Под стеклом

— Кевин, ты такой тупой! — Рико прошипел, его лицо исказилось гримасой, в которой смешались ярость, отчаяние и невыносимое чувство беспомощности. — Почему ты не можешь просто понять?! Тебя убьют. Не я, так кто-то другой. Хозяин спятил, вот и всё! Поэтому свали, пока можешь! Он говорил, почти не дыша, каждое слово вылетало, как пуля, но Кевин лишь наблюдал за ним с тем же странным, отстранённым спокойствием. Казалось, угроза смерти просто не достигала его сознания. — И всё? — Кевин поднял бровь, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти издевательская нота. — Ни одного вопроса про поцелуй? Он не чувствовал страха. Совсем. Наоборот, в его зелёных глазах читалось что-то новое и страшное для Рико — жалость. Глубокая, всепоглощающая жалость к нему самому. Как будто Рико был тем, кто застрял в ловушке, а не Кевин. Этот взгляд обжёг сильнее любого оскорбления. Рико фыркнул, пытаясь вернуть себе контроль через привычное презрение. — Тут и спрашивать нечего. Всё и так понятно. Ты просто долбоёб, — он выдохнул, и в его голосе вдруг прорвалась горечь, которую он не смог сдержать. — Даже своего Жана тебе, выходит, не жалко. Что с ним будет, когда тебя не станет? Думал об этом? Кевин на мгновение замер, и его спокойствие впервые дало трещину. На лице промелькнула искренняя растерянность. — При чём тут Жан? — спросил он тихо, и в этом вопросе было не притворство, а настоящее непонимание. Он, видимо, до сих пор считал, что их с Жаном связь — его личное дело, невидимое и неважное на фоне больших игр хозяина и Рико. Этот простой вопрос обнажил пропасть между ними. Для Рико Жан был слабостью Кевина, его ахиллесовой пятой, ещё одним рычагом давления и частью сложного уравнения выживания. Для Кевина это было просто частью жизни. Чем-то, что не должно было иметь значения в этой смертельной схеме и в этой разнице восприятия была вся трагедия их положения. Рико смотрел на мир как на поле боя, где каждое чувство — уязвимость. Кевин, даже понимая опасность, всё ещё пытался где-то в уголке сохранять что-то человеческое и эта попытка сейчас казалась Рико самой глупой и самоубийственной вещью на свете. — Рико, давай просто поговорим. Нормально. Я уже просто не могу. Хватит убегать от меня, хватит этих угроз и намёков. Мне правда нужно узнать всю правду. Голос Кевина звучал устало, но в нём была упрямая, несгибаемая решимость. Он не отводил взгляда, и в его зелёных глазах читалась не паника, а потребность добраться до сути, какой бы ужасной она ни была. Рико сжал кулаки, чувствуя, как его терпение, и без того висящее на волоске, рвётся. — Ты её и так знаешь! — его голос сорвался на резкий, раздражённый выкрик. — Хозяин приказал убить тебя, и всё! Не убью я — сделает кто-то другой! Я предлагаю тебе уйти, чтобы просто не умереть! Что тут ещё объяснять?! — Хорошо, — Кевин не сдавался, его тон стал ещё более настойчивым, аналитическим. — Почему Хозяин хочет меня убить? Я же ничего ему не сделал. Я играю хорошо. Я приношу прибыль. В чём логика? Они снова шли по кругу. Этот бесконечный, бесплодный круг. Рико чувствовал, как ярость поднимается к горлу, смешиваясь с отчаянием. Почему он настолько тупой? Почему не может просто принять факт и бежать? Зачем ему эта проклятая логика в мире, где её давно нет?! — Логики нет! — Рико почти крикнул. Его лицо было искажено гневом. — Ты что, не понимаешь? С ума он сошёл! Просто! Мания величия, паранойя, чёрт знает что ещё! Он выпалил это, тяжело дыша, и на мгновение в комнате воцарилась тишина. Рико сказал и теперь поднялся с кровати, глядя на Кевина, с почти животным ожиданием — поймёт ли он наконец, насколько всё серьёзно? Поймёт ли, что против безумия нет аргументов, есть только бегство? Рико уже знал. Знать — это было одно. Но видеть эту упрямую, глухую стену непонимания в глазах Кевина, эту наивную веру в логику и правила — это было невыносимо. Слова иссякли. Угрозы не работали. Мольбы игнорировались. Оставался только язык, который, как ему казалось, Кевин поймёт наконец-то. Язык физической угрозы. Его взгляд, секунду назад полный яростного отчаяния, стал пустым и сосредоточенным. Без предупреждения, без рывка — просто быстрое, точное движение. Его правая рука метнулась вперёд и обхватила горло Кевина. Не со всей силой, не чтобы убить сразу, но достаточно жёстко, чтобы перекрыть дыхание и приковать к месту. Ладонь впилась в шею, большой палец упирался в кадык. Кевин замер. Его глаза, полные минуту назад решимости и вопросов, расширились от чистого, немого шока. Он не сопротивлялся сразу — его тело и разум отказывались верить в происходящее. Воздух со свистом прошёл через его сжатые голосовые связки. — Что ты делаешь? — вырвалось у него хрипло, сдавленно, больше похожее на стон, чем на вопрос. В этом вопросе не было страха смерти. В нём было нечто худшее — абсолютное, леденящее недоумение и предательство. Он смотрел в глаза Рико, ища в них хоть намёк на привычную игру, на блеф, на театральность, но находил только пустую, отчаянную решимость. Рико не играл. Он демонстрировал последний, самый чёрный аргумент. Вот что я должен сделать. Вот чем это закончится, если ты останешься. И в этой тишине, прерванной только хриплым дыханием Кевина и тяжёлым биением двух сердец, наконец, возможно, до него начало доходить. Не логика безумия хозяина, а простая, физическая реальность руки на его горле и безысходности в глазах того, кто её приложил. Рико ослабил хватку, позволив Кевину сделать резкий, хриплый вдох. Их лица оставались опасно близко, так близко, что Рико чувствовал на своей коже тепло его выдоха и видел каждую мельчайшую трещинку в той броне спокойствия, что только что была разбита. — Слушай, Кевин, давай договоримся, — голос Рико был низким, сдавленным, но неумолимым. — Либо ты сваливаешь этой ночью. Либо… — он сделал крошечную паузу, — я ломаю тебе руку, и ты всё равно валишь. Выбирай. Кевин не отвечал. Он просто уставился на Рико, и его взгляд был пустым — не от страха, а от глубочайшей растерянности и обиды. Как будто кто-то взял и стёр всё, что он думал, что знал о мире и о человеке перед ним. Он выглядел потерянным ребёнком, которому только что объяснили, что законы физики — ложь. — Рико, я… — он попытался что-то сказать, голос был хриплым и сломанным. — Никакого «я»! — Рико резко оборвал его, отстраняясь на несколько сантиметров. В его глазах вспыхнула отчаянная, почти мольбящая ярость. — Просто свали отсюда! Я так много, блять, прошу?! Одно простое дело! Он не мог больше этого выносить. Находиться в этой комнате, видеть этот взгляд, чувствовать эту непрошибаемую тупость, которая сейчас могла стоить ему жизни. Он рванулся, чтобы встать с кровати, сбежать, захлопнуть за собой дверь и надеяться, что Кевин наконец-то пошевелит мозгами. Но не успел он оторваться и на сантиметр, как сильная рука обхватила его запястье и с неожиданной силой потянула обратно. Рико грузно опустился на матрас, ошеломлённый. — Никуда не убежишь, — проговорил Кевин. Его голос звучал тихо, но уже не растерянно. В нём появилась новая нота — не злости, а какой-то тяжелой, выстраданной ясности. — Допустим, я уйду. И что? А что будет с Жаном? С тобой? С воронами в конце концов? Ты думал об этом? Вопросы, которые Рико так старательно от себя отгораживал, были выброшены ему в лицо. Он попытался вырвать руку, но Кевин держал крепко. — Это тебя уже не должно будет волновать! — выкрикнул Рико, и в его голосе прозвучала отчаянная, детская жестокость. — Ты будешь далеко! Ты будешь жив! Остальное уже не твоя забота! — Рико, посмотри на меня. Кевин не повышал голоса, но его рука поднялась и твёрдыми пальцами приподняла подбородок Рико, заставив того встретиться с ним взглядом. В зелёных глазах не было страха. Была усталая, но непоколебимая решимость. — Я не уйду. Не просто так. Не брошу ни тебя, ни Жана, ни свою команду. Ты меня понял? Рико со злостью и леденящей ненавистью впился в него взглядом. Глупец. Самоубийственный дурак! Каждая клетка его тела кричала от ярости, смешанной с чем-то похожим на отчаяние. — Я тебя заставлю, — выдохнул он, и в этом была клятва, высеченная из собственного бессилия. — Попробуй, — тихо бросил Кевин вызов, и в этом коротком слове было принятие всех правил новой, страшной игры. Рико принял его. Он снова задергался, пытаясь вырвать запястья из железной хватки Кевина. Мышцы на его руках напряглись до дрожи, но Кевин держал его с неожиданной, пугающей силой. — Какой же он сильный, — мелькнула у Рико почти отстранённая мысль, прежде чем её затопила новая волна ярости. — Что ещё? — прошипел Рико, перестав бороться, но не отводя глаз. — Я не нарушу своего слова. Сегодня и завтра днём ты в безопасности. Но потом… — он наклонился ближе, и его дыхание обожгло кожу Кевина, — потом ты будешь плакать от того, что не ушёл, когда был шанс. Будешь молить о смерти. Понял? Он впился в него гневным, почти безумным взглядом, пытаясь передать весь ужас того, что ждёт впереди. — Так что отпусти. Кевин тяжело, устало вздохнул. Его взгляд скользнул по лицу Рико, по этой маске ненависти, за которой, он знал, скрывалось что-то другое — паника, страх, может, даже что-то похожее на заботу, извращённую и неузнаваемую. — Почему ты такой упрямый? — спросил он почти шёпотом, и в его голосе звучало не раздражение, а странная, горькая жалость. — То же самое могу сказать и тебе, — моментально отрезал Рико, его глаза сверкнули. Кевин медленно разжал пальцы, отпуская его запястья. Кожа под ними была красной и горячей. Рико мгновенно отпрянул, как от касания раскалённого металла. Он злобно, с ненавистью взглянул на Кевина последний раз, затем развернулся и тяжело опустился на свою кровать, спиной к нему. Его плечи были напряжены как струны, а внутри бушевала буря — ярость, страх, и осознание того, что его самый страшный план провалился. Он не смог его напугать до бегства и теперь у него остался только день, чтобы придумать что-то ещё. Что-то, что спасёт этого идиота вопреки его же собственной воле. — Рико… — голос Кевина прозвучал тихо, и в нём, впервые за весь этот кошмарный разговор, дрогнула какая-то неуверенность, лёгкая, едва уловимая дрожь. — Хватит уже, — Рико резко оборвал его, не оборачиваясь. Его голос был приглушён одеялом. — Всё настроение испортил. Ложись спать. — У тебя его и не было, — мягко, но точно констатировал Кевин. Не как упрёк, а как факт. Молчание. Потом из-под горы одеяла донёсся глухой, сдавленный голос, полный такой искренней, неконтролируемой боли, что Кевин замер: — Как я могу жить спокойно, зная, что тебя убьют? Слова повисли в темноте. Они были не очередной угрозой и не манипуляцией. Это был выдох абсолютного отчаяния, которое Рико больше не мог держать в себе. Тишина стала ещё глубже. Потом Кевин произнёс очень тихо, почти про себя: — Ты волнуешься за меня. Это было не вопрос, а открытие. Неприятное, сложное, но открытие. Рико тут же, будто обжёгшись, попытался накинуть на эти слова привычный циничный покров, но получилось слабо и неубедительно: — Конечно волнуюсь. Мне больше не найти такого послушного питомца, как ты. Из Жана никакого толку. Только сопли и лягушки. Но яд в его словах выдохся. Они прозвучали почти устало. Ещё одно долгое молчание. Рико уже почти думал, что разговор окончен, когда Кевин сказал: — Ладно. Рико не пошевелился. — Я уйду завтра ночью. Хорошо? Слова дошли до сознания не сразу. Потом, будто ледяной вал, на Рико накатила волна облегчения. Оно было таким всепоглощающим, что на миг перехватило дыхание и заставило закрыть глаза под одеялом. Всё тело обмякло, сбросив невероятное напряжение последних дней. И тут же, следом, пришла другая, горькая мысль, пронзительная, как укол: А можно было так просто? С самого начала? Без всех этих угроз, хваток за горло и обещаний убийства? Просто сказать, что боишься за него? Но он тут же прогнал её. Нет. Для них, для него, для этого проклятого места — нет. Это был единственный язык, который он понимал, пусть он был уродливым, жестоким и полным лжи, но он сработал. — Завтра ночью. Без прощаний. Просто исчезни. Рико сам не ожидал от себя следующих действий. Казалось, спасительное решение Кевина сняло с него какую-то невидимую хватку, освободив странную, почти иррациональную потребность. Он резко скинул одеяло, встал и, не говоря ни слова, подошёл к кровати Кевина. Тот смотрел на него с настороженным удивлением, но не протестовал, когда Рико лёг рядом, заняв узкое пространство между ним и стеной. — Хороший песик, — пробормотал Рико, и в его голосе, сквозь привычную язвительность, прозвучала какая-то новая, смущённая нежность. Он обнял Кевина за талию — жест неловкий, но твёрдый, — и наклонился, чтобы быстро, по-собачьи, чмокнуть его в нос. Кевин вздрогнул, но не оттолкнул. Вместо этого он рассмеялся — коротко, сбивчиво, почти неверяще. — Твоя награда — это встреча с Ваймаком, — продолжил Рико, уткнувшись лицом ему в плечо. Его голос стал приглушённым. — Своего папочку хоть увидишь. Кевин замер. — Откуда ты знаешь?.. — Я привык копаться в твоих вещах, когда тебя нет, — равнодушно признался Рико, как будто речь шла о погоде. — И это письмо не стало исключением. И да, подозреваю, что свалишь прямиком к лисам. Логично. Кевин промолчал, что было равносильно подтверждению. Потом, после паузы, тихо сказал: — Я знаю, что тебе неприятен Жан, но, пожалуйста, позаботься о нём. Хотя бы немного. Рико фыркнул, но без настоящей злобы. — Ой, да что с твоим Жаном случится-то? Глядишь, и бросит тебя, изменника, как только новенького найдёт. — В смысле «изменника»? — Кевин нахмурился, искренне не понимая. Рико приподнялся на локте и показал пальцем на свои собственные губы, а потом провёл тем же пальцем по губам Кевина. — Вот это. Значение у поцелуев, вообще-то, есть. Кевин покраснел, но его ответ был спокойным: — Но это ничего не значит. Мы же не встречаемся. Рико откинулся на подушку и уставился на него с немым, преувеличенным изумлением. — В смысле, вы не встречаетесь? — его голос стал выше от неверия. — Тогда че он покраснел, как рак, когда я про тебя спрашивал и глаза у него были, как у потерянного щенка, когда думал, что я тебя убил? — Тогда? — переспросил Кевин, и на его лице появилось замешательство. Казалось, для него существовала какая-то своя, сложная система координат, в которой поцелуй мог быть «ничего не значащим», а ревностная защита и паника Жана — просто «дружбой». Рико смотрел на него, и злость понемногу уступала место странному, почти философскому недоумению. Он провёл всю жизнь, манипулируя людьми, читая их слабости, а тут столкнулся с чем-то настолько простодушным и в то же время непроницаемым, что это выводило его из себя и завораживало одновременно. Его псина оказалась существом с абсолютно иной, запутанной внутренней жизнью, которую он, Рико, со всем своим цинизмом, до конца понять так и не смог. — Всё, давай спать, — буркнул Рико, как будто подводя черту под всей этой нелепой, эмоциональной кутерьмой. И, к удивлению Кевина, он действительно просто закрыл глаза. Напряжение последних дней, смешанное с облегчением от договорённости, оказалось сильнее его. Почти в ту же секунду его дыхание стало ровным и глубоким — он вырубился, как отключённый. На утреннюю тренировку Рико проснулся сам, ещё до будильника. В голове чётко стучала одна мысль: Он должен исполнить свой план. Пока Кевин не уехал. Ведро со льдом он, конечно, достать не мог, но кружка была под рукой. Он наполнил её до краёв ледяной водой, подошёл к спящему Кевину и без лишних церемоний вылил ему прямо в лицо. — А-а-аргх! Что за хуйня?! — Кевин вздрогнул и вскочил, отряхиваясь, как мокрый пёс. Вода стекала с его волос на простыню. — Просыпайся, — невозмутимо сказал Рико, отступая на шаг, чтобы не попасть под размахивающие руки. — Ты должен насладиться своим последним днём в Эверморе. Кевин, вытирая лицо рукавом, посмотрел на него. Его первоначальное раздражение быстро сменилось чем-то другим — пониманием, а за ним пришла грусть, тяжёлая и тихая, осевшая в уголках его глаз. — Просто думай о скорой встрече с папочкой, — бросил Рико, стараясь говорить легко, но получилось немного резковато. — А не об этом всём остальном. С этими словами он развернулся и ушёл из комнаты, не дожидаясь, пока Кевин оденется или что-то ответит. В коридоре он на мгновение замедлил шаг. Возможно, он будет скучать. Найти кого-то настолько послушного и в то же время способного выводить его из себя, как Кевин, было чертовски сложно. Почти невозможно. Они появились на корте позже всех — в последнее время так и было. Рико бросил быстрый, оценивающий взгляд по сторонам. Хозяина не было. Не было его ледяной фигуры у бортика, не было его давящего присутствия. Рико выдохнул с глухим, почти неслышным облегчением. Сегодня, этот последний день, он мог провести без прицельного взгляда у себя за спиной. Это был маленький, украденный у судьбы подарок и он намеревался использовать его по-своему. Утренняя, дневная и вечерняя тренировки прошли как обычно — в густом, напряжённом воздухе, наполненном свистом мячей, стуком кед о паркет и отрывистыми командами. Но было одно, почти невидимое отличие. Рико игнорировал. Он игнорировал тихие перешёптывания Кевина и Жана, когда те обменивались быстрыми, полными тревоги взглядами. Он игнорировал мелкие косяки Кевина — запоздалые передачи, чуть замедленные рывки. Никаких едких замечаний, никаких унизительных дополнительных упражнений. Он просто пропускал это мимо себя, как будто не замечал. Это был его прощальный подарок. Никто не замечал. Для команды это был просто очередной день под властью их капризного капитана. Только Кевин ловил на себе этот странный, нарочито отстранённый взгляд и чувствовал в нём не равнодушие, а что-то другое — молчаливый договор. Весь день Рико делал вид, что Кевина не существует и Кевин, приняв правила, общался почти исключительно с Жаном, который то и дело бросал на Рико настороженные, полные непонимания взгляды. Когда тренировки окончательно завершились и игроки начали расходиться по своим комнатам, усталые и молчаливые, Рико задержался, якобы чтобы проверить инвентарь. Он вышел в главный холл, и тут же его дыхание перехватило. У выхода, освещённый холодным светом потолочных ламп, стоял хозяин. Его осанка была, как всегда, безупречной, но в ней читалась особая, зловещая собранность и рядом с ним, бледный и напряжённый до дрожи в сжатых кулаках, стоял Кевин. Он должен был быть в это время с Жаном, готовиться к побегу. Вместо этого он был здесь, в самом логове опасности. Сердце Рико упало в пятки, но он заставил ноги двигаться вперёд. Лицо его оставалось спокойным, лишь лёгкая, едва уловимая тень интереса скользнула по нему. — Что-то случилось, хозяин? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал лёгким, почти беззаботным, как бывает после долгой, но удовлетворительной работы. Внутри же всё замерло, ожидая худшего. — Я решил убедиться, что ты не сдаёшь свои обороты, Рико, — голос Тэдзцуси был ровным, но в нём висела стальная струна. Его взгляд скользнул от одного к другому, холодный и оценивающий. — Сыграешь с Кевином один на один, а я посмотрю, кто из вас сегодня лучше. Рико застыл. За этими простыми, почти обыденными словами явно скрывалось что-то ужасное. Атмосфера была не тренировочной, а судебной и взгляд хозяина ему не нравился — в нём была не просто проверка, а хищная, выжидающая заинтересованность. Может, он узнал про побег? Может, это ловушка? — Хорошо, — Рико бесстрастно кивнул, не показав ни тени внутреннего урагана. Он схватил Кевина за локоть — жест, который можно было принять за решимость капитана вести своего игрока, — и почти потащил его обратно в раздевалку. Дверь захлопнулась, отрезав их от давящего присутствия. В пустом, пропитанном запахом пота и старости помещении Рико резко развернулся и прижал Кевина к холодной кафельной стене. Ладонь легла ему на грудь, не чтобы причинить боль, а чтобы зафиксировать, чтобы убедиться, что тот слушает. — Кевин, слушай меня и слушай внимательно, — прошипел Рико, его лицо было всего в сантиметре от бледного лица. — Будь начеку. Я не знаю, к чему клонит это соревнование. Ты всё понял? Кевин, и так испуганный, под действием этого взгляда и тона стал выглядеть почти панически. Он кивнул, глаза его были огромными. — Может, мне поддаться тебе? — выдохнул он. — Он наверняка накажет тебя, если ты проиграешь… Рико усмехнулся — коротко, беззвучно, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Уверяю тебя, у тебя риски в разы выше. Просто играй. Как играл всегда, но будь готов ко всему. Он отступил, оторвав ладонь от его груди, и резко принялся срывать с себя тренировочную майку, чтобы надеть игровую. Его движения были резкими, отрывистыми. — Быстрее. Нельзя заставлять его ждать. Это только разозлит его. Через несколько минут они вышли на пустой, ярко освещённый корт. Хозяин занял свою позицию у центральной линии, опираясь на трость. Воздух был густым и тихим, лишь гул вентиляции нарушал зловещую тишину. Двое молодых людей встали друг напротив друга, разделённые не только линией, но и тяжестью невысказанных слов и смертельной угрозы, витающей под сводами зала. Игра началась. Мяч упал на паркет с глухим, упругим стуком, и этот звук прозвучал как удар гонга. Рико смотрел на Кевина через разделяющую их линию. В зале не было никого, кроме них троих: два игрока и хозяин у бортика, чьё присутствие давило на плечи тяжелее любой бетонной плиты. — Начинайте, — голос Тэдзцуси разрезал тишину. Рико рванул первым. Его тело, несмотря на боль и усталость последних дней, откликнулось мгновенно — рефлексы, вбитые годами адских тренировок. Он перехватил мяч клюшкой, ушёл влево скользящим движением, заставляя Кевина сместиться, и резким, хлёстким ударом отправил снаряд в нижний угол. Гол. Кевин даже не вздрогнул. Он молча подобрал мяч, вернулся на центральную линию, и в его глазах зажглось то холодное, упрямое пламя, которое Рико видел лишь в самые критические моменты матчей. Он не собирался быть жертвой. Следующая атака Кевина была стремительной и экономичной, никаких лишних движений. Он обманул Рико ложным замахом, проскочил мимо его выставленной ноги, используя корпус как щит, и чётко пробил в левую девятку. Сетка вздрогнула. — Интересно, — донёсся от бортика бесстрастный комментарий. Хозяин не шевелился, только трость чуть качнулась в его пальцах. Рико стиснул зубы. Его собственное тело, такое привычное и послушное, вдруг стало тяжёлым, но он не мог позволить себе сдаться. Не сейчас. Не перед ним. Он начал играть агрессивнее, перекрывая Кевину все зоны, зажимая его у флангов, встречая корпус в корпус. Ещё гол — 2:1. Потом Кевин сравнял — 2:2. Счёт пополз вверх, как температура у больного в лихорадке. Рико брал скоростью и опытом, Кевин отвечал хладнокровной расчётливостью. 4:3 в пользу Рико. Кевин тут же сравнял, протаранив защиту и пробив с разворота — 4:4. Рико вырвался вперёд, используя свой коронный финт, — 6:5. Кевин догнал, перехватив передачу и молниеносно атаковав пустые ворота, — 6:6. Пот заливал глаза, дыхание сбивалось, но Рико не позволял себе ни секунды передышки. Он чувствовал, как Кевин больше не сдерживается. Исчезла та прежняя осторожность, та тень сомнения, что мешала ему в личных противостояниях. Сегодня он играл как равный. 8:8. До конца матча оставалось тридцать секунд. Владение у Рико. Он двинулся вперёд, чувствуя, как мышцы ног наливаются свинцом. Кевин встречал его в центре, низко присев, руки раскрыты. Рико сделал обманный финт вправо, рванул влево — и Кевин не повелся. Он прочитал его движение, как открытую книгу. Мяч был потерян. Кевин молниеносно развернулся и погнал мяч к противоположным воротам. Пятнадцать секунд. Десять. Рико мчался за ним, чувствуя, как лёгкие разрываются от недостатка кислорода, но расстояние не сокращалось. Пять секунд. Кевин на замахе убрал Рико с пути, выходя на ударную позицию. Три. Две. Одна. Удар. Мяч пулей вонзился в самый угол, в миллиметре от выставленной клюшки Рико. Сетка вздрогнула. 9:8. Кевин выиграл. На корте повисла мёртвая, абсолютная тишина. Рико стоял, согнувшись, упираясь руками в колени и пытаясь отдышаться. Кевин замер с мячом в руках, глядя на табло, словно сам не веря в произошедшее. Рико поднял голову. В его взгляде, устремлённом на Кевина, не было злости. Было только тяжёлое, усталое признание. Ты действительно сильнее и именно поэтому ты должен уйти. Хозяин смотрел на них, и в уголках его губ застыла тень улыбки, не предвещавшей ничего хорошего. Хозяин всё-таки отпустил их. Его взгляд, сверлящий и тяжёлый, ещё несколько секунд буравил спины уходящих, прежде чем они скрылись за дверью раздевалки. Эта подозрительная, кривая ухмылка никак не желала исчезать из памяти Рико. Он не получил выговора. Ни единого замечания. Хозяин просто наблюдал, как они уходят, и молчал. Это было хуже любого крика. — Мне нужно сейчас уезжать, Кевин, — голос Рико прозвучал ровно, но в нём чувствовалась та особенная, отстранённая пустота, которая всегда появлялась перед съёмками. Кевин смотрел на него сложным, почти умоляющим взглядом. В раздевалке горел только тусклый дежурный свет, и в его полумраке глаза Кевина казались огромными и влажными. — Я думал, что мы побудем вместе, — тихо сказал он. — Сегодня же последний день. Рико усмехнулся, коротко и беззвучно. В этой усмешке не было прежней язвительности — только усталая горечь. — Нежности оставь для Жана, — бросил он. — А мне пора. Он сделал шаг к двери, потом ещё один. У самого порога его ноги словно приросли к полу. Он замер, не оборачиваясь, чувствуя, как внутри поднимается удушливая волна — не страха, нет, а какого-то мерзкого, липкого предчувствия, от которого холодели кончики пальцев. С ним всё будет хорошо. Он уйдёт сегодня ночью. Всё будет хорошо. Рико с усилием заставил себя двинуться дальше. Коридор встретил его привычным гулом вентиляции и тусклым светом аварийных ламп. Он уже свернул к выходу, когда услышал крадущиеся шаги. Лёгкие, почти бесшумные, но выдающие нервное напряжение. — Зейн, — окликнул Рико, даже не поворачивая головы. Его голос эхом разнёсся по пустому коридору. Фигура в капюшоне замерла на месте, как кролик перед удавом. — Ты же знаешь, что ходить по ночам к девушкам запрещено. Он медленно повернулся, и в его глазах не было ни капли привычной насмешки. Только ледяная, предупреждающая пустота. Зейн побледнел и начал пятиться к стене. Рико не ускорил шаг. Наоборот — он двигался с той особенной, тягучей грацией хищника, который знает, что жертве некуда бежать. Кеды бесшумно ступали по кафельному полу, и каждый шаг отдавался в тишине коридора глухим, ритмичным эхом. Спина Зейна через пару секунд с глухим стуком вжалась в холодную стену, и отступать дальше было уже некуда. Он смотрел на приближающегося Рико с таким ужасом, будто перед ним стоял не капитан команды, а сама смерть в чёрной водолазке. — Чего это ты убегаешь? — голос Рико был тихим, почти ласковым, и от этой ласки мороз продрал бы по коже даже самого стойкого. — Я же просто хочу помочь тебе не совершить ошибку. Отвести тебя к хозяину, чтобы он лично объяснил правила ночного передвижения. Ты же любишь, когда тебе объясняют лично? Зейн затряс головой так сильно, что капли пота слетели с его лба. — П-пожалуйста, не надо, — его голос сорвался на писк. — Я так больше не буду! Честно! Никогда! Рико склонил голову к плечу, изображая задумчивость. В тусклом свете его глаза казались двумя чёрными провалами. — «Не будет он», — передразнил он, растягивая слова. — А мне что, прикажешь Жана к тебе приставить? Чтобы он тебя к кровати привязывал по ночам? Французские узлы, говорят, очень надёжные. Особенно если добавить кляп, чтобы не орал. Зейн побледнел до синевы. Его челюсть мелко дрожала, он не мог выдавить из себя ни звука, только смотрел на Рико затравленным, полным ужаса взглядом. Голова его склонилась, обнажая беззащитную шею — жест абсолютной капитуляции. — П-просто сделайте вид, что вы меня не видели, — прошептал он, глядя в пол. — Пожалуйста. Я всё отработаю. Всё, что скажете. Рико смотрел на него сверху вниз, и внутри него боролись две силы. Одна, привычная, холодная, требовала наказать, утвердить власть, поставить на место. Другая, усталая и странно опустошённая, напоминала: Сегодня последний день. Сегодня Кевин уходит. Какое тебе дело до этого придурка и его девчонки? Он молчал так долго, что Зейн, кажется, перестал дышать. — У тебя тридцать секунд, — наконец выдохнул Рико, отворачиваясь. — Исчезнуть из этого коридора. Чтобы я тебя даже не чувствовал. Понял? Зейн исчез быстрее, чем испуганная ящерица. Только эхо торопливых шагов прокатилось по пустому коридору. Рико остался один. Где-то там, за стенами, его ждала машина, съёмка, чужие руки и чужие взгляды, а здесь, в гнезде, оставался Кевин, у которого, возможно, не получится уйти, но это был его собственный бой. Рико сделал всё, что мог. Оставалось только верить. Он развернулся и зашагал к выходу, чувствуя, как тяжёлое предчувствие снова сжимает сердце ледяными пальцами. Рико вышел к служебному выходу. Чёрный внедорожник уже ждал, мотор работал на холостом ходу, фары выхватывали из темноты полосу мокрого асфальта. Водитель, безучастный, как манекен, смотрел прямо перед собой, а на переднем пассажирском сиденье, даже не оборачиваясь, сидел Хозяин. Рико сел на заднее, дверь мягко захлопнулась. Машина тронулась. Он смотрел в тёмное стекло, на пролетающие мимо огни ночного города, и поймал себя на странном, почти болезненном облегчении. Сейчас он перестанет думать. Всего на несколько часов. Этого достаточно, чтобы не сойти с ума. Наркотики появились в его жизни не так давно — около двух лет назад. И никогда не были регулярными. Только для самых тяжёлых съёмок, когда клиенты заказывали что-то особо изощрённое, а хозяин не хотел рисковать своим активом. Рико помнил первый раз: игла, холодная жидкость в вене, и ощущение, как собственное тело перестаёт быть врагом. Как страх отступает куда-то далеко, за толстое стекло, а боль становится чужой и неважной. С тех пор это случалось, может быть, раз в несколько месяцев. Достаточно редко, чтобы не сформировать зависимость. Достаточно часто, чтобы Рико успел возненавидеть это состояние — и одновременно ждать его, когда становилось совсем невмоготу. Сегодня был как раз такой случай. Он закрыл глаза, чувствуя, как вибрация мотора убаюкивает измученное тело. Кевин уйдёт сегодня ночью. Он будет в безопасности, а завтра Рико проснётся в пустой комнате и придётся учиться жить заново. Машина въехала в освещённый тоннель. Полосы света побежали по салону, выхватывая из темноты профиль хозяина. Рико сжал кулаки, пряча дрожь в пальцах. Скоро игла. Скоро пустота. Скоро он перестанет чувствовать, как внутри разрывается что-то важное, без чего, оказывается, невозможно дышать. Рико смотрел в окно, но не видел ничего, кроме собственного отражения — бледного, с застывшими глазами человека, который когда-то перестал быть ребёнком. Одиннадцать лет. Он помнил этот возраст. Ещё не капитан, ещё не машина для побед. Просто мальчик, которого привезли в Эвермор и сказали, что теперь это его дом, а дядя, который раньше едва замечал его существование, вдруг проявил интерес. Тёплый, почти отеческий. Рико тогда даже обрадовался. Первые фотосессии казались почти безобидными. Спортивная форма, улыбка по команде, реклама новой экипировки. Он чувствовал себя важным. Нужным. Впервые за долгое время — замеченным. Потом костюмы стали откровеннее. Бельё вместо формы. Позы, от которых внутри всё сжималось от непонятного, липкого стыда. Фотограф говорил: «Расслабься, это искусство». Дядя кивал из угла. Рико расслаблялся, потому что не знал, что можно делать иначе. Потому что боялся, что если откажется — интерес пропадёт и он снова станет пустым местом. Через полгода добавились женщины. Модели, актрисы, просто красивые незнакомки, пахнущие дорогими духами. Они касались его плеч, талии, бёдер, а он должен был выглядеть влюблённым. Должен был улыбаться. Должен был молчать, когда их пальцы задерживались на его коже дольше, чем требовал кадр. А через год — мужчины. Вот это Рико запомнил особенно отчётливо. Потому что в тот день он впервые по-настоящему испугался. Не камер, не вспышек. А того, что происходит с ним по ту сторону объектива. Взрослые мужчины, от которых пахло виски и сигарами, смотрели на него не как на спортсмена и не как на модель. Они смотрели на него как на вещь. Красивую, дорогую, полностью принадлежащую тому, кто заплатил. Дядя стоял в углу и наблюдал. Спокойно. Удовлетворённо. Словно проверял качество нового актива. Рико тогда впервые захотел исчезнуть. Провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, стать кем угодно — только не тем мальчиком в кадре, который разучился говорить «нет». Но он не исчез. Он остался, потому что выбора не дали, потому что Эвермор стал его клеткой, а дядя — единственным человеком, который, как ему казалось, вообще замечал его существование. Сейчас, в темноте автомобиля, Рико чувствовал, как прошлое накатывает липкой, тошнотворной волной. Одиннадцать. Потом двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. Съёмки, улыбки, чужие руки, чужие взгляды, чужая боль, которую он научился прятать так глубоко, что иногда сам забывал, где она лежит. Машина мягко покачивалась. Хозяин молчал. Впереди ждала очередная съёмка, очередная доза химического забытья, очередная роль в бесконечном спектакле, где Рико играл самого себя — но так долго, что уже не помнил, где заканчивается сценарий и начинается он настоящий. Одиннадцать лет. Прошло восемь лет, а он всё ещё здесь. Девушки как всегда пытались быть приятными. Актрисы для взрослых, словно состоящие из силикона и пластика, с идеальными улыбками. Они заискивающе смотрели на Рико, касались его плеч накрашенными ногтями и говорили слащавыми, приторными голосами: «Какой же ты красивый», «Нам повезло работать с тобой». Он не отвечал. Просто ждал. В этот раз сценарий был другим. Не просто откровенные позы, не просто имитация близости. БДСМ-ролик. Видео, которое ещё на стадии прочтения технического задания заставило его желудок сжаться в ледяной комок. Кожа, металл, верёвки. Крики, которые нужно было изображать убедительно. Боль, которую нужно было терпеть по-настоящему. Режиссёр объяснял мизансцены, пока гримёр обрабатывала его запястья специальным составом — чтобы следы от оков выглядели натуральнее. Они и так будут натуральными. Просто на пару тонов ярче. — Я не люблю, когда тебя накачивают, — проворчала одна из актрис, поправляя корсет. — Ты такой милашка, Рико. Без всей этой химии. Она говорила это искренне. Его уже отвели в сторону, в маленькую подсобку, пахнущую спиртом и чужим потом. На столике, накрытом стерильной салфеткой, лежал шприц. Прозрачная жидкость в тонкой игле поблёскивала в свете лампы. Дядя назвал это наградой. За прошлый матч, окончившийся очень успешно. Рико так и не смог понять, что это за вещество. Оно не вызывало сильной зависимости — по крайней мере, он не чувствовал тяги между сессиями, но эффект был мгновенным, почти пугающим и, в отличие от многих других препаратов, после него не было похмелья, ломки, даже головной боли. Только провалы в памяти. Он не помнил, что происходило прошлой ночью после укола. Вообще ничего. Словно кто-то вырезал эти часы из его жизни аккуратным, стерильным скальпелем. Дядя говорил, что это побочный эффект и между делом упоминал, что препарат обладает сильным действием афродизиака. Рико предпочитал не думать, что именно он делал под его воздействием. Медсестра — знакомая, бесстрастная женщина лет сорока — протёрла его руку спиртовой салфеткой. Холодно. Игла вошла быстро, почти безболезненно. — Минут через двадцать начнёт действовать, — сказала она ровно, убирая шприц в контейнер. — Расслабьтесь. Рико кивнул. Он уже знал этот отсчёт. Двадцать минут, чтобы почувствовать, как реальность начинает плавиться по краям. Двадцать минут, чтобы в последний раз вдохнуть — и провалиться в туман, где нет ни страха, ни стыда, ни памяти. Он вышел из подсобки и направился в гримёрку. В зеркале отражался бледный, красивый юноша, которого скоро начнут связывать. Его глаза смотрели куда-то в пустоту. Через девятнадцать минут он перестанет быть собой, а завтра утром проснётся с чистой памятью и грязным, саднящим чувством, что он потерял ещё один кусок своей жизни, который никто никогда не вернёт. Но сегодня это было почти облегчением. Потому что завтра ему предстояло проснуться в мире, где Кевин уже ушёл и этот мир нужно было встречать с ясной головой. Пусть даже ценой нескольких часов полного беспамятства. Он чувствовал, как сознание медленно уплывает — не резко, а плавно, словно его накрывают тёплым, тяжёлым одеялом. Края реальности размывались, звуки становились приглушёнными, а собственное тело вдруг перестало казаться чужим и враждебным. Впервые за сегодня мышцы расслабились, дыхание стало глубже, а где-то в груди разлилось странное, почти детское умиротворение. Рико с улыбкой — настоящей, лёгкой, не вымученной — подошёл к блондинке и обнял её за хрупкие плечи. Такие тонкие, почти изящные. Совсем не вязались с тем, что сегодня ей предстояло делать. Эти руки, сейчас лежащие на его талии, через несколько минут будут сжимать плётку и он позволит. Он всё позволит. — Хэй, Джесси, — его голос звучал мягко, с лёгкой хрипотцой, язык заплетался, но ему было всё равно. — Ты сегодня… тоже очень красиво. Слова путались. Он хотел сказать «красивая», но падежи перестали иметь значение. В этом тумане всё было просто и правильно. Джесси рассмеялась — низким, грудным смехом, от которого пахло мятой и дорогими сигаретами. Она провела пальцем по его скуле, едва касаясь, словно гладила большого, уставшего зверя. — Ты под дозой как котёнок, — промурлыкала она, и в её голосе звучало неподдельное умиление. — Пушистый, тёплый и совсем не кусаешься. Рико хотел возразить, что он вообще-то капитан и вообще-то опасен, но вместо этого только сильнее прижался к её плечу, вдыхая сладкий, приторный аромат её духов. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что это неправильно, что он не должен быть здесь, не должен так легко отпускать себя. Режиссёр что-то говорил в углу, осветители двигали софиты, готовили реквизит, а Рико стоял, обнимая женщину, которая через минуту начнёт его бить, и чувствовал себя почти счастливым. Потому что в этом наркотическом забытьи не было ни страха, ни боли, ни завтрашнего дня без Кевина. Только здесь и сейчас. Только тёплые руки и мягкий, убаюкивающий голос, называющий его котёнком. Кто-то мягко потряс его за плечи. Рико моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, но зрение оставалось замутнённым, а веки налились свинцовой тяжестью. Слова долетали до него словно сквозь толщу воды — он слышал звуки, но смысл ускользал, растворяясь в вязком тумане. — Эй, нам пора. — Голос Джесси пробивался сквозь пелену настойчиво, но мягко. Она не стала ждать, пока он придёт в себя. Её пальцы, ещё недавно такие нежные, крепко сжали его запястье, и она буквально потащила его за собой. Рико послушно переставлял ноги, чувствуя, как тело становится чужим и неподъёмным, словно налитым бетоном. Коридор плыл перед глазами, лампы на потолке оставляли длинные, расплывчатые шлейфы. Они вошли в другую комнату, и даже сквозь наркотическую пелену Рико ощутил, как изменилась атмосфера. Здесь было темнее и холоднее. Воздух пах кожей, металлом и чем-то ещё — медицинским, стерильным. Это была БДСМ-комната. Пространство оказалось небольшим, но продуманным до мелочей. Вдоль стен тянулись стеллажи с аккуратно развешанными инструментами: кнуты разных размеров и фактур, плетки, лопаточки из дерева и кожи, зажимы, цепочки. Всё блестело чистотой и располагалось с педантичной аккуратностью. В центре комнаты висели массивные кожаные качели, способные выдержать вес взрослого мужчины — ремни креплений уходили в потолок, обещая надёжность и полную неподвижность тому, кто в них окажется. Рико уже бывал здесь. Несколько раз. Каждый раз — под дозой, каждый раз — с Джесси. Она усадила его на край мягкого дивана, обитого чёрной кожей, и начала готовиться к съёмке. Её движения были уверенными, отточенными до автоматизма. Она поправляла приспособления, проверяла крепления качелей, раскладывала инструменты в нужном порядке. Рико знал её историю из обрывков разговоров, которые удавалось запомнить до того, как сознание уплывало окончательно. Джесси работала в этом жанре уже шесть лет. Для неё это было не просто работой — она искренне наслаждалась тем, что делала. В её глазах горел тот особый огонь, который бывает только у людей, нашедших своё истинное призвание. Она не притворялась, когда улыбалась, затягивая очередной узел. Не играла, когда брала в руки плётку. С ней Рико был знаком около двух лет. За это время она ни разу не позволила себе лишнего, ни разу не перешла границы, оговорённые сценарием. Она была профессионалом высочайшего класса. — Не волнуйся, малыш, — сказала она, заметив его мутный взгляд, блуждающий по комнате. — Я обо всём позабочусь. Твоя задача — просто быть красивым и кричать, когда попрошу. Она подмигнула ему, и в этом жесте не было издевки. Была странная, почти материнская забота — такая, какая только и возможна между палачом и жертвой, которые знают правила игры. Рико попытался кивнуть, но его голова просто тяжело качнулась вперёд. Джесси усмехнулась, поправила ему чёлку, упавшую на глаза, и направилась к режиссёру, чтобы обсудить последние детали.