она сделала? Друзья беспокоятся, а она отпихивает их, отсылая куда подальше. Предательница. Ей захотелось снова вызвать их. Прямо сейчас. Сказать: простите, я не то хотела, я дура, останьтесь, побудьте со мной, мне страшно, мне холодно, я не знаю, что делать. Она даже шагнула к камину. И остановилась, снова посмотрела на часы. 18:39 У неё меньше двадцати минут. Осознав это, она стала наворачивать круги по комнате. Из угла в угол. От двери к окну. От окна к дивану. Она почувствовала как замёрзли её руки и пальцы ног, хотя в квартире было тепло. Это были нервы. Она рванула на кухню, чтобы налить себе кофе. Руки тряслись так сильно, что она просыпала половину молотых зёрен мимо чашки, а половина воды попала далеко не в чашку. Кипяток зашипел на столешнице, смешиваясь с кофейной крошкой в грязную лужу. Она смотрела на это месиво и… Это стало последней каплей. Схватив чашку, она с силой швырнула её в стену. Та разбилась с звенящим звуком, белые осколки брызнули в разные стороны, вонзаясь в кухонный гарнитур. Она медленно сползла по стене на пол, обхватила колени руками и прижалась к ним лбом. В квартире вновь царила тишина, и лишь часы отбивали своё. Тик. Так. Тик. Так. Каждый удар отдавался в висках, пульсировал под кожей, проникал в самые закоулки сознания. Она зажмурилась, пытаясь заткнуть уши, но этот звук был уже внутри неё. Он въелся в неё за эти пять часов. Она не выдержала и подскочила. Тик. Так. Схватила первое, что попало под руку. Это был тяжёлый кухонный нож, с чёрной рифленой рукояткой. Пальцы сжались до хруста. Тик. Она обернулась. Замахнулась со всей силы. Так. И кинула его прямо в часы. Нож с глухим стуком вонзился прямо в центр циферблата. Попала чётко. Стекло посыпалось на пол хрустальным дождём. Заколдованные часы остановились на секунду на отметке 18:56, а затем все три стрелки жалобно звякнули и безжизненно повисли. Маятник дёрнулся в последний раз и замер. Звук прекратился. Она стояла, тяжело дыша, и смотрела на торчащую из часов рукоятку и разбитое стекло. Тишина. Часы больше не тикали. Время замерло. Впервые за последние пять часов она не слышала этого проклятого тик-така. И в этой тишине, оглушительной после бесконечно повторяющегося стука, она вдруг отчётливо поняла. Поняла всем своим нутром, каждой клеточкой тела. Она не готова. Не готова.